Санаторий

Николай Гиливеря

Санаторий

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ | КРОЛИЧЬЯ НОРА

И скрылся, и смылся, и дёру он дал – храбрейший сэр Робин-смельчак…

«Монти Пайтон и Священный Грааль» (1975)

ГЛАВА 1. РАФАЭЛЬ

Если забраться на крышу многоэтажки, то панорамный вид города в это время может порадовать смотрящего своей умиротворяющей статикой. Ночные фонари ласкают призрачный взгляд жёлтым кадмием, рассыпаясь тонкой паутиной по всему пространству. Освещение в последнем бодрствующем окне выключили с четверть часа назад. Дома схоронились в безмолвной тьме, и только плеяда красных сигнальных огоньков свидетельствует о присутствии таковых.

Летние ночи буквально созданы для человека. Мало того, что прохлада компенсирует ужасы жаркого дня, погружая тело в комфортную среду, так ещё и поднимает моральный дух, но из-за комендантского часа случайных людей на улице не встретить. Даже законченный выпивоха уже мирно спит с приоткрытой форточкой в надежде на честно заработанный досуг выходного дня.

В наскоро описанном городском пейзаже появляется маленькая неувязка. Если спуститься с крыши, пройти неспешным шагом по центральной аллее, свернуть за магазин «ЭДЕМ», а затем, пройдя парковку, обогнуть детскую площадку, то у одного из жилых ульев заметится вялая суматоха.

С парковки услышится возня. Ближе к детской площадке проявится фургон белого цвета с красными лампасами. Из проёма первого этажа обнаружится намёк на зажжённый свет, просачивающийся через тончайшие нестыковки жалюзи, а у подъезда станут различимы несколько тел, которые своею кучностью образуют цельное пятно. Если же внимательно сощуриться на соседние окна, то от некоторых повеет незримым любопытством. Но давайте не отвлекаться почём зря на детали, а сосредоточимся на фрагменте ближе к центру композиции, где кутерьма достигает своего пика. На картинной плоскости показываются действующие лица.

Коротко забритыми затылками по левую и правую стороны располагаются две мужские фигуры. Над головой, что пониже, протягивается никотиновая дымка. Эти два тела невольно конструируют вертикальные границы, в которые вписываются остальные фигуранты. К левому сегменту прижимается неказистый дядя в ночнушке с плешью на макушке. Его маленькие глазёнки на толстом лице смотрят с виноватой озабоченностью, точно выпрашивая зрительного контакта у человека, которого ведёт работник, похожий на первых двух. Виновник сложившейся сцены не оказывает никакого сопротивления. Напротив, с обыденным спокойствием идёт он самостоятельно, отчего обязанность «казённого палача» заключается лишь в подстраховке.

Внешность героя имеет не последнее значение, учитывая то, как часто нам придётся сталкиваться с ним на протяжении всего повествования. Стоит изучить этого джентльмена как друга (или не самого лицеприятного родственника), чтобы затем воспроизводить в уме образ, с лёгкостью представляя его во время происходящих манипуляций.

Нашему персонажу чуть меньше сорока лет. Роста он вышел непримечательного, зато кучерявая копна чудесно подчёркивает гармоничные черты лица. Под симпатичным носом гарцуют густые усы, а пятидневная щетина на щеках и подбородке только акцентирует декоративное убранство. Печальные карие глаза вызывают доверие за счёт своей схожести с провинившейся собачонкой, которая, несмотря на запрет хозяина, таки утащила лакомство и теперь старается всем видом показать, как ей совестно. Читательский взгляд цепляется за надпись на бежевой футболке: Make like a tree and get out of here1, но можно ли по ней делать выводы о личности – покажет только время.

Когда Рафаэль равняется с соседом в пижаме, тот не упускает случая сказать:

– Друг… Ты прости сердечно. Точнее, не так, поставь себя на моё место. У меня ведь маленькие дети, работа с утра пораньше, а ты…

– О чём речь? – Подконвойный делает аккуратный шаг в сторону доносчика, хлопая мужчину по плечу. – Ты всё сделал правильно.

– Пойми, я не держу на тебя зла.

– И за это я тебя очень ценю как соседа.

Не оглядываясь, смутьян усаживается в карету, а пухляш отправляется к себе домой досматривать беспокойные сны, возвращая ночному городу молчаливую целомудренность, которая через три часа будет сдаваться, уступая место удушливой жаре.

В салоне машины не так свежо, хоть форточка боковой двери и приоткрыта. Приятно урчит исправный мотор, наполняя голову туманной безмятежностью утреннего рассвета.

До ушей Рафаэля доносятся тихие голоса санитаров. У одного из них примечательный орлиный нос и мощные челюсти. У собеседника же лицо ассоциируется с неровным овалом, который старательно нарисовал ребёнок. Сам разговор складывается ерундовый, да и нужен он в данный момент лишь для взаимной поддержки, чтобы элементарно не уснуть при исполнении.

– Вчера наслаждался игрой Ирмы Урреи2, – негромко воркует орлиный клюв.

– Это которую ты показывал на прошлых выходных?

– Её самую.

– И как она в этот раз?

– Также хороша, это ведь старинная запись.

– Ну знаешь, бывает, с каждым разом, когда фильм там пересматриваешь или песню переслушиваешь, то начинаешь замечать всё больше деталей.

– Есть такое.

– И когда после всех этих многочисленных повторов ты улавливаешь пустяки, то и сам продукт вроде как меняет к себе отношение.

– Точно.

– Так вот, послушай. Обычно подробность меняет отношение к самому контенту только в лучшую сторону. Я ни разу не слышал, чтобы новые мелочи, допустим, в фильме, наоборот, вызывали негативное отношение. Это противоречит логике.

– Соглашусь.

– Вот я и спрашиваю тебя, как Ирма управлялась с шарами в этот последний раз?

– Неизменно ловко, мой друг, как и двадцать лет назад, когда отец впервые показал мне чемпионат.

– Ничего качественно нового не заметил?

– Думаю, нет, но только потому, что видел эту игру несколько тысяч раз.

– Знаешь, это странно.

– М?

– Вот так пересматривать одно видео.

– Но ты ведь переслушиваешь любимые песни?

– Песни на то и песни, чтобы их переслушивать.

– А памятное соревнование по боулингу чем хуже?

– Там нет музыки.

– Зато есть боулинг.

На целую минуту повисает тишина, которую прерывает санитар с мягким лицом:

– Вот только знаешь в чём основное отличие?

– Ты про что?

– Про музыку и боулинг.

– …

– Ну вот, к примеру, я музыку пишу и слушаю.

– Так.

– А ты в боулинг не играешь.

– Не играю.

– Тогда зачем тебе воспроизводить эту игру бесчисленное количество раз?

– Не знаю, может, потому что там красивые женщины ловко управляются с тяжелыми шарами, а может, потому что моему отцу нравилась эта запись. Знаешь, теперь мне действительно кажется такое увлечение бессмыслицей.

– Прости, если вдруг расстроил тебя.

– Всё хорошо.

– Боулинг – красивый вид спорта.

– Да.

– Другие ведь смотрят футбол там или хоккей, хотя сами никогда в жизни не пинали мяч и клюшку не держали.

– Точно. Льда не нюхали.

– А боулинг – сложный вид спорта.

– Филигранный.

– Именно… Зрелищный.

– Очень.

– Тем более женский.

– В особенности он.

Санитары плавно впадают в сонный транс. Рафаэль ощущает их тяжелые веки, которые с каждым морганием всё дольше держат глаза под своим тонким забралом. Нужно срочно что-нибудь предпринять.

– Но как же отдельно взятая личность?

Два взора синхронно пробуждаются. Гость приподнимается на носилках.

– Вы про?.. – Орлиный нос промаргивается, параллельно вытягивая плечи подобно тому, как грифы или сипы расправляют крылья.

– Про ваш разговор.

– О спорте?

– Не совсем. Про тезис вашего товарища. А вы с ним, подмечу, согласились.

– И вы сказали?.. – Второй санитар сбрасывает пелену, заинтересовавшись разговором.

– И я сказал, что отдельно взятая личность при внимательном рассмотрении (а оно возможно только тогда, когда вы находитесь с ней в постоянном контакте) со временем начинает вызывать негативное отношение.

– Это вы так решили?

– Погодите, – орлиный нос не даёт ответить Рафаэлю на вопрос товарища. – То есть вы утверждаете, союз между мужчиной и женщиной в долгой перспективе – это путь к разрушению?

– Не я, а статистика.

– Послушайте, я знаю множество крепких семей, которые и не думают разводиться. Живут десятилетиями вместе, на их лицах сияют улыбки, и идут они рука об руку. Никакая там ваша доскональность с показателями им неведома.

– Не спорю, есть такие крепкие узы, но статистика разводов с вами в корне не согласна. Да и смотрите вы на такие семьи без возможности подробного анализа. Проще говоря, видите лицевую сторону. Большинство людей расходятся в зрелом возрасте как раз по причине этой самой детальности, так как слишком хорошо узнают друг друга. Искренность близкого человека с её бытовыми привычками и заскоками почти неизбежно будет неприятна партнёру. Причём такое чувство – негативный его оттенок – может накапливаться неосознанно, и пока существует хоть какая-то мнимая мотивация быть рядом, особенности будут игнорироваться, но в итоге пузырь иллюзий неизбежно лопнет, обнажив гноящуюся рану.

– Ваше мнение однобоко. Что бы вы тут сейчас ни говорили, но выберетесь в выходной солнечный день на улицу, и вы узрите счастливые семьи, которые просто идут в магазин за покупками или, к примеру, радуются пению коноплянки.

– Не все достигают детальности. Порою не хватает целой жизни, чтобы муж смог запомнить какого цвета глаза у благоверной, не говоря уже о более глубоких связях.

– Даже если представить, что всё так обстоит, и что ваша статистика такая мрачная, и все в ней несчастливы, то насчёт себя могу вас заверить, со своей женой я в союзе пятнадцать лет. Я изучил её повадки, знаю каждый её недостаток, как маленький, так и большой, но от этого не стал менее счастливым, чем в первый день нашего знакомства. Вот так-то!

– Как друг подзащитного, – встревает санитар с мягкими чертами, – подтверждаю вышесказанное.

– Что ваш друг счастлив – спору нет. Я ему безоговорочно верю, но он не может констатировать, что и его жена также счастлива.

В мгновение орлиные глаза гневно вспыхивают, но сгибатели пальцев и кисти вовремя спохватываются, запрещая себе праведную волю. Вслух же мужчина ничего не молвит, лишь мысленно бубнит таинственные доводы против аргументов собеседника и, опустив голову на грудь, позволяет себе, наконец, немного отдохнуть. На сцене остаётся лишь тишина с горьковатым послевкусием.

Как только железные ворота распахиваются, в сопатку ударяет лекарственный запашок. И хоть никто не посмеет сказать в лицо, что чуткий нос не смог бы в действительности уловить медикаментозный флёр (подхваченный очередным порывом лёгкого ветерка) из открытого окна, но стоит признать, сам шанс на такое «гренуйское чутьё»3 равняется всё же закономерному нулю, и только самовнушение – эта необузданная стихия, сидящая в умах от мала до велика, – не позволяет списывать подобную деталь со счетов.

Гость не без удовольствия втягивает аромат своих фантазий. Дежурная машина маневрирует по дорожному лабиринту заведения, направляясь прямиком к приёмному покою. Находясь в салоне, невозможно полностью оценить внешний вид здания, но Рафаэль отнюдь не новичок. Уж этот господин успел и в прочие разы насладиться экстерьером. Он закрывает глаза. Пустая сцена с нейтральным фоном начинает заполняться воспоминаниями. Сначала рисуются прямые по горизонтали, за ними следуют вертикали. Показывается вытянутая вширь коробка высотой в четыре этажа. Лицевой фасад красится в тёмное стекло с отблесками от софитов. Еле заметная металлоконструкция меж современной панорамой очерчивается тонкой сеткой. С боку достраивается параллелепипед, у которого имеются маленькие окошки. Первый этаж заходит вглубь за общие габариты, образуя нависание. Совокупность перечисленных свойств отсылает зрителя к Баухаусу4, создавая реминисценцию, без которой можно было и обойтись, но тогда бы наш герой оказался в недостаточно определённом пространстве, а это привело бы к нарушению фундаментального закона единства формы и содержания.

Мотор затихает. Орлиный нос дёргает сдвижную дверь. Мягколицый выходит первым. Рафаэль выбирается на свежий воздух следом. За спиной, с водительского места, до ушей доносится скрежет рации. Чёрт знает, как живые вообще приспосабливают свой слух, сплошная мистика. По вздоху орлиного носа становится понятно: покоя этой ночью не видать. Его тихий голос обращается к напарнику:

– Один справишься?

– Непременно. – Мягкое лицо переводит внимание на клиента. – Вы ведь не станете брыкаться?

– Ни в коем разе.

– Пойдёмте тогда, нас заждались. – Сопровождающий подставляет свой палец к панели электронного замка.

Рафаэль переступает порог лечебного учреждения, где холодный яркий свет создаёт иллюзию дня, оставляя сумеречный пейзаж остальным жителям, мирно видящим сны в своих уютных кроватях.

Некоторое разочарование от интерьера у искушенного зрителя может быть связано с эклектичностью, которая без предварительных ласк грубо бросается в глаза. Экстерьер, как было описано выше, имеет понятные особенности, сочетая в себе спокойствие с неким подобием уюта. Внутренние же органы пестрят стандартами, соблюдать кои обязаны все казённые заведения. О чём говорить, если, к примеру, те же частные клиники могут поиграться только с ресепшеном, разместив кожаный диван на манер английского «Оливера». В остальном дирекция строго следует букве инспекционного закона.

В холле прибывших встречает молодая сотрудница, мирно клюющая носом, то и дело вздрагивающая при любом шорохе. Она приветствует коллегу, называя его по имени Радя. Санитар ладонью прокладывает страждущему путь до скамьи, предлагая дождаться оформления. Сам же располагается у стойки, вступая с коллегой в перешептывание.

Рафаэль повинуется. Для внешнего феномена-зрителя данная фигура может представиться памятником умиротворению, застывшая в удобной позе для непродолжительного сна. В голове же разворачивается конфликт. Точнее, последнее воспоминание, связывающее Его с Ней. Вот жена мечется по комнате, собирая в дорожную сумку вещи. Глаза её тщательно избегают мужа. Он ничего ей не говорит, только взирает с ноткой безумия, словно вот-вот сорвётся, но этого не происходит. Рафаэль никогда не умел выплёскивать чувства, поэтому в воспоминаниях ему остаётся комфортная роль побитой собаки, что держится на расстоянии от хозяина-садиста, но не уходит ввиду их деконструктивной дружбы.

Анна. Как красиво её лицо. Безупречные черты, лишённые косметики, разве только губы слегка подчёркнуты бледно-алой помадой. Стройное тело с белесой кожей. У неё сложился пречудеснейший характер! Самодостаточная, не позволяющая собою помыкать. Настоящая женщина из плоти и крови.

Сейчас, в реконструкции, она видится ещё очаровательней. Долгий период жизни без её физического присутствия оставил отпечаток беспамятства, подарив сознанию возможность самостоятельно заполнить недостающие детали. Рафаэль нарочито приписывает бывшей жене чрезмерную жестокость. «Жертвой быть проще, чем признать собственные ошибки», – заявил ему доктор ещё в первое посещение. Законное утверждение, но это «проще» бывает жизненно необходимым, иначе не справиться, можно снова сорваться в бездну, и кто знает, не бесповоротно ли?

Небольшой пробел, и вот Анна уже тащит пожитки к входной двери. Её русые волосы нервно выплясывают кулебяки, подчиняясь резкому шагу. Пёс плетётся следом, поджимая хвост. Его хозяйка натягивает кроссовки. В последний раз она смотрит на своё отражение, поправляя спутавшиеся локоны. Наконец взгляд её фокусируется на муже. Примечательная деталь заключается в этом зрительном контакте, который занимает у Анны продолжительное время. Дворняжке кажется, будто пристальность мучителя призывает бедолагу к каким-то действиям. Мелькает мысль, что эта женщина полагается на резкость ситуации в надежде на то, что питомец превратится в оборотня, показав, наконец, качества, так нужные ей. Он же хоть и понимает тонкость ситуации, но остаётся неподвижным. Коннект резко обрывается. Анна потеряна навсегда. Её хрупкий, нагруженный сумками силуэт исчезает за металлической дверью, которая в последний раз раздаётся громовым ударом – так сильно хозяйка зла на своего подчинённого.

Рафаэль открывает миру влажные глаза. Перед ним возвышается девушка с ресепшена. В руках она держит компактный паспортный терминал для стандартной процедуры идентификации личности. Мужчина разворачивает левую руку тыльной стороной, предоставляя возможность считать код. Пока сотрудница бесшумно настукивает пальцами по дисплею, новоприбывший находит конвоира курящим на крыльце.

– Рафаэль 14831520?

– Он самый.

– Добро пожаловать в реабилитационную клинику имени Казимира.

– Благодарю.

– Время позднее, врач сможет принять только завтра днём. Сейчас вас отведут в палату, где вы сможете отдохнуть.

– Звучит отлично.

Хостес идёт за своё рабочее место. К этому моменту с перекура возвращается Родион. В приёмной начинает разить махоркой, имеющей, в отличие от своих качественных собратьев, характерный аромат застоявшейся гари.

– Поднимайтесь, уважаемый, провожу до ваших покоев.

Визитёр боится оказаться в корпусе для буйных, учитывая прошлые намёки врача на то, что повторяющиеся случаи агрессии способствуют переводу голубчиков на новый уровень борьбы с недугом, но когда сопровождающий нажимает кнопку четвёртого этажа, от сердца моментально отлегает.

Тусклый коридор. За стойкой в середине «кишки» мирно дремлет дежурная, а по бокам натыканы узкие проёмы. Чётные комнаты по левую руку имеют небольшие, но вполне симпатичные окна, а вот в нечётных установлены лишь имитационные экраны. Подобной странности удивляться не стоит. Всему виной непродуманное зонирование архитектором, которому пришлось в спешке выполнять выигранный тендер.

Когда тени равняются с дежурной стойкой, санитар самостоятельно оформляет приём в регистрационном компьютере, избавляя медсестру от вынужденного пробуждения.

Номер тридцать четыре. В застоявшемся безмолвии раздаётся щёлк отворившейся двери. Оставшись наедине с собой в этом пусть скромном, но убранстве, Рафаэль чувствует покорность ночи. В один миг его тело становится тяжелым. Тревоги уходят. Он игнорирует больничную форму, которая лежит у подножья кровати. Сил хватает только на то, чтобы содрать с себя обувь, распахнуть шире створку, а после уподобиться оползню, приятно соприкоснувшись с пружинистой поверхностью. Пациент не позволяет себе моментально уснуть. Хочется ещё немного насладиться этим состоянием; этим предвкушением долгожданного отдыха. Уже сквозь поволоку до его ушей доносится голос, декламирующий неизвестные строки:

Конец рокировки, начало посадки,

смерзаются в хлопья ночные осадки,

на доски закусочной льётся какао —

коробочка спичек с анализом кала.

Ах, вольному воля – отныне хоть пой ты,

хоть слушайся, если положено, старших.

По снегу летят длиннополые польта

сперва отстающих, а позже отставших5.

Утро в подобных местах всегда наполнено необъяснимым спокойствием. Словно попадаешь в родительский дом: мама проснулась пораньше, стоит у плиты в переднике, стряпая завтрак, а отец сидит с газетой в руках, похлёбывая кофе. И никуда, а самое главное, незачем торопиться. Скучные обязанности взрослого на время оставляют в покое. Можно лежать с закрытыми глазами, пытаясь вспомнить сон, затем лениво перекатиться на другой бок. Косые линии солнечных лучей удачно промахнутся, не задев лица, только ноги приятно нагреются, а комната преобразится в завораживающий калейдоскоп.

Рафаэль всё ещё хранит видение. Перед ним открывался край света, походивший на неудачную работу начинающего художника-сюрреалиста. Угловатый берег застилала трава, отдавая холодными оттенками, точно наступила поздняя осень, а за чертой этих грубых лезвий бушевал океан. Он также помнил о своей неизвестной спутнице, чей лик скрывался подобием башлыка. Последующим кадром из ниоткуда выросла фигура старухи, которая взяла девушку под руку и со словами: «Сейчас начнётся отлив», ступила вместе с ней за пределы суши. Под их ногами вода начала расступаться, будто шли эти силуэты на гору Синай6.

В дверь учтиво стучат. Показывается белокурая головка медсестры. Губы её горят вызывающим красным, подобно особам с плакатов семидесятых годов позапрошлого века. Подопечный не видел лица ночной дежурной, но запомнил тёмный оттенок волос. Значит, утренняя смена, хотя рокировка по плану совершается после обеда. На бейджике игривым шрифтом со знакомыми завитушками красуется имя Лили, а чуть ниже рябит неразборчивая надпись с указанной должностью.

– Доброе утро. Начинается…

– Завтрак. Благодарю. Здравствуйте, Лили.

– Вы прибыли ночью, моя сменщица не успела вас проинструктировать, вот я и решила зайти.

– Боюсь, инструктаж для меня излишен. Я тут… погодите, шестой раз? – Рафаэль сжимает в руках больничную одежду, усердно изучая ворот хирургички.

– Сейчас. – Лили утыкается в экран. – Тринадцатый.

– М?

– Я говорю, вам наставления действительно за ненадобностью. Больше не смею отвлекать. Как переоденетесь…

– Погодите. Я хоть и знаю ответ, но всё же… Это обязательно надевать? – Мужчина с вялым видом приподнимает сложенный квадрат робы.

– Правила клиники не изменились.

– И ещё вопрос: ваш внешний вид…

– А что не так с моим внешним видом?

– Вы выглядите кинематографично.

– Какой вы внимательный, но где вопрос?

– Вы начинающая актриса?

– Скажем так, работаю на полставки. Вроде небольшого театра… С утра на улицах пробки, не успела смыть макияж. Вот вы меня отпустите, и я тут же займусь упущением.

Визуально столовая ничуть не поменялась, только разве маляры обновили краску стен. Зато рацион значительно расширился. Теперь на завтрак можно взять не только овсянку на молоке или собрать полезные бутерброды из обиходных овощей, но и ухватить кусок курицы с макаронами да лёгкий суп с галушками. Нынешнее кушанье способно соперничать с щедрым бранчем. Также на стойке с напитками появился кофе разного помола.

Рафаэль варганит стандартный набор. На раздельный поднос накладывает кашу с двумя кусочками хлеба, а в кружке химичит порошковый арабик с сахаром, отказавшись от приевшегося чая. Пока его пищеварительная система принимает дары, память воскрешает образ произведения одной из выпускниц художественной академии. Каждый год наш условно окрещённый протагонист приглашается школьным другом Феодором на защиту дипломов. Последний занимает в заведении должность завхоза, пользуясь по выходным благами мастерских в личных творческих целях. Также он эксплуатирует негласное право приглашать людей на различные мероприятия, к примеру, на сезонные просмотры и, в частности, на closed performances. На одном из таких закрытых показов была представлена работа неказистой девчушки. Височные доли не подкидывают её имени, но отчётливо выдают номер выступления – одиннадцать. Холст представлял из себя полотно два на два метра, сюжетом отсылая зрителя к «Тайной вечере».

Двенадцать деформированных веток беспорядочно раскинулись на плоскости, подражая щепкам от ствола, в который попала карающая молния. Фон заполнен муравой после дождя. Где-то между листьев торчат края капиталистической валюты, а на дальнем плане маячит обгоревший огрызок некогда навьего дерева с распростёртыми отростками. Вот и сейчас Рафаэль наблюдает за дюжиной тел, собравшихся за столом впереди. Завсегдатаи общаются наперебой, из-за чего нарушается симметрия классицизма, выражающаяся в телесных поворотах. Седой дядька с плешью жонглирует локтями, активно втолковывая собеседнику очередную чепуху. Женщина, сидящая за слушающим, общается сразу с тремя тётками, которые изредка вплетают в её тихую исповедь замечания. И если первую группу завтракающих можно представить буквой A из словаря азбуки Морзе, то следующий нервный юноша, торчащий чуть поодаль от остальных (но на одной с ними линии), выглядит как Е7. Оставшаяся пятёрка расположилась спиной, с небольшим смещением от противоположной связки в правую сторону, занимаясь менее энергичными обсуждениями, но сохраняя композиционный разброс. Эта живая картина, конечно, не вписывается в обрисованные квадратные метры, формат ближе к оригиналу эпохи Возрождения, но схожесть с современником налицо. «И как бы прогресс ни уходил далеко вперёд – ограниченность сюжетов, над которыми размышляет человек, навсегда останется таковой. Меняются лишь материал да сторона подхода к вопросу, не более», – думает наш герой, заталкивая последнюю ложку в рот и, не дожидаясь, пока пища окажется в желудке, затапливает её остатками кофе, создавая во рту кашу.

Утренней прогулке был дан решительный отказ в пользу дуракаваляния на койке. Из тумбочки извлекается небольшой смарт-пульт. В папке Библиотека Рафаэль выбирает заслушанную до дыр аудиокнигу. Прокуренный женский голос начинает вещать: