Муза Георгия

Арсений сохранял ледяное спокойствие.

– И что ты предлагаешь?

– Цифру я передам через Марата. Она будет… адекватной. Но не завышенной. У тебя есть неделя, чтобы уговорить её. И, Арсений, – его голос стал мягким, почти отеческим, – побереги её. Она хрупкая. Не стоит втягивать её в ненужные войны, которые она всё равно проиграет.

Когда Арсений вернулся в машину, Виолетта была бела как полотно, но глаза её горели холодным синим пламенем.

– Хрупкая, – прошипела она. – Он назвал меня хрупкой.

– У него есть все козыри, – констатировал Арсений, завёл двигатель. – Доказательства того, что Марат вёл двойную бухгалтерию, косвенно укажут на тебя как на бенефициара. Он это просчитал.

– Тогда мы играем ва-банк, – сказала Виолетта. Её голос дрожал, но не от страха, а от ярости. – Мы даём ему то, чего он хочет.

На следующий день через Марата пришло официальное письмо с предложением о покупке от кипрской компании. Цена была занижена на 40% от реальной стоимости. Оскорбительно низкая. Это был элемент унижения.

И Виолетта, после бурной, «отчаянной» сцены с Маратом, «сдалась». Она дала предварительное устное согласие. Юристы должны были подготовить документы к концу недели. Ловушка для Санина захлопывалась. Пока его люди начали готовить документы и, что важнее, легализовывать свои скрытые схемы под предстоящую продажу (ведь нужно же было показать чистые активы новому, «независимому» владельцу), Лев и его команда работали круглосуточно. Они фиксировали каждый шаг, каждую транзакцию, каждый выход на связь с офшорами. Собирался неоспоримый пакет доказательств уже не для частного шантажа, а для правоохранительных органов.

Но эта война выжимала из Виолетты все соки. И только поздними вечерами, в квартире Арсения, где пахло кофе и его духами, она позволяла себе роскошь быть слабой. Не сломленной, а просто уставшей женщиной.

– Я боюсь, что это съест нас, – призналась она однажды ночью, лежа с открытыми глазами в темноте и слушая его ровное дыхание. – Что мы погрязнем в этой грязи, в расчётах, и не останется места для… нас.

Он повернулся к ней, обнял, прижал её голову к своей груди.

– Это и есть «мы», Виола. Не только прогулки под луной и шампанское. «Мы» – это когда я держу тебя, пока ты сражаешься с драконом. А потом ты держишь меня, когда мне будут сниться больничные коридоры. Это и есть совместная жизнь. Общая территория, включая окопы.

Он называл её «Виола». Только он. И от этого редкого, укороченного имени ей становилось теплее.

Их близость в эти недели тоже изменилась. Это не был побег в страсть. Это было утверждение жизни посреди хаоса. Медленное, внимательное, почти немое исследование друг друга заново. Каждый шрам, каждую морщинку, каждый вздох. Это был их личный ритуал сопротивления – напоминание, ради чего всё это затеяно. В его объятиях она чувствовала не только желание, но и невероятную, почти болезненную нежность и благодарность. За то, что он здесь. За то, что сражается на её стороне.

Однажды, уже под утро, он сказал, глядя в потолок:

– Когда я лежал в больнице после операции, я думал не о смерти. Я думал о том, какого цвета были обои в твоей первой мастерской. Салатовые, ужасные. И как ты ругалась с поставщиком тканей, и твой голос звенел, как колокольчик. Это и держало меня. Мелочь. Никому не нужная деталь. А для меня она была всей жизнью.

Виолетта прижалась к нему крепче, не в силах вымолвить ни слова. В её душе бушевал вихрь – ярость к Санину, боль от разлада с дочерью, страх перед возможной потерей. Но в центре этого вихря был тихий, непоколебимый глаз – его присутствие. Его «Виола».

Она понимала, что финальная битва с Саниным близка. И она должна будет пойти на огромный риск – лично встретиться с ним, чтобы дать Леву и его людям последний, решающий козырь. Это будет похоже на ход королевы, выходящей из-за стены пешек прямо под удар. Но иного пути не было.

А пока что за окном таял снег, обнажая грязный асфальт и первые робкие почки. Зима её одиночества отступала, уступая место весне, которая пахла не только надеждой, но и порохом.

Глава 6. Лицом к лицу с тенью

Всё шло по плану, а значит, по самому опасному из возможных сценариев. Предварительный договор купли-продажи лежал на столе Виолетты – изящная папка с гербовой печатью, внутри которой был спрятан финансовый яд. Марат метался между радостью за «выгодную сделку» и нервным потением. Он уже почти не скрывал своих истинных хозяев, всё чаще ссылаясь на «интересы будущих собственников». Виолетта играла свою роль уставшей женщины, мечтающей о покое, блестяще.

Санин, почуяв близкую победу, стал менее осторожен. Через подставных лиц начался активный перевод активов, чтобы к моменту финальной сделки «Дома Виолетты» выглядели максимально привлекательно и чисто. Каждый такой перевод Лев и его команда фиксировали, выстраивая чёткую цепь от офшоров на Кайманах до московских расчётных счетов. Прямых улик против самого Санина пока не было – всегда находились подставные директора и номинальные владельцы.

Нужен был последний штрих. Личная встреча. Виолетта сама позвонила ему.

– Дмитрий, – сказала она, и её голос звучал ровно, с налётом усталой покорности. – Документы готовы. Но перед тем как подписывать, я хочу увидеться. Обсудить детали. Без юристов, без посредников. Как в старые времена.

На другом конце провода повисло короткое молчание. Он явно наслаждался моментом – её капитуляция была почти полной.

– Конечно, Виолетта. Я всегда ценил в тебе прямоту. Где и когда?

– В моём кабинете. Завтра в семь вечера. Все уйдут.

Это был вызов. Встречаться на её территории, но в её же ловушке. Арсений был против. «Слишком рискованно. Он непредсказуем». Но Виолетта была непреклонна. «Он любит чувствовать контроль. Видеть моё унижение своими глазами. И мы дадим ему этот шанс. Ты будешь в соседней комнате. А Лев – обеспечит, чтобы всё, что он скажет, стало достоянием не только нашего уха».

Вечером, когда за окнами зажглись огни, Виолетта сидела за своим пустым столом. На ней было простое чёрное платье, никаких украшений. Она не собиралась блестеть для него. Дверь открылась без стука.

Дмитрий Санин вошёл, как хозяин. Осмотрелся, оценивающе кивнул.

– Ничего не изменилось. Все так же стильно и… холодно. Как и ты, Виолетта.

– Садись, Дима, – она указала на кресло напротив. По старой памяти. Он сел, развалившись, и окинул её взглядом, в котором смешались жалость и триумф.

– Итак, ты приняла единственно верное решение. Умная женщина. Хотя и с опозданием. Тебе не нужно было тянуть всё эти годы в одиночку. Могла бы просто позвонить.

– Позвонить и попросить тебя прекратить душить мой бизнес? – в её голосе впервые прорвалась горечь. Искренняя.

– Защищать. Я защищал его от тебя же самой. От твоих идеалистических принципов, которые в нашем мире не работают. Посмотри, что получилось: крепкая сеть, стабильный доход. Благодаря моему… участию.

Он начал раскручивать свою версию. Как он «спас» её дело от краха во время пандемии, как «упрощал» вопросы с арендой, как «убирал» назойливых конкурентов. Каждое его слово, полное самовосхваления и скрытых угроз, было записано. Он чувствовал себя в безопасности, хвастаясь, как ловко провёл все эти годы «под шумок» её личной драмы с ушедшим любовником.

– Кстати, как твой… вернувшийся рыцарь? – язвительно спросил он. – Надеюсь, он не питает иллюзий, что будет играть какую-то роль в твоей новой жизни? Бизнес – это не для больных романтиков.

Это была ошибка. Задеть Арсения. Виолетта почувствовала, как холодная ярость сменила в ней всякую иную эмоцию.

– Бизнес, Дима, это не только схемы и офшоры. Это ещё и люди. Люди, которым ты когда-то доверял и которых предал. Как меня.

Он засмеялся.

– О, началось! Нравственная проповедь. Милая Виолетта, мир делится на сильных и слабых. На тех, кто делает правила, и тех, кто их соблюдает. Ты могла бы быть рядом со мной. Но ты выбрала быть «честной». И что? Одиночество, дочь, которая тебя не понимает, и бизнес, который держится только потому, что я этого хочу.

Он встал и прошелся по кабинету, поглаживая корешок дорогой книги на полке.

– Я выкуплю это всё. А потом… может, оставлю тебе какую-нибудь одну точку. Чтобы ты не скучала. В память о старых чувствах.

Это было слишком. Унизительно. Но Виолетта не дрогнула. Она подняла глаза и посмотрела на него с ледяным презрением.

– Старых чувств не было, Дима. Было партнёрство. Которое ты разрушил, когда показал своё настоящее лицо. А что касается выкупа… – она медленно открыла верхний ящик стола, но вынула не документы, а диктофон. Маленький, с горящим красным светодиодом. – …то он не состоится.

Лицо Санина исказилось. Триумф сменился яростью, а затем – холодной, расчётливой оценкой.

– Глупость, Виолетта. Очень глупо. Ты думаешь, эта детская игрушка что-то изменит? У меня лучшие юристы. Всё, что я сказал, можно трактовать как метафоры, заботу о партнёре. А вот твои подписанные Маратом документы о двойной бухгалтерии – это конкретика. Они указывают на тебя.

– На меня указывают документы, которые я никогда не видела и не подписывала, – парировала Виолетта. – А электронная подпись Марата, как выяснилось, использовалась с IP-адресов, привязанных к тебе. У нас есть логи. За три года. Мы знаем каждый твой вход. Каждый перевод. И у нас есть ты, признающийся в давлении, шантаже и нелегальных схемах. Всё в одном флаконе.

В кабинете повисла тишина. Санин понял, что попал в ловушку, которую считал своей. Его лицо стало каменным.

– И что ты сделаешь? Пойдёшь в полицию? Громкий скандал. Твой бизнес умрёт. Ты станешь героиней жёлтой прессы: «Бизнес-леди и её тайный покровитель-рейдер». Ты этого хочешь?

– Нет, – спокойно сказала Виолетта. – Я хочу, чтобы ты ушёл. Навсегда. Отозвал все свои претензии. Очистил все свои схемы от моего бизнеса. И передал мне полный контроль над Маратом и всеми твоими «внедрёнными» людьми. Они останутся работать, но на меня. Взамен я не отдам запись правоохранителям. Пока ты не высунется снова.

Это был шах. Не мат. Мат означал бы взаимное уничтожение. Она предлагала пат – тяжёлый, унизительный для него, но живой. Он стоял, сжав кулаки, и Виолетта видела, как в его голове проносятся варианты, расчёты. Уничтожить запись силой? Но она наверняка сделала копии. Он был в её кабинете, в её владениях.

– Ты стала жёстче, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважения. – Любовь так меняет?

– Не любовь, – отрезала Виолетта. – Необходимость. Я защищаю своё. Всё своё.

Дверь из соседнего кабинета открылась, и на пороге появился Арсений. Он не сказал ни слова. Просто встал рядом с Виолеттой, его молчаливое присутствие было красноречивее любых угроз.

Санин посмотрел на них обоих – на эту сплочённую, немолодую, но невероятно опасную пару. И понял, что игра проиграна. Он кивнул, больше самому себе.

– Хорошо. Ты получишь то, что хочешь. Но знай, Виолетта… ты сделала врага.

– У меня уже был враг, Дима. Просто теперь я его вижу в лицо.

Когда он ушёл, Виолетта вдруг почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она оперлась о стол. Арсений мгновенно был рядом, обнял её за плечи.

– Всё кончено? – тихо спросил он.

– Нет, – она выдохнула. – Это только начало настоящей работы. Но осада снята.

Она повернулась к нему и прижалась лбом к его груди. В теле не было триумфа, только глубокая, выматывающая пустота после адреналина. И огромная благодарность за то, что он здесь, что он – её стена.

– Знаешь, что я хочу сейчас больше всего? – прошептала она.

– Что?

– Уехать. Далеко. Туда, где нет ни бизнеса, ни Саниных, ни проверок. Только мы. Хотя бы на несколько дней.

Он поцеловал её в макушку.

– Значит, поедем. Куда-нибудь, где тепло. И где я буду каждый день напоминать тебе, что ты не холодная и не одна. Что ты – моя Виола. И что мы выиграли первый раунд.

Первый раунд был выигран. Но впереди была битва за дочь, за доверие коллектива, за восстановление бизнеса уже на честных рельсах. И за их общее будущее, которое всё ещё висело на волоске из-за его здоровья и её не до конца заживших ран. Но сейчас они стояли вместе. И это было главной победой – победой над одиночеством, которое так долго было их общим врагом.

Глава 7. Промежуточная станция: Вена

Они сбежали в Вену. Выбор Арсения был не случайным: город музыки, помпезного барокко и изящной меланхолии. Здесь не было ни моря, ни пальм, но была бесконечная череда уютных кофеен, где подавали густой, как шоколад, меланж, и длинные променады, где можно было идти, сплетя пальцы, никуда не торопясь.

Виолетта впервые за многие месяцы отключила рабочий телефон. Настоящий, не фиктивный. Она оставила Льву и своему временно исполняющему обязанности директора (Марат, после разговора с Саниным, написал заявление «по состоянию здоровья») строгий наказ: беспокоить только в случае апокалипсиса. Арсений оставил своего врача и тактично замолчавшую дочь Аэлину (они обменялись короткими, осторожными СМС) где-то далеко за горизонтом своего сознания.

Первые два дня Виолетта просто отсыпалась в номере отеля с видом на шпиль собора Святого Стефана. Она спала по десять часов кряду, её сон был тяжёлым, без сновидений, как у солдата после боя. Арсений не будил её. Он сидел в кресле у окна с книгой или просто смотрел, как тени от облаков бегут по черепичным крышам. Он наблюдал, как напряжение постепенно покидало её лицо, разглаживая морщинку между бровей.

На третий день она проснулась и сказала:

– Я хочу торт «Захер». Целый. И видишь ту скамейку в парке? Хочу туда.

Они купили торт, взяли кофе с собой и устроились на холодной, но уже весенней скамейке в Бурггартене. Виолетта ела торт с почти детской жадностью, зажмуриваясь от сладости.

– Я не позволяла себе такого три года, – призналась она, вытирая крошку с пальца. – Сахар – это ведь энергия. А энергия была нужна только для дела. Для борьбы.

– А сейчас для чего? – спокойно спросил Арсений.

– Сейчас… чтобы жить. Просто сидеть на скамейке с тобой и есть торт. Это и есть жизнь, да?

Он взял её руку, холодную от ветра, и согрел в своих.

– Это и есть жизнь, Виола.

Они гуляли без карты, терялись в переулках, целовались на пустых лестницах музеев, как подростки. Венская весна была стыдливой, воздух звенел от прозрачности. В этих прогулках они заново открывали не город, а друг друга. Без спешки, без фонового шума угроз и долгов.

Как-то вечером, слушая в полупустом зале Моцарта, Виолетта вдруг заплакала. Тихими, неконтролируемыми слезами, которые текли по щекам, не искажая лица. Арсений не спрашивал, что случилось. Он просто держал её руку. Она плакала не от горя, а от щемящего чувства красоты и хрупкости этого момента. От понимания, сколько таких моментов было украдено. Музыка лилась, а она отпускала ту Виолетту, которая три года носила панцирь.

Позже, уже в номере, при свете настольной лампы, она сказала:

– Я боюсь возвращаться.

– Я знаю.

– Там всё ещё Санин, даже если он отступил. Там Аэлина, которая не простила. Там бизнес, который надо перестраивать с нуля. А здесь…, здесь так тихо.

– Тишина – это не место, Виола. Это состояние. Мы можем забрать его с собой. Как контрабанду.

Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Его прикосновение было твёрдым и бесконечно нежным.

– Мы не будем возвращаться в ту же точку. Ты уже не та одинокая женщина в пустой квартире. Я не тот призрак, который стучится в прошлое. Мы – команда. И мы везём из Вены чемодан, полный этой тишины. Будем открывать его в трудные дни. По кусочку.

Они заговорили о будущем. Не абстрактно, а конкретно. Что делать с бизнесом? Продать часть, оставив только самые любимые точки? Переформатировать в онлайн-ателье с индивидуальным пошивом, о чём она всегда мечтала? Он говорил о своих планах: он был финансовым аналитиком, мог вести удалённо, освободив время. Они могли проводить часть года здесь, в Европе, часть – в Москве. Мечты обретали плоть, становились проектами.

Их близость в эти дни тоже изменила оттенок. Она стала более солнечной, менее отчаянной. Была радость открытия, а не только жажда утешения. Они смеялись, шутили, и время текло медленно, сладко, как венский штрудель.

Но даже в этом раю нашлось место для маленькой трещины. На четвёртый день у Арсения разболелся шрам. Старая рана от операции напомнила о себе тупой, ноющей болью. Он старался не показывать, но она, настроенная на него, как камертон, почувствовала это мгновенно. Паника, острая и чёрная, кольнула её под сердце. Она увидела в его глазах тот же, знакомый по больничным коридорам, страх.

– Арсений…

– Всё в порядке, – быстро сказал он, поймав её взгляд. – Просто погода. Старая кость ноет. Обещаю.

Но доверие, такое хрупкое, дрогнуло. Они легли спать, и между ними возникло невидимое расстояние в сантиметр, наполненное невысказанным ужасом «а что если». Ночь прошла тревожно.

Утром он первым делом обнял её, ещё сонную.

– Прости. Я испугался. Испугался не за себя, а за тебя. За то, что снова стану обузой. Это глупо.

– Это не глупо, – сказала она, прижимаясь к нему. – Это наш общий страх. И мы будем его делить. Как всё. Если боль повторится – мы поедем к врачу. Не в Москву, а здесь, в Вену. У них лучшие клиники. Мы будем решать проблемы по мере поступления. Договорились?

Он кивнул, и напряжение ушло. Страх не исчез, но он перестал быть одиноким. Они научились делить пополам не только радость, но и этот вечный, тлеющий уголёк тревоги.

В последний вечер они поднялись на колесо обозрения в Пратере. Вагончик медленно взмывал над мерцающим городом. Внизу раскинулась вся их маленькая, хрупкая вселенная за эти несколько дней.

– Знаешь, что я поняла? – сказала Виолетта, глядя на огни. – Что мы похожи на это колесо. Поднимаемся наверх, где светло и видно далеко. Потом неизбежно опускаемся вниз, в суету и проблемы. Но главное – что мы в одной кабинке. И что круг замкнут. Мы всегда будем возвращаться к этим моментам. К Вене. К тишине.

Он не стал целовать её. Он просто прижал её голову к своему плечу, и они простояли так весь круг, молча, слушая, как скрипят старые механизмы, уносящие их всё выше, к холодным венским звёздам.

Они увозили с собой не сувениры, а новое знание. Знание, что любовь в их возрасте – это не пожар, а печь. Её нужно бережно топить, согревая ею общий дом, защищая от сквозняков мира. И что их дом, с трещинами, со старыми страхами, с венским воздухом в «чемодане тишины», – это самое ценное, что у них теперь есть.

Обратный самолет ждал. В Москве их уже поджидала нерешенная история с Аэлиной и груда дел. Но теперь они летели не просто вдвоем. Они летели, крепко держась за руки, как за поручень в турбулентности, которую они знали, что преодолеют. Вместе.

Эпилог. Не тишина, а мир

Год спустя.

Виолетта стояла на пороге не своей старой квартиры, а нового, светлого лофта в одном из переулков Арбата. Стеклянная стена выходила в небольшой внутренний сад, где уже зеленела первая трава. Она не жила больше в центре, как в золотой клетке. Она жила в месте, которое выбрала сама. Вместе.