Муза Георгия

Пётр Фарфудинов

Муза Георгия

Муза Георгия

Дверь в его мастерскую всегда была приоткрыта. Не из-за беспечности, а как знак: мир мог входить, но лишь избранное оставалось, превращаясь в линии, формы, вечность. Георгий стоял перед грубым каркасом будущей скульптуры, уже угадывая в металлических прутьях изгиб женского торса. Но душа формы ускользала. Сегодняшний день был днём томления, пустоты, когда пальцы помнят движения, а сердце не чувствует трепета. Ему отчаянно нужна была новая муза, ради которой можно было бы высечь из безмолвного камня крик, шёпот, вздох.

И она вошла. Тихо, как луч света, просочившийся сквозь высокое окно, заляпанное глиной. Мальвина. Сначала послышался лёгкий шорох – она снимала в прихожей осеннее пальто цвета опавшей листвы. Потом мягкие шаги по бетонному полу. Он не обернулся, думая, что это игра воображения, голодного по красоте.

Она замерла на пороге его рабочей зоны, царства мраморной пыли, глиняных комьев и острых инструментов. В руках у неё была скромная сумка-шопер. Мальвина достала оттуда аккуратно упакованный ланч-бокс с его любимым рагу, а затем – небольшой пузырёк с тёмно-янтарной жидкостью, настойкой полыни на коньяке, её собственного, тайного изготовления. Эликсир, как она говорила, «для полёта души».

Только когда она оказалась прямо за его спиной, Георгий вздрогнул, оторвавшись от созерцания каркаса. Он обернулся – и лицо его озарила молния чистой, безудержной радости.

«Мальвина! Ты…»

«Я приехала», – просто сказала она, и в этих словах был весь их мир.

Её взгляд скользнул к эскизам на мольберте и к самому каркасу. Наброски были откровенны, фигура – абстрактно-соблазнительна. Мальвина медленно, оценивающе провела глазами по линиям и тихо, но чётко произнесла:

«Моя фигура – лучше».

Георгий рассмеялся, звук эхом раскатился по просторному кабинету-мастерской. Он шагнул к ней, схватил за руки, прижал к груди, запахнув в облако гипса и старого дерева.

«Я тебя давно ждал. Не просто сегодня. Все эти пустые дни. Ты знаешь».

Она знала. Она была не просто любовницей, приносившей обед. Она была его Музой с большой буквы, той, в ком красота тела и глубина души сплавлялись в совершенный сплав. Ради неё он высекал свои лучшие работы, те, что позже, под вымышленными названиями, покоряли мировые галереи. «Нефела», «Ожидание», «Окно в сад» – все они были Мальвиной, зашифрованной в мраморе и бронзе.

Но сегодня, обнимая её, глядя в её бездонные серые глаза, Георгий думал не только о новой скульптуре. Он думал о романе. О романе их жизни, его таланта и этой удивительной женщины, которую он так любил. Романе, полном неожиданностей, сюрпризов, признаний и интриг. Особенно интриг.

Часть первая

История их любви не была безоблачной. Она была соткана из страсти и ревности, потому что мир Георгия требовал новых лиц, новых линий. Его агент, циничный и дальновидный Артём, твердил: «Георгий, твой дар питается впечатлениями. Одна модель, даже самая прекрасная, – это словарь с вырванными страницами. Тебе нужен живой язык плоти и эмоций».

Так в мастерской появилась Алиса. Молодая, дерзкая балерина, чьё тело было воплощением грации и неукротимой энергии. Её позы были вызовом, её смех – колокольчиком, бившим по нервам. Георгий был очарован. Серия «Динамика покоя» родилась в лихорадочном порыве. Мальвина наблюдала со стороны, холодная и собранная. Она приносила обед, наливала свою волшебную настойку в маленькие стопочки и молча смотрела, как Алиса танцует по мастерской, а Георгий жадно ловит каждый изгиб.

Интрига витала в воздухе, густая, как масляная краска. Алиса, уверенная в своей власти, начала задерживаться после сеансов. Она задавала вопросы о смысле жизни, об искусстве, касалась его руки. Георгий, пьяный от творческого подъёма, отвечал увлечённо. Однажды Мальвина застала их за оживлённым разговором, голова Алисы была склонена так близко к его плечу…

В тот вечер не было скандала. Была тишина. Мальвина, не сказав ни слова, взяла пузырёк со своей настойкой и ушла, оставив дверь приоткрытой. Георгий проработал до рассвета, но каждый удар резца по камню отдавался болью в виске. Он понимал: Алиса – это вспышка, искра. Но Мальвина – это ровное, жизнетворное пламя. Без неё гаснет свет и пропадает тень, без которой скульптура плоска.

Он закончил «Динамику покоя», выставил её с триумфом. Алисе подарил эскиз и мягко указал на дверь. Казалось, буря миновала. Но Артём уже вёл переговоры о новом проекте: парная композиция для биеннале в Венеции. Две женские фигуры, воплощающие противоречивые начала: Землю и Небо, Покой и Бурю.

Часть вторая

Для новой работы нужны были две натурщицы. Две музы. Одну Георгий уже видел – это была Мальвина, его земля, его тихий причал. Вторую искал отчаянно. И нашёл в лице Вероники, реставратора из Эрмитажа, женщины с лицом мадонны и пронзительным, аналитическим взглядом. Она разбиралась в искусстве, говорила мало, но метко, и её молчаливая, сосредоточенная красота была полной противоположностью яркой чувственности Мальвины.

Артём потирал руки: идеальный конфликт, идеальный творческий катализатор. Георгий же чувствовал себя режиссёром, поставившим опасный эксперимент.

Сеансы стали испытанием. Мальвина и Вероника позировали вместе. Между ними протянулась невидимая струна – то натягивающаяся до звона, то обвисающая в подобии спокойствия. Георгий ловил эти токи, переносил их в глину. Рождалась потрясающая работа: две фигуры, сплетённые в сложной, почти конфликтной композиции, но образующие удивительную гармонию.

Вероника была интеллектуальным вызовом. Она говорила с Георгием на языке пропорций, истории искусств, техник. Мальвина ревновала не к её красоте, а к этому общению, к той части его души, которая была закрыта для неё. В ответ она раскрывала другого Георгия – того, кто пьёт полынную настойку на полу у камина, смеётся над глупыми комедиями и молчит, глядя на звёзды.

Однажды Вероника задержалась, чтобы обсудить деталь пьедестала. Разговор затянулся, стемнело. Мальвина, не предупредив, пришла с ужином. Она увидела их в мягком свете настольной лампы, склонившихся над чертежами, почти соприкасающихся головами. В её душе что-то надломилось. Она тихо поставила сумку на стол и вышла.

На этот раз Георгий бросился за ней. Он нашёл её на набережной, кутающуюся в лёгкое пальто.

«Это не то, о чём ты думаешь!» – крикнул он на ветру.

«Я думаю о нашей истории, Жора, – ответила она, не оборачиваясь. – И понимаю, что в ней слишком много глав с другими героинями. Я устала быть твоим бессмертным образом. Я хочу быть просто твоей женщиной».

Это было самое страшное признание. Страшнее любой ссоры. Он взял её за плечи, повернул к себе и сказал то, что не говорил никогда, боясь сглазить:

«Ты и есть моя женщина. Единственная. Все они – лишь буквы. Ты – язык, на котором я пишу. Без тебя эти буквы – бессмыслица. Вероника уходит завтра. Проект закончен».

Он солгал лишь в одном. Проект не был закончен. Но он был готов пожертвовать им ради Мальвины.

Часть третья

Вероника уехала, оставив после себя лёгкий флёр грусти и незавершённости. Парная скульптура стояла в мастерской, великолепная, но, как казалось Георгию, бездыханная. В ней не хватало последней искры – той, что даёт только абсолютная, безоговорочная правда.

Мальвина вернулась, но между ними осталась трещина. Она была вежлива, заботлива, но стена. Георгий впал в отчаяние. Его талант, этот капризный дар, отвернулся от него. Он не мог работать.

И тогда Мальвина совершила неожиданный поступок. В один из вечеров, когда он в очередной раз бессильно бродил между незаконченными работами, она вошла в мастерскую. Не с обедом, а с тем самым пузырьком. Налила две стопки. Выпила свою. Потом подошла к парной скульптуре, долго смотрела на неё и сказала:

«Ты был прав. Она прекрасна. И она – часть тебя. Часть этой истории. Я боюсь быть забытой, Георгий. Не как модель, а как любовь. Я вижу, как ты смотришь на других, и мне кажется, что мой образ в твоей душе стирается».

Георгий подошёл к ней, взял стопку, выпил. Жгучая полынь прочистила ум.

«Он не стирается. Он становится глубже. Смотри».

Он подвёл её к занавешенному подрамнику. Резким движением сорвал ткань. Под ней был не холст, а мраморная плита, в которой только начинала угадываться форма. Но это была не абстракция. Это был портрет. Двойной портрет.

На одной половине – ясный, спокойный, почти классический профиль Мальвины. На другой – её же лицо, но в момент страсти, с полуоткрытыми губами и закрытыми глазами, утопающее в волосах. Два лика одной женщины. Его музы.

«Я начал это в тот день, когда ты ушла с набережной, – голос Георгия дрожал. – Это не для выставок. Это для нас. Это моё признание. Ты – моё Небо и моя Земля. Мой покой и моя буря. Всё – в тебе одной».

Мальвина коснулась холодного камня, где угадывалась линия своей щеки. По её лицу покатилась слеза, оставив чистый след на запылённой коже. Она обернулась и посмотрела на парную скульптуру, на те две фигуры, что олицетворяли когда-то её и Веронику. И вдруг увидела их иначе. Это были не две разные женщины. Это были две ипостаси одной души. Его души? Её? Их общей любви?

Интрига рассеялась, как утренний туман. Сюрприз, который она ждала, оказался не в новой сопернице, а в новой глубине его чувств. Признание было высечено не в словах, а в камне.

Прошло полгода. Парную скульптуру под названием «Диалог» с триумфом представили в Венеции. Критики писали о «гениальном воплощении диалектики женского начала». Никто не знал, что это был диалог одной любви, прошедшей через огонь ревности и страх потери.

Мраморный двойной портрет, названный просто «М.», стоял в их спальне, на него падал первый луч утреннего солнца.

Георгий снова работал. В мастерскую иногда приходили новые лица: смелая актриса для серии «Маски», спортсменка для композиции «Воля». Мальвина подавала им чай, иногда давала попробовать свою настойку. Она больше не ревновала. Она знала секрет: каждая из этих женщин давала Георгию новое качество, новый штрих. Но сложить их в живой, дышащий образ, вдохнуть в холодный материал душу – это мог только он. И делал он это, всегда держа в памяти её глаза, её изгиб спины, её тихую улыбку.

Она была его первой и последней страницей. Его вечной, длящейся формой. Его Музой. Его романом, который длился уже 120 страниц, но был готов длиться вечно, полный неожиданностей, сюрпризов, признаний и той тихой, прочной интриги, что зовётся настоящей любовью.

Дверь в мастерскую по-прежнему была приоткрыта. Теперь это был знак не для мира, а для неё одной. Знак, что его мир ждёт её всегда.

Тень в студии

Триумф в Венеции принёс Георгию не только славу, но и навязчивое внимание. В его мир, до того камерный и сосредоточенный на творчестве, ворвались журналисты, кураторы, богатые коллекционеры. Среди них была и Элиана Морозова – наследница промышленной империи, известная в узких кругах как «собирательница гениев». Её коллекция современного искусства была безупречна, а её покровительство для художника означало финансовую независимость на десятилетия вперёд.

Она появилась в мастерской без предупреждения, приведённая Артёмом, который не мог упустить такого «кита». Элиана была женщиной за сорок, с холодной, выточенной красотой, одетой в строгий костюм от кутюр, который стоил, наверное, как одна из его ранних скульптур. Её глаза, цвета зимнего неба, медленно скользили по работам, оценивая не душу, а капитализацию.

«Ваш «Диалог» – это гимн двойственности, господин Георгий, – произнесла она голосом без тембра. – Но меня интересует не диалог, а монолог. Абсолют. Я хочу заказать у вас скульптуру. Тема – «Одиночество власти».»

Георгий нахмурился. Он ненавидел заказы на тему. Искусство рождалось изнутри, а не по тех заданию.

«Я не работаю так, – вежливо, но твёрдо ответил он. – Темы приходят ко мне сами.»

Элиана улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла. «Всё имеет свою цену, маэстро. Я предлагаю не только деньги. Я предлагаю вам выставочное пространство в Нью-Йорке, о котором вы мечтали. И… полную свободу. Выбирайте модель сами. Любую. Я лишь хочу наблюдать за процессом рождения шедевра. Быть его… соучастницей.»

Это последнее слово повисло в воздухе, отягощённое двойным смыслом. Артём лихорадочно кивал за её спиной.

Когда они уехали, в мастерской запахло не мраморной пылью, а опасностью. Мальвина, которая молча наблюдала из-за полуоткрытой двери в жилую часть (они обустроили небольшую квартиру прямо при мастерской), вышла. В руках она держала не пузырёк, а тряпку для пыли, нервно перебирая её.

«Эта женщина… Она хочет купить не скульптуру. Она хочет купить тебя, Георгий.»

«Не преувеличивай, – он попытался обнять её, но она отстранилась. – Это просто бизнес. Богатая покровительница. У многих художников они были.»

«И у многих художников они становились чем-то большим. Или разрушали их. Ты слышал, что она сказала? «Выбирайте модель сами. Любую». Это вызов. Мне.»

Георгий замолчал. Мальвина была права, как всегда. Интуиция художника уступала интуиции женщины, защищающей свою любовь. Заказ Элианы был тонким, изощрённым клином.

Кристалл и пар

Несмотря на протесты, Георгий принял заказ. Искушение Нью-Йорком было слишком велико. Артём убеждал: «Это твой выход на орбиту, Жора! Мировая известность! Ты что, хочешь вечно вариться в этом своём котле?» Мальвина не спорила. Она замерла в ожидании, как лань на краю леса, почуявшая хищника.

Для «Одиночества власти» Георгию нужна была особая модель. Не мягкая земля Мальвины и не ледяная глубина Вероники. Ему нужен был хрупкий, но невероятно прочный кристалл. Он нашёл её в лице Ирины, молодой виолончелистки из консерватории. В её фигуре была и аристократическая вытянутость, и скрытая мощь, с которой она обнимала инструмент. Её одиночество было не тоской, а концентрацией, силой, обращённой внутрь.

Сеансы начались. Ирина приходила, молча снимала платье (её стыдливость быстро сменилась профессиональной отстранённостью), принимала сложные, почти неестественные позы, которые Георгий искал для передачи внутреннего напряжения. Она была идеальна. И… абсолютно недосягаема. Её мысли были там, в мире партитур и сложных пассажей.

Элиана Морозова начала «наблюдать за процессом». Она приезжала раз в неделю, всегда в час сеанса. Садилась в кресло в углу, не проронив ни слова, и смотрела. Её взгляд был тяжел и материален, как свинец. Он ложился на обнажённые плечи Ирины, на сосредоточенное лицо Георгия, на незаконченную глиняную форму. Она вносила в пространство творчества чужеродную, подавляющую энергию контроля.

Мальвина пыталась бороться. Она приходила в мастерскую во время сеансов с каким-нибудь предлогом – принести свежий чай, показать образец мрамора. Она ловила на себе взгляд Элианы – равнодушный, оценивающий, будто она была ещё одним предметом в этой комнате. Однажды, когда Ирина ушла переодеться, а Георгий вышел мыть руки, Элиана произнесла, не обращаясь ни к кому конкретно:

«Удивительно, как быстро дух произведения кристаллизуется вокруг правильной формы. Почти как любовь. Она тоже требует правильного, чистого сосуда.»

Мальвина замерла с подносом в руках. Это была война, и противник применял оружие тонких намёков.

Она решила нанести свой удар. В день, когда Георгий должен был впервые переводить эскиз в камень, Мальвина исчезла. Не просто ушла – исчезла. Не отвечала на звонки. Не оставила записки. Только на кухонном столе стоял пустой пузырёк от её настойки и лежал один-единственный мраморный осколок, острый, как бритва.

Георгий впал в панику. Весь день поиски были тщетны. Элиана, приехавшая «посмотреть на начало работы», застала его в состоянии, близком к помешательству.

«Женщины – слабое место сильных мужчин, – констатировала она. – Она связывает вас по рукам и ногам, ваш… ангел-хранитель. Искусство требует жертв, Георгий. Иногда – самых дорогих.»

В этот момент Георгий понял, кто его настоящий враг. И это был не призрак новой музы, не привлекательная модель. Это была холодная, расчётливая сила, которая хотела выжечь из его жизни всё личное, всё человеческое, чтобы остался только продукт – «гений», удобный для выставления на аукцион.

«Убирайтесь, – тихо сказал он Элиане. – Заказ отменён. Нью-Йорк мне не нужен.»

Он нашёл Мальвину через сутки. Она сидела на скамейке в маленьком сквере у самой реки, где они когда-то гуляли, будучи нищими студентами. Она была бледна, но спокойна.

«Я не убегала от тебя, – сказала она, не глядя на него. – Я убегала от неё. От её взгляда. От этого ощущения, что нашу жизнь, нашу любовь превращают в спектакль для богатой дамы. Я не хочу быть частью твоего «процесса», наблюдаемой и оцениваемой. Я хочу быть твоим домом. А дом не выставляют на всеобщее обозрение.»

Георгий сел рядом, взял её ледяные руки в свои.

«Ты и есть мой дом. И я чуть не продал его за обещание мировой славы. Прости меня.»

«Ты не продал. Ты прогнал её. Этого достаточно.»

В ту ночь они вернулись в мастерскую. Георгий подошёл к заказанной скульптуре «Одиночество власти». Глиняная форма уже обретала черты. Но теперь он видел в ней не Ирину, не абстрактную идею. Он видел Элиану. Холодную, одинокую, запертую в башне собственного богатства и амбиций. Ирония была изумительной.

С яростью и новым, очищающим вдохновением он взял в руки стамеску и молоток. Он не уничтожал форму. Он трансформировал её. Из хрупкого кристалла он стал высекать нечто иное. Не одиночество, а прорыв. Не власть, а освобождение. Фигура, которая не сжималась в коконе самости, а ломала его изнутри, тянулась к свету, которого в её прежнем виде не предполагалось.

Он работал несколько дней без сна, и Мальвина была рядом. Она не позировала. Она просто жила там, читала, варила кофе, иногда подходила и клала руку ему на спину, согревая одним прикосновением.

Когда работа была закончена, он назвал её «Прорыв». И отправил фотографию Артёму с одним сообщением: «Для г-жи Морозовой. Бесплатно.»

Ответ Элианы был краток: «Жаль. Вы могли бы быть великим. Теперь вы просто талантливый романтик.» Георгий рассмеялся, читая это. Впервые за долгое время он чувствовал себя свободным.

«Прорыв» он не стал никому показывать. Эта скульптура осталась в мастерской, в самом дальнем углу, прикрытая холстом. Она была слишком личной, слишком честной историей о том, как они с Мальвиной отстояли своё пространство.

Нью-Йоркская выставка, конечно, не состоялась. Но произошло другое. Слух о том, как скульптор Георгий отказался от заказа миллионерши ради «какой-то женщины», облетел арт-сообщество. И странным образом это прибавило ему не меньшей, а иной славы – славы цельного, не продающегося художника. Заказы всё равно приходили, но теперь он мог диктовать условия.

Однажды вечером, когда в высоких окнах горел закат, окрашивая всё в золото и пурпур, Мальвина подошла к «Прорыву» и сняла холст.

«Знаешь, – сказала она, – она всё-таки прекрасна. В ней есть и боль, и сила. Наша сила.»

Георгий обнял её сзади, прижавшись щекой к её волосам.

«Все мои работы теперь будут о нас. Даже если в них будут другие лица. Потому что моё видение, моё понимание красоты и правды – оно от тебя. Ты – мой главный материал и моя конечная цель.»

Она повернулась к нему, и в её глазах отразилось закатное небо.

«А ты – мой самый долгий, самый сложный и самый прекрасный роман, Георгий. И я не хочу, чтобы у него была последняя страница.»

Дверь в мастерскую была приоткрыта. Летний ветерок доносил запах цветущей липы. Внутри, среди застывших в мраморе и бронзе эмоций, двое живых людей продолжали писать свою историю. Глава с Элианой и Ириной закрылась. Но они знали – впереди будут новые сюжеты, новые испытания. И они будут проходить их вместе: скульптор, чей талант дышал любовью, и его муза, научившая его не бояться быть просто человеком.

И где-то в тени, на полке, рядом с инструментами, стоял маленький пузырёк с тёмно-янтарной жидкостью – их личный эликсир против всех духов одиночества и пустоты. Настойка полыни, горькая и очищающая, как сама правда.

***

РОМАН: «ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕКАБРЕ»

Глава 1. Звонок из прошлого

Виолетта стояла в дверном проёме, сжимая холодную латунь ручки так, что костяшки пальцев побелели. Арсений. Арсений, который растворился в сыром ноябре три года назад без единого объяснения. Арсений, чьё имя она выскребала из своей жизни с помощью ледяного рационализма, бизнес-планов и случайных, безымянной теплоты чужих тел. И теперь он стоял здесь, на пороге её безупречного, пустого мира, втиснув в узкое пространство прихожей запах декабрьского ветра, дорогого парфюма и чего-то неуловимо чужого, не её.

– Войди, – сказал её голос, прежде чем успел включиться разум. Голос звучал ровно, почти холодно. Виолетта умела держать удар.

Он переступил порог, и пространство квартиры съёжилось. Он был таким же – высоким, с сединой на висках, теперь, более обильной сединой, и всё тем же прямым, немного усталым взглядом. Но в глазах появилась новая глубина, тень, которой раньше не было.

– Я не ждала звонков. Особенно в такое время, – она прошла в гостиную, к массивному окну, за которым медленно зажигались огни вечернего города. Ей нужно было расстояние. Хотя бы метраж.

– Я знаю. И я не за оправданиями. Их нет, – его фраза повисла в воздухе, резкая и честная. – Я зашёл, потому что больше не мог не зайти.

Виолетта обернулась. В её глазах вспыхнул огонь – не радости, а накопленной боли и гнева.

– «Не мог»? Три года, Арсений. Тысяча девяносто пять дней. Я думала, ты мёртв. Потом надеялась, что ты мёртв. Это было бы проще, чем знать, что тебе было настолько всё равно, что ты не нашёл и двух слов для прощания.

Он не отвёл взгляда.

– Мне было не всё равно. Это была единственная вещь, которая имела значение. И поэтому я ушёл.

– Загадками. Как всегда, – она с презрением фыркнула, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Надежда – эта коварная, живучая тварь – уже подняла голову, почуяв знакомый запах его кожи, звук его дыхания.

– У меня обнаружили опухоль, – произнёс он тихо, без пафоса. – Злокачественную. Прогнозы были… туманны. Лечение – ад. Я не хотел быть твоим крестом, Виолетта. Твоей болью и медленной потерей. Ты не заслуживала того, чтобы стать сиделкой для обречённого человека.

В комнате стало тихо. Гул города за окном превратился в белый шум. Виолетта ощутила, как почва уходит из-под ног. Все её построенные за три года стены – из обиды, гордости, самодостаточности – дали трещину и рухнули в одно мгновение. Перед ней был не предатель. Перед ней был человек, совершивший, как ему казалось, акт жертвенной любви. Глупый, невыносимо глупый мужчина.

– Ты… идиот, – выдохнула она, и голос её сломался. Слёзы, которых не было все эти годы, подступили комом к горлу. – Самый эгоистичный идиот на свете. Ты решил за меня. Ты отнял у меня право быть с тобой. Драться, плакать, злиться, но быть. Как ты мог?

Он сделал шаг вперёд, потом остановился, сжимая и разжимая пальцы. Вид его беспомощности был непривычен и ранил сильнее любой бравады.

– Я боролся. Год химии, операция, ещё год реабилитации. Потом страх, что вернусь, а ты… найдешь другого. Забудешь. Будешь счастлива без меня. И это будет правильно.

– А я? – её шёпот был полон ледяной ярости. – А мои три года? Мои ночи? Мои вопросы к пустому потолку? Ты думал, я буду благодарна за твоё благородство?

– Нет. Я думал, ты выживешь. Такой, какая ты есть – сильная, прекрасная Виолетта, у которой есть свой мир. А я… я был просто эпизодом.

Вот тогда она взорвалась. Всё её подавленное отчаяние вырвалось наружу.

– Эпизод? Ты был моим «последним шансом», Арсений! Моей несбывшейся жизнью после сорока! Я уже смирилась, что буду одна – с деньгами, с витринами, с воспоминаниями об одном прекрасном, но несостоявшемся романе! А ты взял и сделал его трагедией! Без моего согласия!

Она закричала последние слова, и тишина, последовавшая за криком, была оглушительной. Они смотрели друг на друга – два немолодых, израненных жизнью человека, разделённые пропастью трёх лет лжи во спасение и выстраданной правды.

И вдруг его твёрдая маска дрогнула. По его лицу, такому знакомому и такому новому, пробежала судорога непереносимой боли.

– Я ошибался. Каждый день. Я видел тебя во снах. Слышал твой смех в толпе. Я выжил, но я не жил. Я пришёл, потому что надежда – это последнее, что умирает. Даже если ты выгонишь меня сейчас, даже если возненавидишь – я хотя бы буду знать, что сказал тебе правду. И что увидел тебя ещё раз.