Чтобы было тихо

В комнате повисло тяжёлое, горькое понимание. Каждый из них был по-своему поглощён, искажён или ранён машиной нового мира. Каждый был и жертвой, и соучастником.

«Значит, – медленно произнёс отец Артемий, – нас собрали не как «избранных». А как симптомы одной болезни. Как носителей разных штаммов цифрового безумия. Или, наоборот, как носителей редкого иммунитета».

«И хотят из наших симптомов собрать лекарство, – кивнула София с внезапной научной холодностью. – Или оружие».

«А может, просто хотят понять, как мы ещё живы, – хрипло заключил Сергей Петрович. – Чтобы потом таких, как мы, больше не рождалось».

Элина отодвинула стакан.

«Неважно, что они хотят. Важно, что мы теперь – здесь. И у нас есть общее. Мы все видели изнанку этой красивой цифровой сказки. И нам от этой изнанки было… плохо. До тошноты. До желания сбежать или сломать всё. Это наша общая почва. Гнилая, но наша. И на этой почве можно либо сгнить окончательно, либо… попытаться прорасти чему-то другому. Даже если это «другое» нужно только нам, а не их «Кристаллу»».

Она посмотрела на Алексея. В её взгляде впервые не было сканирующей холодности. Было признание.

«Ты – наша нулевая точка, Алексей. Наша тишина. Держись за неё. Потому что если её в тебе погасят, то и нам всем конец. Мы все сойдём с ума, только каждый по-своему».

Прогремел резкий, механический гонг. Час рекреации окончен. Их снова должны были вести – на тесты, на занятия, в камеры.

Но когда они вставали из-за стола, что-то изменилось. Они уже не были просто набором аномалий в одинаковых халатах. Они стали сообщниками. Объединёнными не общей миссией, а общей раной. И общим, невысказанным решением: что бы ни задумала Система, она не получит от них того, чего хочет. Не получит, не сломав их окончательно.

А ломать она, как они уже поняли, умела.

ГЛАВА 7. ФОРМИРОВАНИЕ ЯДРА: СИНХРОНИЗАЦИЯ ПО ПРОТОКОЛУ «ЗЕРКАЛО»

Белый свет был не просто ярким. Он был сканирующим. Казалось, он проходил сквозь кожу, выискивая малейшую дрожь, изменение в капиллярах, следы лжи на сетчатке. Лаборатория напоминала не кабинет экстрасенсов, а центр управления полётами, сошедший со страниц киберпанк-новеллы.

В центре зала стояли не кресла, а шесть прозрачных цилиндров из закалённого стекла, внутри – коврики для йоги и ремни для фиксации. Это были не клетки, а изоляционные камеры. Их задача – отсечь тактильные, звуковые, запаховые помехи. Оставить только то, что подадут по проводам.

Их развели по камерам. Алексей, оказавшись внутри, услышал лишь собственное дыхание и нарастающий гул в ушах. Перед его лицом, в сантиметре от глаз, висел не шар, а плоский, ультратонкий нейроэкран. Он был матово-чёрным, пока не включился.

Надели шлем. Не дурацкий каркас с проводами, а лёгкую, облегающую капсулу из умного полимера. Холодные точки-сенсоры коснулись висков, затылка, лба. Пахло озоном и новым пластиком.

«Этап первый: калибровка индивидуального фона, – раздался в наушниках голос ассистента. Голос был нейтральным, синтезированным. Человека тут уже не было. – Расслабьтесь. Перед вами будут появляться абстрактные паттерны. Просто наблюдайте».

Экран перед глазами Алексея вспыхнул. По нему побежали потоки бинарного кода, сменившиеся кадрами из тысяч случайных стримов, фото с геолокаций, графиками биржевых сводок, вспышками мемов. Это была визуализация цифрового шума 2025 года – того самого, в котором тонуло сознание каждого. Гипнотический, всепоглощающий поток бессмыслицы.

Задача была проста – не вовлекаться. Отстраниться. Сохранить внутреннюю тишину. Для Алексея, годами спасавшегося от этого шума в лесах, это было почти естественно. Он смотрел, как на дождь за окном. Его энцефалограмма на мониторе у операторов, должно быть, рисовала ровную, скучную линию. Фон. Стабильность. Ноль.

Рядом, в своей камере, Марк терпел крах. Его экран показывал то же самое, но его мозг, годами тренированный цепляться за любой контент, чтобы переработать его в мотивацию, не мог отключиться. Он пытался анализировать, искать смысл, вычленить тренд. Его линия на мониторе прыгала, зашкаливая. Паника цифрового наркомана, лишённого дозы осмысления. В его наушники тут же подавался успокаивающий, модулированный белый шум, но он только подчёркивал ужас изоляции.

«Субъект М-05. Фон нестабилен. Эго-помехи. Подаём стабилизирующий контур», – послышался голос оператора.

И тут на экране Алексея, поверх потока бессмыслицы, возникла вторая линия. Светящаяся, зелёная, простая. Она тянулась ровно через хаос. Это была не картинка. Это была, как он понял кожей, визуализация его собственного, стабильного альфа-ритма. Его тишины, оцифрованной и проецируемой обратно.

И произошло то, ради чего всё и затевалось. Экраны в камерах были связаны. Зелёная линия Алексея – его «стабильный фон» – появилась и на экране Марка, поверх его панических скачков.

Марк, увидев эту ровную, спокойную линию среди своего внутреннего ада, инстинктивно ухватился за неё взглядом. Он не молился, не медитировал. Он просто следил за её движением. И его собственные показатели стали… выравниваться. Не до идеала. Но хаос отступил, сменившись просто сильной тревогой. Его мозг, видя паттерн спокойствия, начал невольно ему подражать.

Они не обменивались мыслями. Они синхронизировали ритмы. Как дирижёр задаёт такт оркестру. Алексей, сам того не желая, стал дирижёром.

«Контур захвачен. Стабилизация субъекта М-05 на 40%. Регистрируем формирование примитивной пси-связи по каналу «альфа-тета», – зазвучали голоса операторов, уже с оттенком профессионального азарта.

На экране Алексея зелёная линия его спокойствия обросла другими. От камеры Софии потянулась голубая, мерцающая сетка – визуализация её аналитического, фрактального мышления. От Элины – тонкие, острые, сканирующие красные лучи, метафора её «считывающего» дара. От отца Артемия – тёплое, аморфное жёлтое свечение, сгусток невербальной веры.

Они не передавали образы. Они передавали качество своего восприятия. Математическую точность, интуитивную сканирующую остроту, глубинную, довербальную убеждённость.

И всё это стекалось, накладывалось на ровную зелёную линию Алексея. Его экран превратился в световое полотно сумасшедшего художника. Но в отличие от болезненного калейдоскопа в его голове час назад, это была структурированная информация. Данные. Его мозг, его «тишина» не ощущала это как боль. Он ощущал это как… давление. Как если бы на чистое стекло начали проецировать разные диаграммы, и стекло от этого слегка прогибалось.

Он был интерфейсом. Человеческим USB-хабом, через который подключались разные, несовместимые устройства.

«Прекратить подачу контуров! Фиксируем данные!» – раздалась команда.

Свет погас. Экран потемнел. В камере воцарилась настоящая, оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Алексея. Он не блевал. Он чувствовал страшную, леденящую усталость, будто его мозг только что провёл сложнейшие вычисления, о которых он даже не подозревал.

Камеры открылись. Их выпустили. Марк стоял, прислонившись к стеклу, он был мокрый от пота, но в его глазах был не прежний ужас, а изумление. Он смотрел на Алексея.

«Ты… ты как якорь. Я видел твою… зелёную линию. И просто за ней следил. И стало… тише».

Элина вышла, поправила шлем-капсулу на голове. Её лицо было бледным, но собранным.

«Это не телепатия. Это интерфейс мозг-компьютер-мозг, – сказала она, глядя на техническое оснащение зала. – Они оцифровывают паттерны наших мозговых волн, транслируют их в упрощённый визуальный ряд и проецируют тем, у кого есть проблемы со стабильностью. Ты, Алексей, – ретранслятор. Твой чистый сигнал – эталон частоты. По нему они калибруют остальных. Советская методика «звукового резонанса» для настройки операторов, но на новом уровне. Вместо камертона – живой человек».

Профессор Светлов наблюдал за ними с балкона. Он не спускался вниз. Его фигура в белом халате была похожа на жреца в хране технологии.

«Поздравляю, – его голос, усиленный микрофоном, заполнил зал. – Вы только что прошли первый этап синхронизации по протоколу «Зеркало». Вы не общались. Вы настраивались. Как струны одного инструмента. Мистер Алексей – дека, обеспечивающая чистоту звучания. Остальные – струны, которые теперь можно натянуть до нужного тона. Завтра мы попробуем не просто настройку. Мы попробуем сыграть аккорд. Отдыхайте. Ваш мозг потратил сегодня больше энергии, чем за месяц жизни снаружи».

Он удалился. Их повели обратно. Алексей шёл, ощущая себя не человеком, а деталью. Не просто «экраном». Интерфейсом. Живым переходником, без которого их «устройства» не могут соединиться в сеть.

В столовой за чаем Сергей Петрович, наблюдавший за всем по монитору в своей комнате, фыркнул:

«Значит, ты, Леха, у них – как эталонный килограмм. Платиновый. А всех остальных по тебе выверяют. Сломаешься ты – у них вся система к чертям».

Отец Артемий молча смотрел на свои руки. «Они не душу нашу ищут, – пробормотал он. – Они ищут резонансную частоту. Чтобы потом на неё, как на волну, можно было что-то транслировать. Или… считывать».

Эта мысль была новой и самой страшной. Алексей не просто стабилизатор. Он – канал. И если канал чист и стабилен, то через него можно передавать что угодно. В том числе – приказы. Внушения. Или черпать из остальных ту самую «интуитивную» информацию, оцифровывая её в отчёты.

Он был не фундаментом храма. Он был проводом в системе тотального контроля. И его первая, главная задача была ясна: не дать себя «настроить» окончательно. Сохранить в своей «тишине» хоть какую-то, самую малую фальшь – помеху, которая сделает передачу невозможной.

Но для этого ему пришлось бы враждовать с собственной природой. Со своей искренностью. Ему предстояло научиться лгать самому себе. И это, как он понимал, будет самым сложным испытанием.

ГЛАВА 8. ЧАСЫ И ТРЕЩИНЫ

I. Келия

Комната отца Артемия ничем не отличалась от других: та же койка, тот же стол, та же дверь с электронным замком. Но для него она давно перестала быть камерой. Она стала кельей. Последним рубежом, где ещё можно было устоять.

Он не молился вслух. Губы шептали слова Иисусовой молитвы, отточенные годами: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…» – но ум его был далеко от привычного, утешительного ритма.

После «Протокола Зеркало» внутри него всё перевернулось. Он не видел образов, как Алексей. Он чувствовал пустоту. Ту самую, о которой кричал Марк, но на другом, страшном уровне. Не пустоту неудачника, а пустоту заброшенности.

Весь его мир – вера, догматы, таинства, пастырство – здесь, в этой стерильной утробе из бетона и кремния, рассыпался в прах. Бог, к которому он взывал, молчал. Не гневно. Не сурово. Он молчал так, как молчит пустое небо над полигоном. Абсолютно. Безразлично.

Артемий думал о «золотистом свечении», которое видели в его сфере. О чём оно? О вере? Нет. Вера требует слов, усилия, сомнения, борьбы. Это свечение было остатком чего-то более древнего. Доверия. Доверия к ткани бытия, к тому, что за хаосом есть смысл. Доверия, которое было у него, когда он в пять лет, заблудившись в лесу, не плакал, а сел на пенёк и ждал, зная, что его найдут. Его и нашли.

Система Светлова вытащила на свет этот дорелигиозный, детский, животный инстинкт доверия миру. И теперь пыталась его оцифровать. Превратить в «стабильный паттерн надежды» для калибровки других.

«Помилуй мя, грешного…»

В чём был его грех сейчас? В том, что он согласился приехать? Нет. Его грех был в гордыне. Он думал, что Бог действует только в привычных для него формах: в храме, в молитве, в литургии. А тут, в этом аду технологического кощунства, он ждал, что Бог явит силу, сокрушит машины, низведёт огонь на головы бездушных учёных.

Но Бог молчал. Потому что, возможно, Ему было интереснее наблюдать. Не за экспериментом. За ними. За тем, как в этих нечеловеческих условиях шестеро сломанных людей будут искать не спасения извне, а опоры – друг в друге. За тем, родится ли в этой тьме не новая вера, а новый, хрупкий и страшный договор между душами, который будет крепче всех догм.

Артемий открыл глаза. Он смотрел на гладкую стену, но видел не её. Он видел страх в глазах Марка, холодную ясность Элины, голодный ум Софии, тихую упрямую боль Алексея, циничную хватку Сергея. Он видел не «субъектов». Он видел паству. Самую потерянную, самую отчаявшуюся паству в его жизни.

И его миссия сменилась в одно мгновение. Не ждать знамения. Не проклинать это место. Быть здесь. Быть тем самым «тёплым сгустком», «паттерном невербальной надежды». Не для системы. Для них. Чтобы у Марка было к кому потянуться, когда зелёная линия Алексея казалась слишком абстрактной. Чтобы у Софии был островок нелогичного покоя. Чтобы даже в Элине, этой ледяной аналитической машине, не угасла последняя искра чего-то человеческого.

Он молился уже не о спасении. Он молился о прочности. Чтобы хватило сил не сломаться и быть тем, кому можно просто молча довериться. В этом и был, он понял теперь, самый глубокий смысл. Не в чудесах. В присутствии. Даже в аду.

Он перекрестился, уже не себя, а стену, за которой сидели другие. «Господи, дай мне быть для них тем самым пнём в лесу. На котором можно отдохнуть, пока не кончится ночь».

Это была самая искренняя молитва в его жизни.

II. Недоеденный ужин

В столовой царило гробовое молчание, нарушаемое только звяканьем вилок о тарелки. Шок от синхронизации осел тяжёлым грузом где́-то под ложечкой, отбивая аппетит. Каждый был погружён в свои ощущения: Марк тупо смотрел в тарелку, София нервно теребила салфетку, Элина оценивающе изучала потолок, отец Артемий медленно жевал, будто причащался. Сергей Петрович ел с аппетитом, но и он поглядывал на остальных исподлобья.

София сидела напротив Алексея. Она вдруг отложила вилку, так резко, что он вздрогнул.