Чтобы было тихо

За тележкой шли двое санитаров в синих комбинезонах и та самая женщина-оператор. Она диктовала в планшет, её голос ровно нёсся под сводами:

«…первичная седация успешна. Вегетативные функции в норме. Когнитивный ответ – нулевой. Перевести в карантинную зону транспортного модуля. Пригоден для фазовых испытаний на группу «Альфа».

Тележку подкатили к массивному, похожему на бронированный автобус вездеходу с глухими, затемнёнными стёклами. Санитары загрузили тело Сергея внутрь. Дверь закрылась с мягким, но неумолимым пш-ш-ш пневматики.

И в этот момент из чёрных репродукторов под потолком раздался тот же безличный, синтезированный голос, что и в холле:

«ВНИМАНИЕ ГРУППЕ «АЛЬФА».

ПОСАДКА В ТРАНСПОРТНЫЙ МОДУЛЬ НАЧНЁТСЯ ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ.

ЛИЧНЫЕ УСТРОЙСТВА СВЯЗИ, ЭЛЕКТРОННЫЕ НОСИТЕЛИ ИНФОРМАЦИИ, ПРЕДМЕТЫ МЕТАЛЛИЧЕСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ БУДУТ ИЗЪЯТЫ ПРИ ПОСАДКЕ.

СОПРОТИВЛЕНИЕ ПРИВЕДЁТ К ПРИМЕНЕНИЮ КОРРЕКТИРУЮЩИХ МЕР.

МАРШРУТ СЛЕДОВАНИЯ: ОБЪЕКТ «ЗОНА-7». ВРЕМЯ В ПУТИ: ВОСЕМЬ ЧАСОВ.»

Голос смолк. Эхо раскатилось под сводами и замерло.

Отец Артемий открыл глаза. Он обвёл взглядом остальных – сломанного Марка, потерянную Софию, ледяную Элину, опустошённого Алексея. В его взгляде не было осуждения. Была лишь бесконечная, вселенская печаль. Он медленно перекрестился – широким, неторопливым жестом – не себя, а их всех. Как бы благословляя на дорогу в ад.

Элина оттолкнулась от колонны и первая, не оглядываясь, направилась к зияющему люку вездехода. За ней, подчиняясь незримому давлению, поплёлся Марк – его ноги двигались сами, ведомые остаточными импульсами. София, сжав планшет так, будто это был амулет, сделала шаг, оглянулась на Алексея, и последовала за ними.

Алексей остался стоять на мгновение. Он взглянул на смятую бумажку в своей руке. «СТАБИЛИЗИРУЮЩИЙ ФОН». Чистый экран. Лабораторная посуда.

Он поднял голову и посмотрел на тёмный прямоугольник двери вездехода. Оттуда тянуло холодным воздухом, пахло пластиком и стерильным страхом.

Он был не героем, отправляющимся на выполнение миссии.

Он был реагентом, который сейчас будет помещён в колбу для опыта.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Не к спасению. К месту проведения главного эксперимента.

ГЛАВА 4. ТРАНЗИТ

Вездеход был не автобусом. Это была стальная утроба, пожирающая километры подземных тоннелей. Гул двигателя, приглушённый до назойливого однообразия. Красноватый свет аварийных ламп, отбрасывающий резкие тени. Воздух – стерильный, рециркулированный, с едва уловимым химическим послевкусием.

Сергея Петровича уложили на носилки в дальнем углу, но ширму не ставили. Он лежал на боку, прислонившись к рюкзаку, и смотрел в потолок мутными, но сознательными глазами. В них не было прежней агрессии, только тяжёлое, животное недоумение и глубокая усталость. Подавляющий импульс не стёр его – он оглушил, выбил почву из-под ног. Теперь он молчал, и в этом молчании было больше угрозы, чем в его криках.

Их рассадили. Элина выбрала место у маленького иллюминатора, в который было видно только мелькание бетонной стены. Марк сел напротив, выпрямив спину, пытаясь вернуть себе позу человека, который держит ситуацию под контролем, но нервный тик в уголке глаза выдавал его. София пристроилась рядом с отцом Артемием, будто его молчаливая, монументальная фигура была единственным твёрдым предметом в этом качающемся мире. Алексей сел ближе к двери.

Тишина длилась минут сорок. Ее нарушил Сергей Петрович. Он по-прежнему лежал, но его голос звучал уже не как стон, а как усталое бормотание человека, ведущего внутренний диалог вслух.

«…триста тысяч за консультацию. По телефону. Я не шучу. Объясняю челу, как выбить из муниципалов землю под элитную картинную галерею в историческом центре. Он платит. А тут… «что чувствует человек на фото?». Да кто его знает! Может, у него ипотека просрочена, может, любовница беременна. Мне-то что с того? Я ему не психолог. Я решаю проблемы, а не чувства». Он замолчал, потом добавил с какой-то дикой обидой: «И ведь нашли же. Копались в моих старых контрактах, наверное. Видели, как я «Титановый холдинг» из долгов вытаскивал. И решили: вот, прагматик. Бесполезный для их дурацкой магии. В расход».

Это была его история. Не тайная, а та, которой он гордился. Мир сделок, откатов, VIP-лож на «Спартаке» и уверенности, что всё имеет цену. До сегодняшнего дня.

Элина, не отрываясь от мелькающей стены за окном, сказала ровно:

«А я беру пятьдесят евро за вопрос. В запрещенном мессенджере. «Почему он не звонит?», «Стоит ли подписывать контракт?», «Где найти потерянную вещь?». Никаких гарантий. Но очередь на месяц вперёд. Потому что я не кормлю их эзотерической лапшой. Я говорю: «Он не звонит, потому что боится вашей материальной зависимости от него. Контракт подписывать не стоит – в третьем пункте заложена двусмысленная формулировка о форс-мажоре. Вещь в синей сумке под сиденьем его машины». Мой дед учил: люди платят не за правду, а за точность. Точность – это роскошь в мире, где все врут».

Она обернулась, её взгляд скользнул по лицам.

«А ещё у меня есть канал с платной подпиской. Там я разбираю политические события через призму нелогичных поступков лидеров. За неделю до отставки министра я писала: «Он совершает ошибки, которых не должен совершать человек с его опытом. Значит, его внимание занято чем-то другим, вероятно, давлением извне». Подписчиков – двадцать тысяч. Каждый платит триста рублей в месяц. Это не дар. Это – навык, который можно монетизировать. Пока его не запретят».

Её рассказ был отчётом, бизнес-планом. Беспощадным и ясным.

Марк, слушая это, сжал губы. Его собственная империя вдруг показалась ему картонной.

«У меня… был оборот в три миллиона долларов в год, – начал он, и голос его сорвался. Он поправился, пытаясь вернуть дикторскую бархатистость. – Онлайн-курс «Лидер за 90 дней». Вебинары на десять тысяч человек. Личные коучи-сессии по пятнадцать тысяч евро за уикенд. Я… я выстроил систему. Она работала». Он замолчал, глядя на свои дрожащие руки. «А потом ты понимаешь, что за этими цифрами – просто… пустота. Что ты не меняешь жизни. Ты продаёшь им временное обезболивающее от их никчёмности. И самое страшное… ты начинаешь покупать его сам. Каждая новая иномарка, каждый отпуск на Мальдивах – это очередная доза. Чтобы не слышать вопрос: «А кто ты без этого всего?». И вот приходят они… и задают этот вопрос. Без спроса».

Его исповедь была сдавленной, полной стыда. Он выставил напоказ не успех, а свою аферу. И в этом была жалкая искренность.

София качнула головой, её научное высокомерие вспыхнуло с новой силой.

«Вы говорите о каких-то смешных деньгах, – сказала она с лёгким презрением. – Моя последняя исследовательская работа по квантовым корреляциям в биосистемах была оценена грантом в полмиллиона евро от швейцарского института. Я публиковалась в «Nature Communications». А потом пришёл венчурный фонд. Предложил три миллиона за то, чтобы я применила свои модели для… прогнозирования успешности медитативных приложений. Чтобы они могли точечно рекламировать «осознанность» тем, чьи нейропаттерны говорят о скрытой тревоге. Это был… чек. Самый большой в моей жизни. И я… я не подписала. Потому что это означало превратить науку в инструмент для нового вида наркоторговли. Они назвали меня идеалисткой. А здесь…» Она махнула рукой на интерьер вездехода. «Здесь мне показали, что мой идеализм, возможно, последний бастион. Или последняя глупость».

Отец Артемий слушал, перебирая чётки. Когда настала его очередь, он не стал говорить о деньгах.

«В моём приходе было тридцать постоянных прихожан. В основном, бабушки. Зато онлайн-трансляции воскресной службы собирали до пяти тысяч просмотров. Люди ставили лайки, писали «аминь» в комментариях и жертвовали через СБП. Цифра собираемости выросла вчетверо. А потом молодой IT-специалист, наш прихожанин, предложил алгоритм, который по аватару и истории лайков определял, какая именно фраза из проповеди могла бы «зайти» конкретному человеку. Чтобы подбирать цитаты… точечно. Как таргетированная реклама. Я запретил. Меня назвали ретроградом. А через месяц меня пригласили… сюда. Сказали: «Вы пытаетесь сохранить суть в мире, который научился идеально симулировать форму. Нам интересна ваша позиция». Я думал, меня ждёт дискуссия. Меня ждал… этот фургон».

Его история была не о деньгах, а о цене целостности в мире, где даже веру можно оптимизировать.

Все взгляды снова упёрлись в Алексея. Его история была самой простой и оттого самой чудовищной.

«Я составляю карты для арктических экспедиций и частных заказчиков, – тихо сказал он. – Ищу аномалии рельефа по старым космоснимкам. Зарплата… шестьдесят тысяч в месяц. Хватает. Иногда за отдельный заказ – ещё сто. Раз в полгода. Купил маме стиральную машину. Себе – новый ноутбук. Живу один. Денег на «курсы осознанности» или на гадание у Элины у меня бы не хватило». Он горько усмехнулся. «Меня нашли потому, что я, глядя на карту, могу сказать: «Здесь строить нельзя, будет вымывание грунта» или «Здесь весной будут подтопы, хотя топографически всё чисто». Старики в деревне говорили – «знает землю». В институте называли «лженаучной интуицией». А в архиве «Весны-83», оказывается, была целая категория – «пространственные сенситивы». Я не наследственный инструмент, как Элина. Я – природный брак. Который оказался… востребованным. За мою «чуйку» теперь, получается, заплатили вот этим… билетом в один конец».

Он замолчал. Его скромная, честная жизнь с её малым, но достаточным заработком, с его тихим, бесплатным даром, оказалась самой ценной монетой в этом безумном аукционе.

Сергей Петрович фыркнул, но теперь в его фырканье было что-то похожее на уважение.

«Шестьдесят тысяч… И тебя, с твоей-то зарплатой, сюда позвали? Значит, в тебе что-то такое есть, чего за мои триста тысяч за консультацию не купишь. Забавно».

Вездеход резко качнуло, начиная торможение. Белый свет ламп дневного света за иллюминатором сменил красный полумрак.

«Значит, так, – подвёл итог Сергей, с трудом поднимаясь. – Тут у нас: анонимный миллионер-аналитик, разорившийся гуру, учёная совесть, цифровой исповедник и… человек-компас. И все мы оказались здесь, потому что в мире, где всё можно купить, наши самые ценные вещи оказались… не для продажи. Или, наоборот, слишком дорогими для их понимания».

Элина встала, поправила капюшон.

«Не для продажи, – поправила она. – Но для использования – вполне. Нас не спросили, хотим ли мы продаваться. Нас отобрали. Как отбирают редкий элемент для оружия. Неважно, согласны вы или нет. Важно, что вы функционируете».

Двери с шипением разошлись. Они вышли один за другим, спотыкаясь, на трап. Перед ними простирался огромный подземный ангар, залитый безжалостным белым светом. И в этом свете их прошлые жизни – с её миллионами, гонорарами, грантами, скромными зарплатами и цифровыми приходами – казались призрачными, нереальными снами.

Теперь у них была только одна реальность. Эта. И они были в ней не бизнесменами, учёными или священниками. Они были реактивами. Под номерами.

ГЛАВА 5. ЗОНА 7. БРИФИНГ

Белый свет резал глаза. Ангар был похож на чистый цех секретного завода. На стенах – не плакаты, а знакомые уже схемы. Одна привлекла внимание Алексея: стилизованные профили, соединённые стрелками, и подпись: «Схема резонансных связей. Подпроект «Кристалл». Стадия: формирование ядра».

Их встретили и повели по коридору. Элина, идя рядом с Алексеем, тихо сказала, глядя прямо перед собой:

««Кристалл»… Дед упоминал. В конце семидесятых была программа по подготовке операторов для невербальной связи в условиях радиоэлектронного подавления. Искали людей, способных к прямой передаче простых образов. Называли их «живыми рациями». Достижения были, но проект закрыли. Слишком ненадёжно, слишком много брака – срывы, истерии, паранойя у испытуемых».

«Брак», – мысленно повторил Алексей. Вот и они.

Их привели в аудиторию. На экране – логотип, напоминающий печать закрытого НИИ: «Специальная исследовательская база №7 «Горизонт».

На сцену вышел человек в строгом костюме, но не деловом, а скорее, в том, что носили учёные-атомщики в старых фильмах. Лицо интеллигентное, с усталыми, но очень внимательными глазами. На бейджике – «Начальник базы. Профессор Светлов».

«Прошу садиться, – начал он без предисловий. Голос был спокойным, лекторским. – Вы находитесь на объекте, который является правопреемником ряда закрытых исследовательских программ советского периода. «Пирамида», «Радуга», «Кристалл». Их целью было изучение и практическое применение так называемых «неканонических способностей человека»».

Он щёлкнул пультом. На экране возникли сканы старых документов, фотографии людей в халатах за аппаратурой, графики.

«В восьмидесятые был достигнут пик. Работали с детьми из групп «индиго» – так их сейчас модно называть. Развивали интуитивное считывание, мгновенную оценку обстановки, невербальный контакт. Результаты были… неоднозначными. Наука не смогла дать внятного объяснения, военные разочаровались в низкой воспроизводимости эффекта, а страна вошла в полосу иных проблем. Архивы законсервировали».

Профессор сделал паузу, обводя их взглядом.

«А потом наступил 2025 год. Что мы имеем? Цифровое пространство, тотально заражённое информационным суррогатом. ИИ, генерирующий гороскопы и мантры. Соцсети, где духовность измеряется количеством лайков под фото с цитатой. Армию «гуру», продающих просветление по подписке. Это уже не просто шарлатанство. Это – массовая пси-деградация. Целое поколение учится доверять не себе, а алгоритму… Они разучиваются чувствовать, потому что их чувствами управляют тренды».

Он говорил без пафоса, как врач, констатирующий симптомы эпидемии.

«Государству, любой системе, нужна стабильность. Но стабильность, построенная на массовом неврозе, на тотальной доверчивости к цифровым воришкам, – это мина замедленного действия. Нужен противовес. Не пропагандистский. Настоящий. Якорь. Но чтобы его создать, нужно понять природу того, что подменяют».

На экране снова возникла схема «Кристалла», и силуэты в ней начали пульсировать.

«Мы возобновили исследования не из любопытства. Мы делаем инвентаризацию реального человеческого потенциала в эпоху его тотальной симуляции. Вы – не первые и не последние. Вы – наиболее перспективные образцы из возобновлённого архива и современных поисков. Ваши способности, какими бы странными они ни были, – не симулированы. Они – остатки того самого «неканонического» спектра восприятия».

София не выдержала:

«И вы собрали нас, чтобы… каталогизировать? Составить атлас аномалий?»

«Чтобы понять, можно ли из разрозненных, подавленных обществом аномалий создать устойчивую систему, – поправил Светлов. – Подпроект «Кристалл-2». Гипотеза: при правильной комбинации и в условиях контролируемой среды индивидуальные искажения восприятия могут не гасить, а усиливать друг друга, порождая новое качество – групповую когнитивную ясность. Своего рода «чистое сознание», свободное от цифрового шума и личных травм».

Алексей почувствовал, как сжимается горло. «Групповая когнитивная ясность». Звучало как лекарство. Но лекарство из них самих.

«Вы хотите создать живой фильтр от лжи?» – хрипло спросил Сергей Петрович.

«Метафора приблизительна, но верна, – кивнул Светлов. – Мы хотим создать протокол принятия решений в условиях тотальной информационной войны, где все источники скомпрометированы. Когда рациональный анализ бессилен. Нужен иной механизм. Не мистический. Биосоциальный. Основанный на резонансе очищенных, верифицированных паттернов восприятия. Один человек для этого – ненадёжная единица. Его легко сломать, купить, обмануть. Но группа, прошедшая «закалку» и настроенная на одну задачу…»

Он обвёл их взглядом, и в его глазах впервые мелькнуло что-то, кроме холодного анализа. Что-то вроде голода исследователя, стоящего на пороге открытия.

«Ваша задача – перестать быть случайным набором «особенных» людей. Стать функциональным ядром. Стать операторами нового типа. Не экстрасенсами для цирка. А живыми сенсорами реальности, чьи совокупные «показания» будут давать картину, свободную от искажений. Успех означает не славу. Он означает, что ваши способности, наконец, будут не проклятием, а службой. Неудача…» Он не стал договаривать. «Неудача означает, что гипотеза неверна, и феномен не поддаётся систематизации. А значит – не представляет стратегического интереса».

Вот оно. Их не ищут как спасителей. Их отбирают как редкий материал для сборки инструмента, который должен вернуть элите способность видеть правду в мире всеобщей лжи. Они – человеческий аналог квантового компьютера, который пытаются собрать из архаичных, но подлинных деталей.

«Вы ищете не Мессию, – тихо, но чётко сказал отец Артемий. – Вы ищете совесть. Но совесть, встроенную в систему. Лишённую морали, работающую только на «да» или «нет». Живой детектор лжи для целой страны».

Профессор Светлов слегка наклонил голову, как бы признавая точность формулировки.

«Совесть – понятие теологическое. Мы говорим о первичном различении. О том, что было у человека до того, как его научили лгать самому себе. Мы пытаемся выделить этот навык, усилить его и… поставить на службу. В мире, где ложь стала экологическим бедствием, умение её отличать – стратегический ресурс. Вы – носители этого ресурса. В разной, сырой форме. Наша задача – очистить его и синтезировать».

Он выключил экран.

«Завтра начнётся этап формирования ядра. Отдыхайте. Вам понадобятся силы».

Их снова повели по коридорам. Алексей смотрел на спину профессора Светлова. В его словах не было зла. Была страшная, леденящая рациональность. Они были для него не людьми, а образцами редкой породы, которую нужно скрестить, чтобы вывести новую. Породу, невосприимчивую ко лжи.

В своей камере Алексей сел на койку. Теперь он понимал. Его «стабилизирующий фон» был нужен как нейтральная среда для скрещивания. Чтобы буйные, искажённые сигналы других не сожгли друг друга, а легли на его «тишину», как рисунок на чистый холст.

Миссия оказалась не спасением мира. Она была его перезагрузкой. Жестокой, бесчеловечной, где они были одновременно и семенами, и почвой. И первыми ростками этого нового, очищенного от лжи мира должны были стать… они сами. Или то, что от них останется.

ГЛАВА 6. РЕКРЕАЦИЯ. ИСПОВЕДЬ ЦИФРОВЫХ ИЗГОЕВ

Им дали час «свободного времени» в помещении, напоминавшем совмещённую столовую и комнату отдыха. Пластиковые столы, стулья, кулер с водой. Ни окон. На стене – экран, транслирующий умиротворяющие пейзажи без звука. Тоска зелёная.

Они собрались за одним столом – не потому что хотели, а потому что других вариантов не было. Даже Сергей Петрович, всё ещё бледный, но уже более собранный, придвинул свой стул.

Молчание висело тяжёлым полотном. Его разорвал Марк. Он крутил в руках пластиковый стаканчик, не глядя ни на кого.

«Меня… меня в прошлом году занесли в топ-50 инфоцыган Рунета, – сказал он так тихо, что все наклонились. – Это был чёрный список. Меня травили. А моя аудитория… они в комментариях писали: «Не верьте ему, он продаёт воздух!». И знаете что? Они были правы. На девяносто процентов. Я продавал надежду, упакованную в маркетинговые формулы. Но когда я читал эти комментарии… я их ненавидел. Потому что в том, что они писали, была та самая, голая правда, которую я сам от себя прятал. Интернет не исказил меня. Он выставил меня на гильотину правды, а я пытался в это время продавать гильотины как тренажёры для осанки».

Он поднял глаза. В них не было прежнего блеска. Была усталая ясность.

«Я был не жертвой искажения. Я был его дилером. И меня сюда привезли, наверное, как образец успешного заражения. Чтобы посмотреть, можно ли меня… почистить».

Элина отхлебнула воды. Её лицо оставалось невозмутимым.

«Ты был продуктом системы. Я наблюдала за такими, как ты. Алгоритмы соцсетей любят конфликт. Они продвигают и твой контент, и травлю на него. Ты был не дилером. Ты были топливом. Как и те, кто тебя ненавидел. Вы вместе крутили эту карусель безумия, думая, что находитесь по разные стороны баррикад. А вы были соседями в одной клетке».

«А ты? – с вызовом спросил Сергей. – Ты же там, в своём запрещённом мессенджере, тоже крутилась. Гадала. Чем ты лучше?»

«Я не лучше, – холодно согласилась Элина. – Я – паразит на теле больного организма. Я видела, как система производит ложь, и создала сервис по обнаружению лжи для тех, кто в этой системе уже захлебнулся. Я не боролась с искажением. Я делала на нём деньги, потому что моя «точность» была контрастом к всеобщему вранью. Мой канал был своеобразной… клиникой для цифровых самоубийц. Они приходили ко мне не за духовностью. Они приходили, потому что устали врать сами себе, и я говорила им правду, которую они боялись признать. Это не делает меня святой. Это делает меня частью той же экосистемы, просто занимающей другую нишу. Меня сюда привезли как диагноста. Который слишком хорошо знает симптомы болезни, потому что сам ею болен».

София нервно теребила край своего лабораторного халата (им выдали одинаковую одежду).

«В науке… в науке теперь то же самое, – заговорила она. – Чтобы получить финансирование, нужно не открытие. Нужен хороший нарратив. Нужно упаковать своё исследование в историю о «прорыве», «спасении человечества», «новой эре». Я видела, как коллеги сознательно искажали данные в пресс-релизах, чтобы попасть в топы научно-популярных пабликов. Потому что иначе – никаких грантов, никакой карьеры. Академические журналы полны статей, которые никто не читает, зато все есть в соцсетях с красивыми инфографиками, упрощающими сложное до полной профанации. Я… я сама писала такие посты для нашего институтского канала. Чтобы «повышать узнаваемость». Мы, учёные, должны были стать инфлюенсерами, иначе нас не заметят. И мы стали. И потеряли что-то по дороге. Меня сюда привезли, наверное, как образец того, кто ещё помнит, как выглядит незапакованная в нарратив истина. Или уже нет».

Отец Артемий сидел, сложив руки на столе. Его мощные, рабочие пальцы сжимали друг друга.

«В нашем приходе… я завёл канал в телеграме. По совету молодежи. Чтобы «быть ближе к пастве». Я выкладывал отрывки проповедей, цитаты. Аналитика показывала: лучше всего заходят посты с короткими, резкими фразами вроде «Бог видит твою ложь» или «Предашь себя – предашь Христа». Картинки с красивыми видами и цитатами набирали в разы больше лайков, чем ссылки на толкования или призыв к реальной помощи ближнему. Паства… она стала реагировать не на смысл, а на эмоциональный триггер. Я ловил себя на том, что продумываю не проповедь, а контент-план. Как сделать так, чтобы это «выстрелило». Чтобы пришло больше людей… точнее, чтобы подписчиков стало больше. Я начал подменять пастырство – пиаром. Я стал продюсером духовного контента. И меня это в какой-то момент начало тошнить. Меня сюда привезли, вероятно, как человека, который почувствовал эту тошноту и попытался остановиться. В системе, где все бегут, остановиться – уже аномалия».

Все взгляды медленно перешли на Сергея Петровича. Он откашлялся.

«Что смотрите? Я не духовный, не научный. Я – делец. И в моей сфере искажение – это воздух, которым дышишь. Весь рынок – это игра в напёрстки. Но раньше была хоть какая-то цена слова. Контракт. Давали на лапу – но дело делали. А теперь… теперь главное – создать восприятие. Что ты крутой. Что у тебя связи. Что твой проект – это «новый Илон Маск». Половина моих «успешных» коллег – просто пиарщики, которые продают презентации, а не результаты. Они собирают инвестиции на красивых картинках и громких словах «блокчейн», «нейросети», «осознанность». А я… я старый волк. Я привык к реальным деньгам и реальным рискам. И я стал проигрывать. Потому что я не умею продавать воздух так же красиво. Меня сюда, выходит, притащили как артефакт уходящей эпохи, когда ценность хоть как-то соотносилась с реальностью. Как динозавра».

Последним все посмотрели на Алексея. Он чувствовал себя голым. Его мир был так далёк от их вселенных пиара, контента и сделок.

«Я… я не был в этой системе, – начал он неуверенно. – У меня нет подписчиков. Я не продавал курсов. Но… я был её жертвой. Потому что мой мир – тихий, простой – все вокруг считали ущербным. «Чего ты сидишь в своей деревне? Чего не прокачиваешь скиллы? Чего нет запретграма с красивой жизнью?». Давление было… неявным. Но постоянным. Чувство, что ты – брак, если не ведёшь блог, не стремишься в хайп, не говоришь на языке успеха. Я сбежал от этого давления в свою тишину, в свои карты. И оказалось, что эта моя тишина… она и есть то, что они ищут. Потому что я – нулевая точка. Человек, которого система не смогла заразить своим вирусом вечной гонки. Не потому что я сильный. А потому что я… слишком простой. Или слишком упрямый. Меня сюда привезли как чистый, контрольный образец. «Дикого человека» цифровой эпохи».