Золото Весёлой Горки. Петля прииска

Женщина кивнула, выложила на прилавок пару упаковок, а потом, уже тише, сказала Виктории:

– Связь ловится на горке, возле старой площадки. Там антенна. Только мокро, дорога скользкая. Детей туда не тащите.

Виктория запомнила эти слова. Внутри поднялось раздражение: связь, которая зависит от горки и одной антенны, выглядела насмешкой. Но раздражение стало топливом, оно давало направление.

На обратном пути они свернули к зданию администрации: Катерина иногда появлялась там, решая вопросы с бортом и списками. Дверь была приоткрыта, в коридоре пахло мокрыми куртками. У стен сидели ещё двое, с сумками под ногами.

Катерина вышла из кабинета, заметила их, сразу подняла ладонь, ставя паузу в разговоре.

– Я знаю, что вы хотите спросить, – сказала она Виктории. – Ответ прежний: ждём окно.

– Мы просто… – начала Виктория.

– Просто вы нервничаете, – перебила Катерина. – Это нормально. Виктор, – она повернулась к нему, – не дёргай группу. Мне сейчас важнее, чтобы вы не разбрелись и не полезли в тайгу по колено в грязи.

Виктор усмехнулся.

– Тайга переживёт.

– Тайга переживёт, а вы мне потом отвечайте за детей, – отрезала Катерина. – Я с пилотом на связи. Только связь у меня через два часа. Идите в гостиницу. Ждите.

Катерина говорила жёстко, и Виктория услышала под этой жёсткостью усталость. Катерина держала лицо организатора, а глаза выдавали другое: она считала риски, и каждый риск давил ей на плечи.

Они вернулись к гостинице, сварили лапшу кипятком из термоса, который Виктор накануне наполнил в коридоре. Дети ели торопливо и шумно, Ольга улыбалась им, уговаривала не проливать. Муж Ольги достал из рюкзака старый журнал, расправил его на коленях. На обложке выцвела фотография реки и подпись про геологию района.

– Смотри, – сказал он Виктории, поймав момент, когда дети отвлеклись. – Тут статья про прииски. Про Весёлую Горку. Забавно выходит: ехали к морю, а рядом золото и старые поселения.

Виктория провела пальцем по страницам. Бумага пахла пылью. В тексте мелькали фамилии, годы, слова про артели и «богатую россыпь». Ладонь вспотела, и Виктория убрала руку, чтобы не оставить след.

– Готовы идти на горку? – спросил Виктор. Он не смотрел на журнал, его интересовало действие.

Ольга сразу напряглась.

– С детьми?

– Детей оставим в холле, – сказал Виктор. – Тут люди есть, администратор.

Ольга прикусила губу. Её муж сделал вид, что листает дальше, но Виктория заметила его взгляд: ему тоже не нравилось оставлять детей, и он молчал, чтобы не вступать в спор.

Виктория выбрала тон спокойнее.

– Идём втроём. Ольга остаётся. Виктор быстро проверяет связь, выкладывает пост, пишет Катерине вопрос. Возвращаемся.

Ольга выдохнула. Это решение устроило её, и она кивнула Виктории коротко.

Дорога к «горке» шла мимо двухэтажных домов, мимо забора с облупившейся краской, мимо старой детской площадки, где качели скрипели от дождя. Грязь прилипала к подошвам, вода собиралась в ямах. Виктор шёл быстрее всех, плечи у него расслабились, ему наконец дали задачу.

У самой площадки стоял столб с потускневшей табличкой. Буквы расплылись, но стрелка ещё держалась на двух гвоздях. Виктория подошла ближе и прочитала: «Аэродром». Ниже висела вторая дощечка, более старая, с кривыми цифрами и коротким словом, которое резануло глаз: «Весёлая Горка».

Виктор остановился рядом, положил ладонь на мокрое дерево.

– Пять километров, – сказал он, разглядев остаток цифры. – Вон туда.

Виктория почувствовала, что день перестал быть пустым. Появилось направление, которое не обещало вертолёта и моря, зато цепляло другим – чужой историей, спрятанной рядом. В кармане ожил телефон: одна полоска связи вспыхнула и удержалась.

Она подняла экран и увидела, что застывший круг загрузки пошёл дальше. Пост начал уходить в сеть. Следом ушло короткое сообщение Катерине: «Связь есть. Мы рядом. Ждём».

Виктор посмотрел на неё вопросительно.

– Появилась, – сказала Виктория.

Сверху, из тумана, донёсся низкий гул. Он оборвался и сразу исчез. Виктория подняла голову: небо оставалось серым и пустым. Гул оставил после себя напряжение, которое не объяснялось погодой. Виктор молча сжал губы и ещё раз взглянул на дощечку с названием. Виктория тоже посмотрела на это слово и поймала себя на мысли: оно звучит слишком легко для места, где всё решает сырость и ожидание.

***

К вечеру дождь не усилился и не ушёл. Он держался на одном уровне, именно столько, чтобы испортить обувь и настроение. Виктория спустилась в холл гостиницы и поймала себя на том, что устала от одного и того же звука – капли по железному подоконнику. Дети Ольги раскладывали на журнальном столике раскраски; карандаши скользили по бумаге, оставляя яркие полосы. Ольга сидела рядом, улыбалась им, а глаза то и дело уходили к двери.

Виктор подошёл ближе и сказал тихо:

– Тут за ночёвку дерут. И жить в общем номере – удовольствие на час. Давай спросим про частный дом.

Ольга подняла голову.

– Катерина говорила, у местных можно остановится. У Онко, вроде.

Имя прозвучало в воздухе просто, по-местному, и Виктория сразу отметила: в нём уже слышалось доверие. Она достала телефон, связь прыгала, но СМС прошла. Катерина ответила через минуту: «Да. Идите к Ивану Ильичу Онко. Скажете – от меня. Дом с зелёным забором, у ручья».

– У ручья, – повторил Виктор, и в голосе мелькнула тень раздражения. – Утром Катерина просила держаться подальше от воды. Теперь отправляет к дому у ручья.

– Она имела в виду канавы и грязь, – сказала Виктория. Слова прозвучали увереннее, чем ощущение внутри.

Они собрали вещи быстро. Виктор взял на себя тяжёлое, Виктория – документы и телефоны. Ольга с семьёй оставались в гостинице, детям рано было менять место, да и Ольга не хотела лишней суеты. Она проводила их до крыльца и сказала почти шутливо:

– Если у вас там печка – я к вам жить перейду.

– Печка будет, – ответил Виктор. – И чай.

Дорога к дому Онко оказалась короткой, но вязкой. Грязь прилипала к подошве тяжёлым пластом. По обочине тянулась канава, вода в ней текла, тихо, без всплесков. Из-за заборов доносились голоса, где-то лаяла собака.

Зелёный забор нашли сразу. Свежая краска на досках, на калитке висел железный крючок. Виктор постучал костяшками. Сначала никто не ответил. Потом послышались шаги и щёлкнула щеколда.

На пороге стоял мужчина высокий, сухой, с прямой спиной. Волосы седые, лицо обветренное, взгляд цепкий. Он посмотрел на них сверху вниз и не спросил, кто они; спросил другое:

– Откуда?

– Из Хабаровска, – ответил Виктор, тоже выпрямившись. – на Тугур. Она сказала, можно у вас переночевать. Мы муж с женой.

Мужчина прищурился.

– Документы есть?

Виктория почувствовала: внутри на секунду поднялась волна возмущения. Потом она вспомнила слово «участковый» из Катерининых рассказов и поняла: для этого человека вопрос с документами равен вопросу о порядке. Она достала паспорт, протянула.

Мужчина взял осторожно, не спеша. Пролистал, посмотрел на фотографию, потом на лицо Виктории. Вернул.

– Иван Ильич, – представился он наконец. – Заходите. Обувь снимайте на крыльце. У нас чисто.

Сразу за ним появилась женщина, ниже ростом, полная, с тёплым лицом и строгими руками. Она держала полотенце в обеих руках и уже смотрела на мокрые рукава.

– Господи, промокли, – сказала она. – Проходите. Я Мария Семёновна. Сначала чай, потом разговоры.

Во дворе стояла летняя кухня – маленький деревянный флигель. Доски потемнели от времени, но дверь закрывалась плотно. Внутри пахло сухими дровами и печной золой. Печка занимала угол, рядом – кровать под клетчатым покрывалом, стол и лампа с зелёным абажуром. Виктория вошла и ощутила: тело разжалось. Здесь было теплее, тише, и чужая гостиничная пустота осталась за калиткой.

Иван Ильич поставил у стены табурет, показал на печку.

– Топить умеете?

Виктор ответил без паузы:

– Умею.

Иван Ильич кивнул с уважением, которое он не выдал бы словами. Потом добавил:

– Катерина народ водит разный. А вы, видно, нормальные. Только порядок соблюдайте. Ночью по посёлку не шастать.

– Мы и не собирались, – сказала Виктория. И тут же услышала в собственном голосе нотку оправдания. Ей это не понравилось.

Мария Семёновна принесла чайник и чашки, поставила тарелку с вареньем и хлебом. Она смотрела на гостей внимательно, но без подозрения, она оценивала их по мелочам: хват за кружку, порядок в вещах, слова благодарности.

– Дожди у нас умеют людей усаживать, – сказала она, разливая чай. – Поторопиться не дают. Привыкайте.

Виктория сделала глоток. Чай оказался крепким, с дымком, и сразу согрел горло. Виктор улыбнулся, впервые за день улыбнулся по-настоящему.

Пока они пили, Виктория заметила на полке у окна стеклянную банку. Внутри лежал жёлтый песок, крупинки поблёскивали даже в тусклом свете лампы. На крышке маркером было написано одно слово: «Онко».

Виктория протянула руку, коснулась банки пальцем. Стекло было холодным. Крупинки внутри сдвинулись, оставив на стенке тонкую дорожку. Виктория резко убрала руку, поймав себя на странном ощущении: в этом песке было слишком много внимания, слишком много памяти, чтобы быть просто сувениром.

– Это что? – спросила она, стараясь говорить ровно.

Мария Семёновна на секунду задержала взгляд на банке.

– Память, – сказала она. – И лишний повод не шутить с местом.

Виктория посмотрела на Виктора. Он тоже заметил банку, и в его взгляде появилось то же напряжение, что утром у окна: он искал правило, по которому живёт этот посёлок.

***

Лампа под зелёным абажуром мигнула два раза и выровнялась. Виктория успела снять мокрую куртку, повесить её на гвоздь у двери летней кухни и разложить вещи по углам, чтобы не мешались под ногами. Печь гудела: Виктор подложил пару сухих полешек, заслонку прикрыл на палец. Внутри флигеля быстро стало тише – шум дождя ушёл в фон, остался только редкий стук капель по железу снаружи.

За стеной хлопнула дверь, и почти сразу послышались шаги по доскам двора. Мария Семёновна заглянула без стука, будто проверяла, в порядке ли гости.

– Идите в дом, – сказала она, глядя на печь и на ладони Виктора. – Поедите нормально, потом хоть до утра сидите. Туманом людей придавило, значит – чайку добавим.

Виктор потянулся за курткой. Виктория машинально посмотрела на банку с песком на полке. Надпись «Онко» на крышке осталась в том же месте, где её оставили, крупинки внутри тоже. Всё спокойно. Эта спокойность раздражала.

В основном доме было теплее и теснее. Пахло щами, жареным луком, мокрой шерстью и сухими дровами. В сенях стояли сапоги разного размера, на стене висел старый ремень и форменная фуражка с выцветшим околышем. Иван Ильич мельком заметил взгляд Виктории на фуражку и повёл плечом, будто сдвинул её с разговора.

Стол накрыли быстро: миски, хлеб, картошка, солёные огурцы. Мария Семёновна села напротив, сложила руки на коленях, внимательно посмотрела на гостей. Иван Ильич занял место у окна, где стекло дрожало от дождя.

– Катерина сказала, вы на море, – произнёс он. – В море сейчас пусто, а на земле грязно. Везёт вам.

Виктор улыбнулся краем губ.

– Везение спорное.

– Спорное – хорошее слово, – Иван Ильич поднял ложку, будто отмечая реплику. – В городе так говорят.

Виктория уловила, как он ведёт разговор: бросает фразу, ловит ответ, проверяет тон. Вопросы прямые он пока не задавал, зато заставлял отвечать на мелочи. Мария Семёновна вмешивалась мягко, но тоже держала темп – добавляла тарелки, подливала чай, выдергивала разговор из пауз.

– Детей есть? – спросила она, будто между делом.

– Есть, – ответила Виктория и запретила себе дальше продолжать. Слишком личное. Мария Семёновна отметила это взглядом и тут же отвела глаза к чайнику.

Иван Ильич отложил ложку, вытер усы салфеткой.

– Ладно. Раз дождь вас задержал, расскажу, чем тут народ себя пугает и смешит, – сказал он. – Хотя бы услышите, что за посёлок.

Он говорил без хвастовства, будто зачитывал протокол. В этом протоколе было место и смеху.

– Пекарня у нас была… – начал Иван Ильич и посмотрел на Виктора. – Была. Тогда ещё печь стояла на дровах, хлеб пах по всему поселку. Ночью дежурный выходил, окна проверял, чтобы никто не полез. И вот – звонок. «Хулиган, – говорят, – ходит вокруг пекарни. Стучит. Смеётся». Смеётся, представляете?

Мария Семёновна фыркнула и сделала вид, что сердится:

– Смеётся он. Ты тогда тоже смеялся, только потом.

Иван Ильич не улыбнулся, продолжил:

– Вышел я. Фонарь в руке, шинель на плечах. А вокруг пекарни ходит фигура. Чёрный костюм, плечи ровные, рукава длинные. Фонарь светит – а у него блеск по ткани, вода стекает. Идёт уверенно. По кругу.

Виктория почувствовала, как Виктор перестал жевать. Слова «по кругу» он услышал иначе, чем остальные. Иван Ильич тоже это заметил: задержал взгляд на Викторе на долю секунды и снова перевёл глаза на окно.

– Подхожу, – продолжал он. – Говорю спокойно. Он разворачивается. И лицо у него… – Иван Ильич прижал пальцы к виску, будто выбирал, что именно сказать. – Морда. Уши круглые, нос мокрый. Медведь. На задних лапах. Стоит, слушает, головой крутит. Потом – шаг, второй. И опять по кругу, вокруг пекарни.

Мария Семёновна коротко рассмеялась. Смех у неё был быстрый, хозяйский.

– Он ещё потом в печь лез, помнишь? – добавила она.

– Помню, – Иван Ильич кивнул. – Догнать его сложно. Он ходит и ходит, будто место проверяет. Я за ним. Он за угол – и в темноту. Собака наша тогда голос подала, на цепи рвалась. Медведь развернулся, на собаку посмотрел. Глаза спокойные. И пошёл дальше. Потом утром нашли следы. Ровный круг.

Виктория смотрела на Ивана Ильича и понимала: он выбирает, что оставлять на поверхности. История смешная, народная, но внутри неё есть другое – привычка к кругу, к повторению. Иван Ильич бросил эту деталь и проверил реакцию. Виктория удержала лицо, только пальцы сильнее сжали кружку.

– И чем закончилось? – спросила она.

Иван Ильич поднял плечи.

– Ушёл в сопки. Потом через неделю опять приходил. Тоже в дождь. В тот же час. Я тогда понял: зверь ходит туда, где ему удобно. А людям кажется – знак.

Мария Семёновна перестала смеяться, поставила чашку на стол.

– Людям многое кажется, – сказала она тихо. – Особенно, когда туман лежит низко.

Виктория уловила, как хозяйка меняет тему. Уводит разговор от «знаков» и возвращает к еде, к быту. Ведёт свою игру: держит гостей в тепле и подальше от того, что может разбудить страх.

Иван Ильич посмотрел на часы над дверью. Стрелки шли медленно, слышно.

– Ночь длинная, – произнёс он. – В дождь она всегда длинная. Сидите, ешьте.

За окном что-то тяжёлое ударило по доскам крыльца. Звук короткий. Мария Семёновна замерла, ложка в её руке застыла в воздухе. Иван Ильич поднял голову, прислушался. В доме стало так тихо, что тик часов проступил резче.

Снаружи прошёл ещё один удар. Потом скрипнула ступенька.

Иван Ильич встал, взял фонарь у двери.

– Сидите, – сказал он Виктории и Виктору. – Это может быть просто ветер. А может – кто-то решил проверить, закрыта ли калитка.

Он вышел. Мария Семёновна продолжала сидеть, глядя в стол, и только пальцы её чуть подрагивали на краю салфетки. Виктория поймала взгляд Виктора: он уже не улыбался. В этот момент смех про медведя остался где-то далеко, а вокруг стола встал другой круг – ожидание, которое не объяснялось погодой.

Иван Ильич вернулся через минуту, вытер сапоги о коврик и поставил фонарь на место. На рукаве у него блестели капли. Он не сказал, что видел во дворе. Он просто сел и взял ложку, будто ничего не случилось. Мария Семёновна тоже не спросила. В их молчании лежал порядок, выученный годами.

Виктория почувствовала, что её пытаются оставить по эту сторону двери – в тепле, в еде, в разговоре о мелочах. И всё же взгляд сам тянулся к окну, к чёрному двору, где дождь стучал по крышам.

– Вы спрашивали про банку, – неожиданно произнёс Иван Ильич, не поднимая глаз. – Про песок. Там у вас, в летней кухне.

Виктория кивнула. Виктор напрягся, отодвинул тарелку чуть дальше.

– Видели, – сказал он.

Иван Ильич медленно поднял глаза.

– Видели – значит, запомнили. Это хорошо.

Мария Семёновна поставила на стол блюдце с вареньем и сказала мягко:

– Давайте без охоты. Люди разные приезжают. Кто ради моря, кто ради песка.

Фраза прозвучала спокойно, но Виктория услышала в ней предупреждение. Иван Ильич наклонил голову, соглашаясь, и продолжил.

– Бриакан зовут долиной счастья, – сказал он. – Счастье тут простое: если руки целые и печь топится, уже повезло. А ещё здесь золото. Оно раньше людей сводило с ума сильнее водки.

Он говорил уже иначе: смех ушёл, слова стали тяжелее, паузы длиннее. Виктория почувствовала, что её дыхание подстраивается под эти паузы.

– До революции тут артели ходили, – Иван Ильич провёл пальцем по краю кружки. – Прииски открыли, пошли старатели. Кто пешком, кто на лошадях, кто по реке. Поставили поселение. Весёлая Горка. Название лёгкое. Место тяжёлое.

Виктория заметила, как он произнёс «Весёлая Горка»: голос стал глуше. Мария Семёновна глянула на мужа и тут же отвела глаза, занялась чашками. Она знала, куда он идёт, и всё равно дала ему говорить.

– Там шум стоял, – продолжал Иван Ильич. – Пили, играли, дрались. Домики тесные, окна мутные, свет ночами горел до утра. Винокурня была. Ягодное вино гнали. Люди туда входили и выходили другими.

Виктория поймала себя на желании спросить: «Вы там были?» – но удержалась. Иван Ильич сам поставил границу: он не рассказывал о себе, он рассказывал о месте. И эта граница выглядела намеренной.

– Про китайца слышали? – спросил он вдруг, глядя прямо на Викторию.

Виктория не ожидала прямого вопроса. Пальцы у неё на секунду одеревенели.

– Нет, – ответила она. – Только… общие слова.

Иван Ильич кивнул.

– Тогда слушайте. Пришёл туда китаец. Старатель. Имя в бумагах записали криво, потом люди по-своему звали. Чень. Он мыл золото тихо. Не лез в карты, не лез в драки. Золота намыл прилично. И однажды пошёл в посёлок – менять, покупать, отправлять домой. Дорога короткая. Вернуться он не успел.

Мария Семёновна тихо вздохнула и поставила чашку на стол слишком жёстко. Звук получился сухой. Иван Ильич не смотрел на неё.

– Банда была, – сказал он. – Грабили тех, кто возвращался с намыва. Их потом ловили. Разное говорили. Кто-то исчез. Кто-то сел. А китаец остался там, в земле. Без имени, без дороги домой.

Виктор прижал губы, взгляд у него стал колючим.

– И вы это знаете, потому что… – начал он.

Иван Ильич поднял ладонь.

– Потому что я участковым был. Потому что бумаги смотрел. Потому что старики много говорят, когда думают, что их уже никто не слушает.

Это прозвучало без оправдания. И всё же в голосе Ивана Ильича было ещё одно – выбор, что именно из стариковых разговоров выпускать наружу. Он сохранял ключи от чужих историй и отдавал их дозировано.

Мария Семёновна наклонилась к Виктории, будто хотела смягчить тяжесть.

– У нас тут всё рядом: море, золото, кладбище, – сказала она. – Только туристы видят море. Остальное узнают по дороге.

Виктория почувствовала, как у неё по коже прошла волна холода, хотя в доме было тепло. История про Ченя легла слишком близко к тому, зачем они ехали: чужая жизнь, которая оборвалась рядом с их будущим маршрутом.

– Зачем вы нам это рассказываете? – спросила Виктория.

Иван Ильич посмотрел на неё долго.

– Потому что у вас глаза живые, – сказал он. – И потому что люди, которые едут в тайгу, иногда думают, что тайга им должна. Тайга никому не должна. Она берёт долг по-своему.

Слово «долг» повисло над столом. Виктория заметила, что Виктор откинулся на спинку стула, будто ему стало тесно. Мария Семёновна быстро наложила ещё картошки, заговорила про погоду, про то, что завтра туман может подняться. Она пыталась закрыть тему, пока она не стала опасной.

Иван Ильич внезапно встал и вышел в сени. Вернулся с небольшой вещью в ладони – плоской, тёмной. Положил на стол рядом с хлебом. Это оказался старый пуговичный жетон или монета, стёртая, с едва заметными знаками.

– На Горке иногда находят такие, – сказал он. – Люди находят и молчат. Молчание тоже решение.

Виктория наклонилась ближе. Металл был холодным, влажным, будто его только что держали в дождевой руке. На краю проступали царапины. Она не стала трогать. Внутри поднялось ощущение, что прикосновение изменит что-то слишком быстро.

– Катерина вас туда не поведёт, – добавил Иван Ильич. – Ей отвечать за людей. А место… место умеет подбрасывать вопросы.

Он убрал монету обратно, спрятал в карман, словно проверил, что эффект достигнут. Виктория поняла: Иван Ильич только что показал им нитку, но конец нитки оставил у себя.

Позже, уже в летней кухне, когда Виктор снова занялся печью, Виктория достала телефон, чтобы посмотреть время. Экран вспыхнул. На мгновение, в верхней строке даты мелькнули другие цифры. Потом всё вернулось: 27 июля 2016.

Виктория замерла, пальцы не двигались. Дождь стучал по крыше, печь гудела, Виктор шевелил угли кочергой. А в голове осталась одна короткая, чёткая мысль: если цифры могут дрогнуть, значит, дрогнуть может и день.

Глава 4. 29 июля 2016, день

Лопасти на стоянке ещё молчали, а воздух уже дрожал – тонко, нервно, как перед резким хлопком. С крыш капало после ночного ливня, грязь у ворот площадки стягивалась коркой, и солнце, выбравшись из прорехи в тучах, ударило в глаза так неожиданно, что на секунду пришлось прищуриться и остановиться.

Виктор шагал рядом быстро, с той знакомой собранностью, которая появлялась у него в дороге, когда оставалось только действие: подняться, успеть, пройти, договориться. За спиной тянулся рюкзак, ремень впивался в плечо. Подошвы липли к земле. К дому хозяев возвращаться уже не хотелось – будто там, за забором, снова нависнет тяжёлое небо и начнётся прежнее ожидание.

Телефон в ладони завибрировал коротко, почти сердито.

– На связи? – голос Катерины прозвучал сухо, без привычных улыбок в интонации. – Подходите. Сейчас окно. Не теряйтесь по дороге.

Катерина говорила так, будто окно могло захлопнуться в любую секунду. Слова не объясняли, кого именно могут «потерять», но смысл в них сидел крепко: тут всё решается на месте, и место это – площадка, люди, весы, списки.

– Мы уже у сетки, – ответ прозвучал спокойнее, чем ощущалось внутри. – Минут пять.

– Хорошо. Багаж соберите компактнее. И… – короткая пауза, – улыбайтесь. Поняли?

Связь прервалась. Экран потемнел, а в ушах осталось «улыбайтесь» – странное слово для мокрой тайги, ржавых бочек у ангара и вертолёта, который мог унести мечту или оставить её на земле.

У входа на площадку толпились люди. Кто-то прижимал к груди пакеты с продуктами, кто-то тащил короба. Мужчина в камуфляже перекладывал канистры из одной кучки в другую и поглядывал на бумажку в руке, где карандашом были выведены фамилии. Дети Ольги – оба – крутились рядом, то приседая, то подпрыгивая на месте, будто сама возможность улететь придавала им пружины в ногах. Ольга стояла чуть в стороне, на лице усталость, на плечах – привычка собирать семью в кучу и не показывать, что внутри уже все срывается.

– Солнце вышло, – сказала она без радости, словно проверяла факт. – Значит, шанс есть.

Виктор кивнул и молча показал глазами на вертолёт: зелёный корпус, мокрые потёки, высокий хвост, дверца распахнута. Внутри мелькали фигуры – экипаж готовился к полету.

В стороне, ближе к диспетчерской будке, стояла Катерина. Её яркий платок был наброшен на плечи, но от мокрой погоды он потемнел. Она разговаривала с мужчиной в форме – летчиком или старшим бортмехаником – и время от времени бросала взгляд на толпу, будто отбирала её по каким-то своим внутренним правилам.

Подошли ближе. Катерина обернулась сразу, взгляд цепкий.

– Вы где были вчера? – спросила она так, будто речь шла о совсем другом – о надёжности.

– У хозяев в доме, – ответила Виктория. – Дождь…

Катерина коротко махнула рукой: тема закрыта.

– Чемоданы сюда. Рюкзаки сюда. Документы рядом. Давайте быстро.

Виктор подхватил наш багаж, поставил у общей кучки. Ткань рюкзаков сразу покрылась каплями. Ольгин муж присел, чтобы затянуть ремень на своей сумке, поднял глаза на Виктора и усмехнулся уголком губ:

– Сейчас начнётся арифметика.

Слово «арифметика» зацепилось неприятно. Здесь оно означало не числа, а людей.

От будки донеслось: вертолёт с «москвичами» ушёл раньше. Кто-то произнёс это вслух с оттенком раздражения, кто-то – с завистью. Дальше пошли версии: у кого-то «связи», кто-то «решил вопрос». Никто не произнёс это прямым обвинением, но каждый звук будто тянул в одну сторону: в мире, где на всё влияет погода, люди всё равно продолжают играть в привычные правила.