Человек с мешком

Сергей Адодин

Человек с мешком

Повесть.

Иван остановился перед Горынычем и сам

тоже долго и внимательно смотрел на него.

– Шпана, – сказал Иван. – Я тебя сам съем.

В.М. Шукшин

Глава первая

Юрий Мотылёв сидел перед ноутбуком, глядя сквозь чистое поле текстового документа с мигающим курсором. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. За окном догорал октябрь, а подписывать в печать нужно будет уже весной. Издатель не побеспокоит ещё только пару месяцев, но дельные мысли так и не приходили, хоть и лежал немым упрёком перед глазами распечатанный план будущего «Мира наоборот».

Главный герой повести, серафим, тяжело переживает свою беспомощность после великой катастрофы, в результате которой всё перевернулось с ног на голову. Большая часть небесного воинства перешла на сторону вернувшего себе имя Люцифера, а несогласных заточили в плоть и выслали на Землю. Все люди погибли, но их души, по большей части, подчинились тьме и заняли своё место в новом вселенском порядке. Теперь они – суровые стражи планеты, надсмотрщики и экзекуторы. Бог со своими угодниками находился где-то в недосягаемом месте. Вот только где? На этот вопрос Мотылёв ответа пока не знал и ещё не придумал, что за катастрофа такая случилась и как это увязать с идеей Божьего всемогущества. Вывернуть так, что всё дело – в свободе воли? Может ли Господь сотворить такой камень, поднять который Ему окажется не под силу? А если этот камень – личность? Выберет Бога – камень поднят. Не выберет – останется лежать. Безмолвная планета, как у Льюиса, заблокированная сторонниками тьмы. Как прорвать эту блокаду и воссоединиться с Создателем? А ещё для ангелов остаётся нерешённое дело – достучаться до людей. А то и до ангелов падших, хотя, в этой реальности падшими считаются именно поборники владычества Творца во всей Вселенной…

Нехороший мир, жуткий. Но, хотя бы, с надеждой на свободу и любовь, а не как у Марлона Джеймса в его «Семи убийствах» под регги Боба Марли. Та книга покоробила Юрия своей безжалостностью к читателю, хоть и полностью оправдала «Букера», полученного автором на той неделе.

Но каким бы ни был лор «Мира наоборот», а дальше изложенной издателю идеи, дело с мёртвой точки не сдвигалось. Так и просидел Мотылёв за столом последнюю неделю, временами проверяя банковское приложение – вдруг на карту капнула денежка с электронных изданий предыдущих книг. И всё мялся: не попытать ли счастья, устроившись журналистом? Уж там, поди, нет творческих мук. Получай себе бестолковые задания от редактора, да лей воду во славу Посейдона. Пусть неинтересно, зато есть зарплата и премиальные. Вот только придётся прогибаться под начальство, а с начальством Юрий ладил плохо.

Взять, к примеру, его последнее место работы – педуниверситет, где он вымучивал историю русской литературы. Египетские боги! Все эти вечные придирки деканата, нескончаемые головомойки от завкафедрой, ленивые студенты, угрожающие жалобами, если не поставишь пятёрку… И ведь жаловались! А за что ставить, если многие мало того, что пропускали лекции, так ещё и на зачётах обнаруживали огромные пробелы в знаниях? Самые способные из них путали Глеба Успенского с Эдуардом и Михаилом, а Николая Некрасова с Андреем – автором «Приключений капитана Врунгеля». Впрочем, за одно только знание этих имён уже можно смело ставить выше двойки. Спортсмены же буквально читали по слогам, и, если вообще не спали на занятиях, следили за текстом при помощи линейки. Линейки, дорогие граждане! Но только попробуй поставить тройку! Хоть с бубном пляши перед студентами, а читать они не желают. Не заинтересуешь их ни красивейшим слогом Тургенева, ни своеобразной манерой выражения мысли Чехова и его сотворчеством с читателем. Да каким таким сотворчеством? Напрягаться же надо, думать. Вот если б сюжет навороченный, да от Тарантино, тогда да, возможно. Сидят болванчиками, скучают, да обмениваются мемами. А пресловутому начальству лишь бы успеваемость держалась на высоте, потому как смена ректоров, рейтинг вуза, сокращения и вопросы финансирования – всё это куда важнее, чем то, что студенты выпускаются пустоголовыми. В итоге контракт со строптивцем, который за обещанную пятилетку так и не написал свой диссер, не продлили, и он остался без работы. Скотство…

Мотылёв поморщился, глядя на захламлённый стол. Бумажки, флешки, наушники, распечатанные письма, стопки книг, утренний аспирин, кости сушёной камбалы, открывалка и пивные крышки немым укором призывали к уборке.

– А вас никто и не спрашивал, – буркнул Юрий, скребя колючий подбородок. – Валяйтесь молча. Но кости, всё же, смахнул в ладонь и отнёс на кухню-свинарник.

– Президент Сирии Башар Асад совершил необъявленный визит в Москву, во время которого… – донеслось сверху. Это глухая бабка этажом выше опять врубила телек на всю катушку.

– Можно подумать, кому-то это не резиново, – проворчал он, постучав по батарее ножом. Вымыть бы тарелку из-под гречневой каши, пока не засохла, но это успеется. Холодильник дохнул безнадёгой – пиво было допито ещё вчера.

– Змеиное молоко! – выругался Мотылёв, бухнул в кипяток дешёвого кофе прямо из банки и какое-то время дул на скорбное пойло, уныло созерцая домашнюю разруху. Хотелось что-то сделать и гордо сказать миру – видишь, какой я? Над обеденным столом висела шикарная венецианская полумаска чёрного цвета. На её лбу, словно фурункул, алело пятно. Юрий попытался вспомнить, кто ему её подарил, затем примерил на себя личину и какое-то время смотрел сквозь глазные прорези на новенькую репродукцию картины Крысолова в арлекинском костюме.

«Всегда платите ведьмакам и гамельнским флейтистам», – сделал он глубокомысленный вывод, вернулся со скорбным пойлом к ноутбуку, но отвлёкся на разбор папки с фотографиями. Пора уже выбрать что-то новое для местночтимого журнала, где традиционно печатались все члены областного объединения Союза писателей: от пары-тройки хороших до всех остальных. Сам Мотылёв причислял себя к хорошим. Ведь он издавался не за собственные или спонсорские средства, а имел контракт с неплохим издательством. Двадцатитысячные тиражи считались более, чем приличным достижением, поскольку даже сам Хулиган-Сорокан, как звала его за глаза писательская братия, печатал на деньги организации не больше тысячи загубленных экземпляров, которые затем раздавал всем желающим и не очень. Филипп Рудольфович слог имел вязкий и эпилептический, как у Достоевского, но глубиной последнего председатель прихвастнуть никак не мог. Сюжеты немногочисленных рассказов и трёх повестей и вовсе носили неприкрытый характер художественного заимствования. Поговаривали даже, что в своё время место председателя скучный Бригель получил только благодаря двоюродному брату – важной министерской шишке.

Близилось очередное переизбрание, и Юрий иногда мечтал попасть на это насиженное место, но за него бы проголосовал разве что посредственный поэт Веня Лелин со своей зазнобой Беатрисой Тишечкиной, тихой девицей, под стать фамилии, недавно принятой в ряды Союза. Её сказки были неплохи, напоминая своим выспренним стилем Телешова, а доходчивыми художественными приёмами – Мамина-Сибиряка. Один только Веня относился к эксцентричному тридцативосьмилетнему писателю с теплотой. Остальные же с тех пор, как недавний «подающий надежды молодой человек» стал издавать одну книгу за другой, надулись и за спиной считали его высокомерной выскочкой.

Разбирая завалы жёсткого диска, Мотылёв наткнулся на папку с отсканированными фотографиями из детского альбома, с которым так и не захотели расставаться родители. Все сканы заставили его счастливо улыбаться. Кроме одного. На нём была запечатлена старшая группа детского сада «Родничок». Сам Юрка, одетый в кофточку с забавной обезьянкой, с хитрым прищуром обнимал за плечи голубоглазую Илонку Огнёву, обладательницу двух коротких косичек. Рядом сидел на корточках расстроенный Мишка Петрусёв, обиженный на Юрку из-за Илонки. Надув губы, он смотрел не в объектив, а куда-то в сторону.

Мотылёв засопел. Мишка и Илонка погибли по нелепой случайности, утонув в реке на даче у Илонкиных родителей. Петрусёвы и Огнёвы дружили между собой, и в тот роковой весенний день отмечали чей-то день рождения. Дети сначала играли на виду, а потом пропали. Хватившись, родители прочесали окрестности и опросили соседей. Кто-то видел, как Илона и Миша, нарушив запрет, шли в сторону речки с жестяным красным ведёрком. Само ведёрко нашли среди спутанных корней ясеня над обвалом невысокого берега. А ребят – нет. Тел милиция так и не нашла, но надежды, что дети выжили после падения в ледяную воду, не было. Для воспитанников детского сада случившееся стало потрясением. Для Юрки – горем, невосполнимой потерей двух друзей. Они снились ему каждую ночь – всегда вместе, и никогда по отдельности. В этих снах Мотылёв снова становился маленьким, и погружался в детство, наполненное солнечным светом, бабочками и беззаботными играми с Илонкой и Мишкой. Сны ни разу не повторялись, и не содержали моментов из прошлого. Таким образом, его друзья как бы продолжали жить полноценной жизнью и терпеливо дожидались, когда Юрка-затейник снова придёт к ним. И он последнее время наскоро пролистывал очередной пустой день лишь затем, чтобы дождаться ночи.

Внезапно ощутив усталость от мерцания монитора, Юрий тихо продекламировал:

– Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?

После чего прилёг на засаленный диван и, поглазев какое-то время на старинные часы в виде домика с башенкой, провалился в сон.

Глава вторая

Мощные столбы берёз напоминали древних замерших великанов, притворившихся деревьями. Казалось, они наблюдают за ним и оценивают, стоит ли посвящать несмышлёного мальчишку в свою тайну. Стылый ветер слегка тронул ветви, пока ещё лишённые листвы, и те чуть вздохнули, покачнувшись.

«Почему они вздыхают? Будто кто-то шепчет» – удивился, было, Юрка, но потом всё понял, увидев висящее на сломанной ветке красное ведёрко. В него из небольшой ранки в стволе сочился, капля за каплей, сок, стекая по щепке. Юрке стало жалко берёзу, и он вынул обломок, отбросив его в сторону. Сок продолжал выступать из глубокого пореза. Чем же залепить его? Рука нащупала в кармане болоньевой куртки пластики жвачки. Любимая апельсиновая. Разжевав сразу три, Юрка отыскал выброшенную щепку, сломал пополам и вставил внутрь ранки, после чего с некоторым сожалением залепил жвачкой, ведь она всё ещё была сладкой.

Великаны одобрительно затрещали. Отступив на шаг, Юрка задрал голову и сказал им:

– Не беспокойтесь, я никому вас не выдам.

Услыхав сзади шаги, он обернулся и увидел Илонку с Мишкой. Илонка была вся красная. Так случалось, когда она спорила с кем-либо. Её хорошенькую головку украшала белая вязаная шапочка с помпончиком. Юрке он нравился, а Илонка почему-то его стеснялась.

– Здорово, Юрка! – сказал Мишка, играя складным ножиком, который подарил ему дядька, вернувшийся недавно с армии. – Ты зачем всю мою кострукцию сломал?

– Конструкцию, – поправил Юрка. – Просто деревья… им, ну…

Затем он бросил быстрый взгляд на берёзы, вспомнил своё обещание и добавил:

– Да тут уже много сока. На всех хватит.

И в доказательство предъявил ведёрко, где было чуть больше половины. Мишка скорчил кислую мину, но ничего не сказал.

– Юра, ты где был? – тихо спросила Илонка. – Я думала, ты раньше придёшь.

Пока Юрка обдумывал, что ответить в своё оправдание, Мишка осмотрел берёзу, понюхал залепленную ранку и сказал:

– Про жувачку это ты здорово придумал, но свечка лучше.

– Ага, свечка! А где я тебе её возьму? Да и на холоде она твёрдая и не лепится! – ответил Юрка.

– А вот и лепится! – заспорил Мишка.

– Давайте лучше сок пробовать, – остановила Илонка мальчишек.

– Холодный, простудишься ещё, – хмуро буркнул Юрка.

– Ты как моя мама, – усмехнулся Мишка, подбрасывая ножик в руке, – она тоже всё время так говорит, а сам вообще без варежек ходишь.

– Да? А кто их потерял? Сам же их и посеял! – возмутился Юрка.

– Я же их за резинку повесил на забор, пока ты снежки лепил. Я не виноват, что ты про них забыл, – нахмурился друг.

И тут появился этот дядька. Не старый, не более двадцати, одетый в модную «Монтану». В шарфе, повязанном как галстук, без шапки. Его светлые волосы были зачёсаны назад. Дядька вышел из-за той самой берёзы, которую только что вылечил Юрка.

– Приветствую вас, молодые люди! – произнёс он до тошноты приятным голосом.

– Здрасьте! – сказали Илонка с Мишкой.

– А Вы кто? – поинтересовался Юрка.

– Моя фамилия Францов. А зовут меня Львом. У меня тут дача недалеко, – он махнул рукой в сторону, – сразу после Огнёвых и Петрусёвых.

– Это наши родители! – сообщила Илонка, поправив шапочку. Мишка важно кивнул.

– Так мы соседи! – обрадовался парень. – Дайте-ка угадаю… Вас, сеньорита, зовут Илоной, а Вас, мой юный кабальеро, зовут Михаилом, верно?

– Ага! – сказал Мишка. – А кто это – Кавалера?

– Кабальеро. Это по-испански рыцарь. Сразу видно, что Вы, мой юный друг, серьёзный мужчина, готовый защищать даму своего сердца с оружием в руках, – сообщил Лев, указывая на перочинный ножик.

На «даме сердца» Юрка недовольно закусил губу.

– Да какое это оружие? – засмущался Мишка, пряча складник за спину. – Так, ерунда.

– Ну, не скажите! – возразил Францов, назидательно подняв указательный палец. – Даже небольшой клинок в руке бесстрашного воина способен на многое.

– А Вы что, настоящий историк? – недоверчиво поинтересовался Юрка. – У меня дядя учитель истории в школе, он тоже много всякого знает.

– Да нет, что Вы, мой маленький друг? Я всего лишь детский парикмахер. История – это только моё пасатьемпо, увлечение, – отозвался парень.

– И совсем я не Ваш друг, – еле слышно пробормотал Юрка, но его перебила Илонка.

– А разве дяди парикмахеры бывают? Меня только тёти стригли, – удивилась она, округлив синие глаза.

– Бывают! – выпалил Мишка. – В нашей парикмахерской один дядя работает, только он немолодой уже, я у него уже стригся два раза.

– Борис Александрович? – оживился Францов. – Так это как раз мой учитель! Это он придумал стрижку «Теннис», если хотите знать!

– Я только под канадку стригусь, – заскучал Мишка.

– А хотите, я покажу вам свою коллекцию старинных сабель и шпаг? – неожиданно спросил Лев.

– Настоящих, что ли? – раскрыл от удивления рот Мишка, перестав крутить в руке свой ножик.

– Самых, что ни на есть! – просиял парикмахер. – Ну, что, идём?

– Да! – чуть не выкрикнул Мишка.

А Илонка брезгливо высунула язык:

– Бе! Какие-то сабли дурацкие…

Францов хитро взглянул на Илонку и торжествующим голосом сказал:

– А ещё у меня есть, – тут он выдержал эффектную паузу, – настоящий кукольный театр!

– Кукольный театр? – выдохнула Илонка.

– Ага! – довольно кивнул парень.

– Свой собственный?

– Верно! – театрально взмахнул рукой парикмахер. Парикмахер ли? Уж больно много он таил в себе сюрпризов. Юрка начал подозревать, что дядька просто выдумщик и фантазёр.

– В моей коллекции есть Мальвина с красивыми голубыми волосами, Дюймовочка в натуральную величину, Герда с северным оленем…

– А они на верёвочках? – перебила его Илонка.

– Само собой, сеньорита! – ласково ответил Францов, почесав кончик носа. – И Вы могли бы самостоятельно поуправлять ими, если, конечно, Вам это интересно.

– Конечно, интересно! – запрыгала Илонка, захлопав в ладоши. – А когда можно всё это увидеть?

– Да хоть сейчас, мои юные друзья! – обрадовался владелец сказочных богатств.

– А как твоё имя? – наконец обратился Лев к Юрке.

– Это Юрка, наш лучший друг! – с готовностью ответил Мишка. – Мы с ним в один садик ходим.

– А ты любишь холодное оружие? – поинтересовался парикмахер.

– Не очень, – признался Юрка.

– А куклы тебя интересуют?

– Не-а, – мотнул головой Юрка.

Похоже, что дядька совсем не огорчился такому ответу. Бодрым голосом тот рассудил, что в таком случае лучшему другу Илонки и Мишки будет на его даче скучно и предложил подождать друзей у Огнёвых.

– Это не займёт много времени, – заверил парикмахер, подняв с затвердевшего сугроба невесть откуда взявшийся мешок. Мешок оказался довольно объёмным, но мужчина с лёгкостью забросил его себе на плечо.

– Скажи взрослым, что их дети у Францова. Меня тут все знают, – небрежно бросил он дребезжащим голосом.

– А что у Вас в мешке? – насторожился Юрка.

– Футбольные мячики, – усмехнулся Лев внезапно морщинистым ртом, оборачиваясь на мгновение.

И они ушли. А Юрка остался среди зашумевших берёз, неодобрительно качавших голыми ветками. Красное ведёрко, случайно опрокинутое Мишкой, осталось лежать под одиноким ясенем. Юрку постепенно охватывало неясное чувство тревоги.

«Надо пойти и сообщить тёте Симе и тёте Брониславе, что Мишка с Илонкой пошли к этому, как его…»

Внезапно он осознал, что совершенно не помнит, как звали того дядьку неопределённого возраста.

– Ничего, – пробормотал Юрка, – его же тут все знают, он же работает этим… ну, как его…

Резкий холод промчался по спине, и в следующую секунду перепуганный мальчишка уже нёсся по направлению к даче Огнёвых, изо всех сил пытаясь вспомнить, как выглядел тот старик, который увёл его друзей в неизвестном направлении. Смотреть под ноги было уже некогда, и тут земля предательски ушла из-под ног, превращаясь в бездонную яму.

– Нееет! – крикнул Юрка, испуганно выставив перед собой руки. А его тонкий голос, умноженный во сто крат, превратился в самое длинное на свете эхо, которое всё никак не кончалось…

Глава третья

– Нет!

Мотылёв лежал на грязном полу и пытался понять, как так получилось. Он свалился во с дивана, на котором проходила вся его жизнь. Натуральный Обломов, скажите-ка. Вот только где его Ильинская? Нет её. Кажется, он кричал во сне. Хорошо, что соседи все на работе, и его вряд ли кто-то услышал. А то подумают что-нибудь не то.

Поднявшись, Юрий стряхнул с лица шелуху от семечек. Перед глазами всё ещё стояла картина, как его Илонка с Мишкой удаляются в сторону речки вместе с незнакомцем. Ну и кошмар! Помнится, давным-давно отец рассказывал, как у них в школе после урока труда пропали медные заготовки, что вызвало законное негодование у трудовика. Целый день батя не мог выбросить происшествие из головы, а ночью ему приснилось, что в школу под покровом ночи проник какой-то чёрный человек и, схватив заготовки, спрятал их за батарею отопления, зловеще захохотал и воскликнул:

– Тут-то их никто не найдёт!

А на следующее утро отец нашёл медные пруты как раз за той самой батареей. Рассудив, что подсознание выдало во сне то, что попало в поле бокового зрения, он не стал придавать случившемуся какого-либо сверхъестественного значения. Не стал вдаваться в мистику и Юрий. Ведь гибель друзей действительно травмировала его детскую психику, а тут ещё эти ежедневные сны… Или правильно говорить, еженощные?

Пятница начиналась долго и скучно, душа тосковала и хотелось уже выпить, поэтому Мотылёв решил занять пару тысяч у Лелина. Вряд ли тот откажет. Позвонив по телефону, Юрий выяснил, что тот будет через час в Третьяковке на открытии выставки «Под знаком Малевича».

– Сикстинфджюн, найн оу файв, доо белл рингз, – замурлыкал он U2, включая чайник. До Крымского вала было рукой подать: есть время сперва принять душ и побриться, так как вряд ли Веня пойдёт на выставку без своей драгоценной Беатрисы.

Так и было. Воспользовавшись удостоверением сотрудника музея-заповедника, где директорствовал его дядя, аккуратный и посвежевший Мотылёв прошёл на выставку бесплатно и сразу же наткнулся на Лелина с Тишечкиной. Неразлучная парочка благоговейно предстояла перед триптихом, включающим в себя чёрные круг, крест и квадрат.

«А король-то голый», – рассеянно отметил Мотылёв, а вслух с пафосом воскликнул:

– Та ли это икона, что господа футуристы предлагают нам взамен мадонн и бесстыжих венер?

После чего деловито пожал руку смутившемуся Вене и галантно поцеловал холодные Беатрисины пальцы. Как-никак, на дворе стоял октябрь, и женские руки имели полное право быть озябшими. Сразу заводить разговор о деньгах было неловко, и какое-то время пришлось осматривать то, что Юрий выдающейся живописью не считал.

– Ох, не зря Севериныча не приняли в худучилище, – пробормотал он, когда очередь дошла до небольшой акварели «Мужчина с мешком». Хотя нет, это всё-таки была гуашь.

– Мало ли, кого куда не приняли, – возмутилась Тишечкина. – Эдисона вообще из начальной школы выгнали, посчитав ограниченным, а он вон, сколько всего изобрёл!

– Так-то оно так, – отозвался Мотылёв, – но такое я и в пятом классе нарисовал бы, а потом, устыдившись, закрасил всё это к… в общем, чёрной краской и замалевал бы. А не так ли появился чёрный квадрат, кстати?

Беатриса недовольно фыркнула и потянула Веню дальше, а Юрий задержался, задумчиво разглядывая гротескную фигуру с большим оттопыренным ухом. Лицо мужчины было не то оранжевым, не то светло-коричневым, а вот огромные кисти рук имели почему-то ярко-красный цвет.

«Словно в крови, не смывающейся никогда», – подумалось ему. «Казмиръ Малевичъ» – было выведено в правом нижнем углу картины.

– Почему Казмир? – вслух спросил сам себя Мотылёв. – Казимир же…

Хмыкнув, Юрий поспешил за Лелиным с Тишечкиной, которые уже успели отойти в дальний угол. Мужик с мешком всё никак не уходил из его головы. Незнакомец из сна был, кажется, тоже с мешком. И он увёл с собой Огнёву и Петрусёва. Бросив обеспокоенный взгляд назад, Юрий картину уже не нашёл. Стоп! А куда она делась? Вместо мешочника теперь висел какой-то лубочный колбасник. Что за…

– Слушай, Вениамин, мне что-то нехорошо, я, пожалуй, вас с Беатрисой покину, – зашептал он Лелину, отведя его в сторону. – Что там насчёт пары тысяч? Верну числа после десятого.

– А, да-да, конечно, извини, – смутился Веня и вытащил из кармана рубашки заранее заготовленные купюры. – Вот, возьми, пожалуйста.

Мотылёв скомканно поблагодарил поэта и ретировался, неловко помахав Беатрисе. Да нет, ну был же дядька с мешком! Точно был! Заметив сотрудницу музея в пышном театральном платье, он обратился к ней за справкой.

– А, это замечательная работа, датированная тысяча девятьсот одиннадцатым–двенадцатым годом, – проворковала девушка, – но, к сожалению, на этой выставке она не представлена, и пребывает в настоящее время в городском музее Амстердама.

– Ты езжай-кось, мастер, в Амстердам опять… – протянул Юрий, понимая, что будет выглядеть глупо, доказывая, что буквально пару минут назад он самолично лицезрел картину здесь, на Якиманке.

– Если у Вас ещё будут вопросы, обращайтесь, – с дежурной приветливостью сказала девушка и отвлеклась на другого посетителя.

– У меня есть очень хороший вопрос, – промямлил Мотылёв, – но задавать его я, конечно же, не буду.

Всю поездку в метро треклятый мешок с его нелепым хозяином не шёл из головы. Что это было? Усталость? Давление? Недосып? Спускать всю сумму на выпивку было неразумно, и Юрий, зайдя в свой нелюбимый мини-маркет, ограничился бутылкой водки, батоном колбасы, белым хлебом, молоком и гречкой. По старой привычке захватил и чупа-чупс. Непременно земляничный. Другие не годятся.

Уже поздно вечером, проснувшись в кресле от пламенной жажды, Мотылёв тяжело поднялся, будто прожил не один век. Заодно захватил с собой на кухню тарелку из-под гречки, ложку и леденцовую обёртку и, едва сделав шаг, споткнулся о пустую бутылку.

– Вот же… – произнёс Юрий, забыв, чем собирался закончить фразу. – Так, ладно, ещё нужно развесить бельё из машинки.

Попив живительной влаги, он ненадолго взбодрился, закончил с делами, проверил, всё ли собрано на утро, и бухнулся на диван, снова проваливаясь в объятия сна.

На этот раз ему снился детский сад «Родничок» в родном Зябликово, где до сих пор жили его родители, никуда не желая переезжать. Вот старая металлическая горка, некогда приводившая Юрку в восторг своей крутизной. Вот и песочница, где после дождя было так интересно копать окопы и траншеи для оловянных солдатиков. Их Мишка приносил каждый день в кармане. Специально для Илонки мальчишки разыгрывали героическую оборону куклы Глаши – обладательницы розовой пластмассовой коляски с откидным верхом и белыми ажурными колёсиками. Глашу всякий раз пытались захватить в плен зелёные Юркины ковбои. Конечно, хотелось бы, чтоб вместо американских воинствующих пастухов были самые настоящие злодеи (ну какое ковбоям дело до куклы с коляской, правда же?), но таковых по понятным причинам советские магазины не продавали.

Однажды Юрка набрался смелости и спросил продавщицу Детского мира, не бывает ли у них вражеских солдатиков. Добродушная тётя изменилась в лице, подозвала его маму и отчитала её на весь магазин.