Человек с мешком

– Юра, зачем ты здесь? – тихо спросила Илонка, сделав несколько шагов навстречу. – Ты хоть понимаешь, что наделал?

Но что ещё ему оставалось?

Остаток дня Мишка с Илонкой показывали ему окрестности и Гнездо, как местные обитатели называли ветхое строение, и постепенно вводили его в курс дела. А дела здесь обстояли не очень. За видимым благополучием их жизни скрывалась невозможность покинуть это место и, что самое скверное – дети иногда погибали.

Друзья рассказали Мотылёву о загадочных чудовищах из окрестного леса, что выходили по ночам, когда стояла полная луна. Их никто никогда не видел, но все слышали, как они скребутся в старую каменную кладку и дышат под окнами. Умерших находили в комнатах без видимых повреждений, но в их глазах навсегда отпечатывался ужас.

Хоронили ребят у ручья за старой мельницей, где земля с лёгкостью поддавалась лопате. У всех смертей было ещё нечто общее – на утро окна в таких комнатах оказывались распахнутыми настежь. Янка – старейшая из всех обитателей Гнезда даже сделала предупреждающие надписи в каждом помещении. Прямо на стенах под узкими подоконниками ярко-красной краской она аккуратно вывела: «Не открывай окно! Что бы ни случилось!»

На окне в комнате, которую ребята отвели Юрию, была сломана задвижка. Закрывалось оно простой киянкой, продетой в ручки-скобы. Чтобы деревянный молоток не выпал, его закрепляли резинкой для волос. «Нужно задвижку наладить, – подумал Мотылёв. – А то как-то легкомысленно выглядит».

Внутри Гнезда повсюду были балочные потолки с открытыми наружу пыльными стропилами. Когда-то их хорошо декорировали, но сейчас былая роскошь рассыпалась на глазах. Стены были облицованы деревом, либо закрыты выцветшими гобеленами. Мебель напоминала готику: высокие двустворчатые шкафы, буфеты на высоких ножках, высокие спинки стульев и кроватей, похожие на старые крепости и соборы. У единственного входа под самым потолком была рельефная надпись «Non plus ultra», прям как на Геркулесовых столбах. Латынь, гляди-ка ты. Какая-то заколдованная Италия или что?

Никто из детей не помнил, как они здесь оказались. О жизни до Гнезда у них оставались лишь смутные обрывочные воспоминания. Только пухлая неуклюжая Янка считала, что успела побыть взрослой, но ей никто не верил. Она была самой тихой из детей. Грустные глаза почти без бровей. Две рыжие косички в каральку и выцветшие бантики.

Здесь каждый ребёнок имел свои обязанности. Одни ловили рыбу, ходили в лес за ягодами и грибами, собирали хворост, другие трудились на огороде в небольшом дворике, третьи поддерживали чистоту и порядок. Предположив, что в лесу можно было бы наловить дичи для жаркого или насобирать яиц из птичьих гнёзд, Юрий вызвал у ребят большое смущение:

– Не, жалко их, – замотал головой белобрысый Тришка. – Нехорошо как-то получается.

– А рыба? – удивился Мотылёв.

– Ну это совсем другое, – деловито махнул рукой лопоухий Яшка, его закадычный товарищ.

«Вот сроду не постился, а придётся, видимо», – удручённо подумал Юрий и больше эту тему не поднимал.

Купаться в тёплой речке дни напролёт было одно удовольствие. Девочки любили собирать цветы и плести венки. Иногда, подкравшись к какому-нибудь мальчишке, они надевали ему цветочную корону и убегали врассыпную. Жертва недовольно ворчала, озираясь: не видел ли кто из пацанов такого позора. Юрий блаженно улыбался, наблюдая за ребятами. Казалось, он попал на заслуженный отдых после долгих лет отчаянных попыток найти своё место под солнцем.

Но вскоре ему стало понятно, что каждый новый день был словно тень дня вчерашнего – безмятежен и короток, пока не опускалась тьма. Время словно замерло здесь, в стране вечного детства, располагая к поиску развлечений. Тогда Мотылёв начал изо всех сил сопротивляться дрёме, каждое утро заставляя себя искать выход из обиталища потерянных детей, несмотря на дружные уверения в бесполезности затеи.

«Возможно, у меня получится, ведь я единственный взрослый тут», – думалось ему. Но всякий раз, когда Юрий достигал невидимого предела, равного примерно полутора тысячам шагов, он внезапно появлялся прямо перед Гнездом. Это место точно было заколдованным. Похоже, ребята правы. Отсюда действительно не было выхода. По крайней мере, явного.

– Прямо как Алиса топчусь здесь! – сердился Юрий. – Спасатель Мара… то есть, Малибу, дери тебя за ногу! Сперва плавать научись, потом в воду лезь!

Вечером все вместе собирались для игр. Их были сотни! Каким-то необъяснимым образом ребята знали все-превсе традиционные детские забавы мира – от «Агалматы» до «Я вижу». И только одна игра неизменно повторялась изо дня в день, завершая время потехи – «Учелли».

Перед её началом каждый мазал себе лоб и щёки сажей из каминного очага, затем водящий садился на землю и закрывал глаза ладошками. Остальные водили вокруг него хоровод и пели:

Птички в клетке, встаньте в круг,

Но не улетайте.

Если вдруг умрёт ваш друг –

Без него играйте.

В чаще леса – детский дом:

Птички, чао-чао!

Ворон кружит над гнездом –

Страшный Барабао.

Живодёра провести –

Не проста задача.

Чтобы ноги унести,

Всем нужна удача.

Ты лицо своё умой

Сажею печною.

Кто же, кто же за тобой,

Прямо за спиною?

На последней строчке хоровод останавливался, и водящий должен был угадать того, кто оказывался сзади. Юрий пачкать лицо отказался.

– Для чего нужна сажа? – спросил он у тихой Илонки.

– Не знаю, но такие правила игры, – сказала она.

– Нельзя разве поменять правила? – удивился Мотылёв. – Кому охота ходить чумазым? И что ещё за Баобабо?

– Кто-то вроде Буки, наверное, – грустно пожала Илонка плечами. – Кто-то плохой. А если правила поменять, это уже совсем другая игра будет. Скажи, а ты помнишь, как выглядит моя мама?

– Ну, она такая… я… это, ну… – взъерошил Юрий волосы.

– И я не помню. И Миша свою позабыл.

– Я что-нибудь обязательно придумаю, – прошептал Мотылёв.

Илонка молча стояла, опустив голову, лишь пальцы её судорожно сжались на мгновение. В груди как-то страшно защемило, казалось, что весь воздух здесь пропитался безнадёгой. Юрий опустился перед Илонкой на корточки, положив ей руки на плечи и слегка встряхнув:

– Ты слышишь? Я вытащу всех нас отсюда! Обязательно!

– А получится? – сглотнула Илонка ком в горле. – Нам пора в дом, оставаться снаружи опасно.

Спал Мотылёв плохо, всё время прислушивался к каждому звуку за окном и размышлял о тайне печной сажи и этого Бабао… Барабао. Гугл помочь ничем не мог – сотовая связь тут отсутствовала.

Глава седьмая

Шли дни. Много дней. Мотылёв даже сбросил немного лишнего веса – на рыбе и всякой траве больно не разжиреешь. Джинсы зачем-то немного вытянулись, и их пришлось подвернуть. Сплетя из ивовых прутьев ловушку, он избавил Пьера от необходимости копать червей и просиживать по полдня с удочкой. Ставишь вечером импровизированную морду – утром в ней уже полно крупной рыбы, а мелочь преспокойно уплывает по своим юным рыбьим делам.

Заниматься собирательством было скучно, и Юрий нашёл себя в делах огородных. Смастерив из глины, которой было полно на речном склоне, нечто вроде горшка и набив его сеном, он сперва устроил ловушку для уховёрток, прятавшихся там от дневного зноя. Потом, вспомнив, что двухвостые чудища поедают тлю, оставил их в покое. В подвале Гнезда обнаружилось полно ржавой проволоки, из которой удалось сплести сетку, которая оказалась неплохой защитой для грядок – птицы постоянно прилетали на огород, чтобы полакомиться червяками пожирнее. Такая охота оборачивалась тем, что часто вся земля была разворочена, и растения от этого страдали. Теперь же птицы лишились лёгкой добычи и недовольно глазели на виновника их неприятностей, сидя на яблоневых ветвях.

– Вот и фиг вам, – сердито бормотал Мотылёв. – Паситесь в каком-нибудь другом месте.

Раскрашенные в красный цвет мелкие камушки он рассыпал по земляничным рядам, когда ягода только-только появилась и была ещё совсем маленькая и зелёная. Птахи вскоре поняли, что клевать тут абсолютно нечего, и когда земляника поспела, равнодушно глазели по сторонам. Рыбий жир сгодился не только для ночных светильников – обмазанные им стволы садовых деревьев потеряли для зайцев свою привлекательность с гастрономической точки зрения. Кротовые норы Юрий увенчал вырезанными из дерева трещотками. Ветер то и дело приводил их в движение, и потревоженным вибрацией кротам пришлось искать себе новый дом за пределами огорода.

Занимаясь садовыми делами, Мотылёв не забывал присматриваться к ребятам и даже начертил для себя табличку-список, куда вносил все свои наблюдения.

Умная и сдержанная Мира внешне была один в один Галя из советского мультфильма про Чебурашку. Она вела всё хозяйство в Гнезде, зорко следя за тем, чтобы всё и всегда было идеально. Часто ей хватало одного укоряющего взгляда, чтобы призвать к порядку кого угодно. В результате одежда ребят всегда была чистой, еда – безупречной, дом блистал чистотой, и пауки с мышами давным-давно покинули Гнездо, поняв, что тут им ничего не перепадёт. Не девочка, а просто Мэри Поппинс какая-то. Наверняка в школе она была круглой отличницей.

Из-за особенностей строения лица рот Виты казался непропорционально широким, хоть и симпатичным. Это делало её немного похожей на Энн Хэтэуэй. Характер Вита имела строптивый и ядовитый, с Мирой она старалась пересекаться пореже, предпочитая работу в огороде. Девочке нравилось, что Юрий не вмешивался в её дела и не отпускал никаких замечаний, даже если она нарочно делала что-то не так. Стоило Мире появиться на участке, как Вита, уперев руки в бока, прекращала всякую деятельность и не сводила с неё больших коньячно-карих глаз. Вид у неё при этом был такой, как будто она выпила стакан рыбьего жира. Притворяясь, что ничего такого не замечает, Мира молча набирала нужные овощи в большую корзину и так же молча возвращалась в дом.

Янка хоть и вела себя порой нарочито грубовато, но глубоко внутри оказалась весьма деликатной, ранимой и справедливой девочкой. Любила стихи и, возможно, сама их писала, но этого Мотылёв не видел. Большую часть дня она проводила в одиноких раздумьях.

Трудолюбивый Тимка никогда не скучал. С утра до вечера он пилил, строгал и чинил всё, что требовало ремонта. Благодаря ему старая мебель всегда выглядела как новенькая, а винтовые лестницы не знали скрипа. Невысокого роста, с круглой стриженой головой, этот малец был похож на Колобка. Только в сказке Колобок постоянно уходил от кого-нибудь, а Тимка наоборот – всегда появлялся там, где требовались его золотые руки.

Нескладный худенький Пьер чем-то напоминал вылупившегося цыплёнка. Он умел подражать пению птиц и часто пересвистывался с ними. Теперь, когда у него появилась куча свободного времени, мальчишка присоединился к девчонкам, помогая им с делами и читая юмористические стишки собственного сочинения. Он умел слушать, и вскоре стал их любимцем.

У Клары были веснушки, короткая стрижка и красивая ослепительная улыбка. Она немного заикалась, разводила голубей к большому неудовольствию Виты и умела оглушительно свистеть. В подвижных играх Клара давала фору любому мальчишке и постоянно влюблялась в каждого из них поочерёдно, о чём знали все, но вслух об этом не говорили: дралась она отменно.

Круглолицая Анжелка всегда переживала любую чужую беду, как свою собственную. Тихая и скромная, с золотой косой вокруг головы, она словно светила отражённым светом солнца, когда ей удавалось позаботиться о ком бы то ни было. Анжелка очень любила игрушки, в особенности, различные фигурки, которые для неё мастерил из глины добродушный здоровяк Ник, всегда растрёпанный, будто медведь. По раздельности их видели редко. В основном эта парочка ходила в лес за хворостом, грибами и всякими травами. К Кларе Анжелка относилась настороженно несмотря на то, что Ник других девчонок в упор не замечал. Юрий, которому в школе часто доставалось от хулиганов, почувствовал за внешней мягкостью мальчишки взведённую пружину. Заметь он подростком такого на улице, предпочёл бы переждать в магазине, пока тот пройдёт мимо.

У Яшки на русой макушке был непослушный вихор, который он постоянно смачивал водой, чтобы не торчал. Но стоило тому немного просохнуть, он вздымался, словно султан на французском кивере. Яшка был непоседой, и у него никак не получалось заниматься каким-то одним делом: начиная одно, он вскоре бросал его и хватался за другое. Мальчуган фонтанировал идеями, которые доводил до ума неторопливый и основательный Тришка – тому было жалко затраченных усилий друга, о котором он всегда заботился. Горбоносый мальчуган не чувствовал боли, отчего часто прикусывал язык, получал ожоги, порезы и ушибы, не замечая причинённого вреда. За Тришкой приглядывала Янка, но Мотылёв решил, что его пара глаз не помешает. Мало ли что может произойти.

Черноволосую девочку все звали почему-то Белкой. У Белки была длинная лебединая шея и гордая осанка балерины. Внешность она имела невзрачную, но вела себя так, будто ей сама Клеопатра в подмётки не годилась. Смуглая Дилька, её подружка, всё время болтала без умолку, то и дело, переспрашивая: «Нет, ну ты меня вообще слушаешь или нет?» На это Белка нарочито громко повторяла её последнюю фразу, слово в слово, и Дилька, успокоившись, продолжала тараторить дальше. Её лицо было настолько пластичным и богатым мимикой, что ей удалась бы абсолютно любая роль, играй она в театре.

От Борьки-молчуна можно было по нескольку дней не дождаться слова, как будто он копил их на особый случай. Некоторые девчонки называли его «Бориска-Барбариска», тщетно пытаясь спровоцировать хотя бы на какой-то диалог. Отказываясь от участия в разговорах и дискуссиях, он лишь кивал или отрицательно мотал головой. Максимум – позволял себе хмыкнуть, очевидно, считая это верхом болтливости. Мишка рассказывал, что последний раз Борька говорил, когда водил в игре про птичек: «Там же имя нужно назвать, а не башкой крутить. А он не угадал ни разу за всю игру. Ну, то есть, ему пришлось называть наши имена миллион раз. Наболтался так, что ему до старости хватит». Впрочем, нелюдимым Борька не был, и с удовольствием проводил время среди других ребят. Близко посаженные, слегка на выкате, глаза делали его похожим на грустного медленного лори, которому не дали угощение.