Хеш-сумма Вселенной. Научные парадоксы. Том 2

Кира подняла руку в перчатке и приложила пропуск. Считыватель мигнул зелёным – и на долю секунды, почти незаметно, под зелёным прошёл второй цвет: слабый синий, как холодная тень.

Дверь не открылась.

На экране считывателя появилась надпись:

ACCESS DENIED. CHECK SURFACE.

Кира замерла.

– «Проверь поверхность», – прочитала она вслух.

Андрей наклонился к плёнке на двери, но не коснулся. Только посмотрел под углом. И вдруг на плёнке проступил рисунок – тонкий шестиугольный орнамент, как сетка бензольных колец, повторяющийся и не повторяющийся одновременно: мотив был узнаваем, но шаг не совпадал.

Кира почувствовала, как внутри у неё что-то холодно сжалось.

– Это… – начала она.

– Это похоже на попытку встроить «ароматический» принцип в покрытие, – сказал Андрей. – Распределённая структура. Стабилизация. И, возможно, реакция на определённый «ключ».

Кира медленно сняла перчатку с правой руки. Посмотрела на ладонь, как на улику. Потом на Андрея.

– «Не трогать голыми руками», – сказала она. – Значит, кто-то всё-таки должен тронуть.

Андрей поймал её взгляд.

– Кира…

– Я знаю, – сказала она. – Это контакт. Это риск. Это след.

Она на секунду закрыла глаза и вспомнила Сергея – не как пропавшего, а как живого: как он смеялся на видео с камер, которое они нашли в самом начале; как он поправлял ремень рюкзака, как будто мир был простым.

Потом открыла глаза и положила голую ладонь на плёнку.

Плёнка была холодной. И на мгновение – всего на мгновение – Кира ощутила лёгкое, почти электрическое пощипывание, будто материал «прочитал» её.

Считыватель щёлкнул.

Зелёный.

Дверь открылась.

Кира не успела улыбнуться. Потому что в тот же момент на её телефоне – который она держала выключенным в глубине сумки – завибрировал сигнал, как призрак сообщения. Она достала телефон: экран не включался, но на чёрной поверхности стекла тонко, как отпечаток, проявилась фраза, белая на чёрном:

TWO DRAWINGS. ONE SYSTEM. DON’T LOOK FOR THE TRUE ONE.

Кира почувствовала, что у неё пересохло во рту. Это было не предупреждение и не угроза. Это было руководство.

Андрей посмотрел на неё.

– Что там?

Кира показала экран.

– Они говорят нашим языком, – сказала она. – Или мы уже говорим их.

Андрей шагнул в открытую лабораторию первым, словно хотел поставить между Кирой и неизвестным своё тело, свою логику, свою привычку объяснять.

Внутри было темно, но не полностью: горели дежурные лампы. На столах стояли приборы, накрытые чехлами. На одной стене – доска; на ней нарисован шестиугольник и две структуры бензола. Между ними – двусторонняя стрелка. Под стрелкой – аккуратная надпись:

“RESonance is access.”

Кира подошла ближе, прочитала. Буква «R» была выделена так, будто кто-то хотел подчеркнуть: это не просто слово, это метка.

Андрей прошептал:

– Катализатор меняет скорость, не меняя результата. Резонанс меняет описание, не меняя объект.

Кира посмотрела на приборы, на плёнки, на образцы. На полке лежали упаковки одноразовых перчаток – запечатанные. Рядом – коробка с салфетками и флаконом спирта. Всё выглядело идеально подготовленным к тому, чтобы люди «не оставляли следов». Но Кира уже знала: если система просит не оставлять следов, значит, она умеет читать те, что всё равно останутся.

Она сделала шаг к дальнему столу. Там лежала металлическая шайба, очень похожая на ту, что Андрей показывал в кафе. Только на этой шайбе полосы были не параллельными, а сходились в спираль – ту самую спираль, что была выцарапана на флешке.

Кира протянула руку – снова в перчатке – и подняла шайбу.

На обратной стороне был выгравирован номер. Тот же, что на безымянной карточке пропуска.

– Значит, карточка была не пропуском, – тихо сказала Кира. – Она была указателем на материал.

Андрей подошёл ближе.

– Или на серию образцов. На «ключи», которые можно раздавать.

Кира положила шайбу обратно, как кладут оружие на место, чтобы не провоцировать.

– И теперь вопрос, – сказала она, – кто был бензолом в нашем деле. Кто был «молекулой, которой не существует», – но которая работает.

Андрей посмотрел на неё долго.

– Сергей? – спросил он.

Кира не ответила. Потому что в голове уже возникала картина: Сергей как «проекция» – один рисунок. Другие рисунки – доступы, журналы, биометрия, подрядчики. Ни один рисунок не истинен, но система работает между ними.

Она подняла глаза на доску. Под “RESonance is access” кто-то дописал тонким маркером, почти незаметно:

“Catalyst is a person.”

Кира почувствовала, как в груди появляется тяжесть, знакомая ей по самым неприятным делам: когда понимаешь, что человеческая жизнь стала инструментом. Не целью и не жертвой – инструментом.

Она сказала ровно:

– Катализатор – человек.

Андрей кивнул.

– Микродеталь, меняющая скорость, – сказал он. – И если человек – катализатор, то его можно использовать и не «расходовать» – по крайней мере, так думают те, кто это придумал.

Кира посмотрела на тёмную лабораторию и поняла: второй том будет не про поиск «виновного» в привычном смысле. Он будет про то, как система превращает людей в свойства – в поверхности, в ключи, в катализаторы. И как из этого выйти, не разрушив всё вокруг и не потеряв того, кого ещё можно вернуть.

Она подошла к Андрею ближе, чтобы говорить тихо, почти беззвучно:

– Если два разных рисунка описывают одну молекулу, значит, два разных алиби могут описывать одного человека.

Андрей посмотрел на неё.

– Или один человек может быть использован как два разных «ключа», – сказал он. – И мы должны понять, как это возможно.

Кира кивнула и сделала шаг к выходу из лаборатории.

– Тогда следующая глава, – сказала она, – должна быть про то, как резонанс делают намеренно. Как рисуют два рисунка, чтобы ты поверила обоим – и ни одному.

Андрей задержался у двери, оглянулся на доску ещё раз. На двустороннюю стрелку между двумя бензолами.

– И про то, – добавил он, – как разрушить ароматическую стабилизацию, не взрывая всё вокруг. Иногда нужна не сила. Иногда – другой катализатор.

Кира вышла в коридор. Свет ламп снова лёг на стены ровными прямоугольниками. В этом порядке было что-то злое: он давал ощущение предсказуемости там, где её не было.

Она сняла перчатки и выбросила их в урну. Но ощущение холодной плёнки на ладони не исчезло. Оно осталось, как невидимая метка: контакт был установлен.

И где-то в глубине системы – не обязательно компьютерной – кто-то это отметил.

Мини-вывод главы (то, что Кира уносит как инструмент)

– Резонанс – это не «молекула прыгает между формулами», а то, что реальность не укладывается в один рисунок, и мы вынуждены работать с несколькими проекциями.

– Ароматическая стабилизация – это «бонус устойчивости»: система оставляет меньше «тепла» (следов), чем должна, потому что ей выгодно сохранять структуру.

– Катализ – это микродеталь, которая не меняет конечный результат, но меняет скорость и тем самым меняет мир; катализатор часто прячется в промежуточных стадиях.

Головоломка (ответ для читателя, но как мысль Киры)

Два разных рисунка могут описывать одну и ту же молекулу, потому что рисунки – это не фотографии, а разные способы зафиксировать свойства. Один рисунок удобен, чтобы предсказывать одно поведение, другой – другое. Реальная молекула существует как единое состояние, которое порождает оба рисунка, но не совпадает полностью ни с одним. Так же и в сложной системе: два несовместимых описания могут быть двумя проекциями одного механизма.

Когда они дошли до лестницы, Кира остановилась: на стене висела новая памятка по технике безопасности. Обычная, скучная. Но внизу – штамп лаборатории. И под штампом – строка, которой не должно было быть в технике безопасности:

“IF YOU WANT THE REACTION, STOP CHASING THE STRUCTURE.”

Кира прочла это и вдруг поняла, что им предлагают правила игры: не искать «истинную формулу», а искать барьеры и катализаторы – то, что меняет скорость событий.

Она сложила листок в карман.

– Пойдём, – сказала она Андрею. – Мы будем искать не картинку. Мы будем искать переход. Кто снижает барьер. И какой ценой.

И в этот момент у турникета внизу снова пахнуло смолой – так, будто здание только что снова «обновило покрытие», подстраиваясь под их шаги.

Глава 3. Катализ: ускорение как суперсила

Лестница корпуса материаловедения пахла не только смолой – пахло железом перил, влажной штукатуркой и-то ещё, едва уловимым: как будто здание нервничало. Кира шла вниз медленно, чтобы дыхание не сбивалось. Она не любила, когда тело выдавало состояние раньше головы.

Андрей молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что каждое слово могло стать новой ниткой – а у них и так уже было слишком много ниток, натянутых в темноте. Кира держала в кармане сложенную памятку с фразой про реакцию и структуру, и бумага ощущалась как тонкий нож: не режет, но напоминает.

У выхода они остановились у турникета. Того самого. С новым считывателем. Кира приложила пропуск – зелёный, ровный. Дверца провернулась без паузы.

– Видишь, – сказал Андрей. – Сработало.

Кира не улыбнулась.

– Я вижу только скорость, – ответила она. – Первый раз он «передумал». Второй раз открылся сразу. Это как реакция, которая сначала не идёт, а потом вдруг летит.

Андрей чуть приподнял брови.

– Ты уже думаешь барьерами.

– Я уже думаю, что нас «обучают», – сказала Кира. – Или тестируют. И быстрее всего меня пугает не то, что они могут открыть дверь, а то, что они могут ускорить событие.

Они вышли на улицу. Ветер был сухой, резкий. Снег больше не шёл, но воздух был насыщен его отсутствием: пустотой, в которой хорошо слышно шаги.

Кира посмотрела на здание, на окна лабораторий, и почувствовала странное: кто-то внутри может наблюдать, как они уходят. Не обязательно глазами. Можно наблюдать иначе – по изменениям доступа, по контактам, по тому, как быстро система реагирует.

– «Catalyst is a person», – сказала она, не глядя на Андрея.

– Да, – ответил он. – И это означает, что нас могут ускорять люди. Не обязательно одна фигура. Достаточно посредника, который снижает барьер в нужной точке.

Кира остановилась.

– Мне нужен пример, – сказала она. – Не из наших намёков – из реальности, из истории. Чтобы я могла объяснить начальству, что скорость – это не просто «быстрее», а другое качество. Как сверхспособность.

Андрей задумался на секунду, потом сказал:

– Хабер—Бош.

Кира моргнула. Имя было знакомым, но не живым.

– Это про аммиак? – спросила она.

– Про хлеб и войну в одной установке, – ответил Андрей. – И про то, как катализ изменил судьбу мира не потому, что придумали новые вещества, а потому что научились делать старое быстро и в промышленных масштабах.

Кира кивнула.

– Тогда рассказывай. Но так, чтобы я увидела «горку». Мне нужно её нарисовать в голове.

1) История: Хабер—Бош – хлеб и война в одной установке

Они дошли до остановки, но автобус не пришёл. Город умел держать паузы – как будто тоже умел управлять скоростью.

Андрей говорил, и Кира слушала так, как слушают не лекцию, а показания: с уважением к фактам и с подозрением к интерпретациям.

– В конце XIX – начале XX века человечество упёрлось в азот, – сказал он. – Не потому, что азота мало: воздуха вокруг полно. Почти восемьдесят процентов. Проблема в том, что молекулярный азот, N₂, очень устойчив. Он не хочет вступать в реакции. Он «инертен» в бытовом смысле. А растениям нужен азот в связанной форме – аммоний, нитраты. Без этого урожай ограничен естественными источниками: навоз, гуано, селитра.

– То есть ограничение еды было химическим, – сказала Кира.

– Да, – подтвердил Андрей. – И это редкий случай, когда «барьер реакции» буквально равнялся барьеру цивилизации. Хабер нашёл способ синтезировать аммиак из азота и водорода:

N₂ + 3H₂ ⇌ 2NH₃.

Но одно дело – показать в лаборатории, другое – сделать промышленный процесс. Тут пришёл Бош: давление, температура, катализатор, инженерия. И мир получил заводы аммиака.

– И удобрения, – сказала Кира.

– И удобрения, – согласился Андрей. – А значит – хлеб. Миллионы людей, которых иначе не прокормили бы почвы. Но тот же аммиак – база для взрывчатых веществ: нитраты, компоненты порохов, артиллерия, военная промышленность.

Кира посмотрела на дорогу. Машины ехали слишком плавно, слишком ровно. Ей захотелось, чтобы хоть что-то в мире было честно неровным.

– Одна установка кормит и убивает, – сказала она.

– Да, – ответил Андрей. – И это не метафора. Это буквальная развилка: аммиак идёт либо в мешки с удобрением, либо в цепочки синтеза взрывчатки. И часто – и туда, и туда, потому что государство выбирает не «или», а «и».

Кира вспомнила Смолина: «любой язык, который позволяет описывать невидимое, можно использовать, чтобы невидимое прятать». Технология – тоже язык. И тоже двусторонняя стрелка.

– Значит, катализ – это не просто ускорение реакции, – сказала она. – Это ускорение истории.

Андрей посмотрел на неё внимательно.

– Да, – сказал он. – И поэтому катализ так опасен: он почти всегда выглядит как улучшение.

2) Парадокс: скорость меняется на порядки, хотя «участники те же»

Автобус всё не приходил. Они пошли пешком вдоль улицы, и Кира заметила, что шаги становятся синхронными. Её раздражала эта синхронность: она напоминала, что люди тоже могут быть «согласованными» системами.

– Вот парадокс, – сказал Андрей. – Реагенты те же: азот и водород. Продукт тот же: аммиак. Законы сохранения никто не отменял. Но без катализатора реакция практически не идёт при разумных условиях. С катализатором – идёт так, что можно кормить планету.

Кира спросила:

– То есть катализатор не добавляет нового «участника» в итог, но добавляет путь?

– Да, – ответил Андрей. – Он меняет механизм. Реакция может иметь много маршрутов между одним и тем же началом и концом. Без катализатора доступен только маршрут через высокий перевал. С катализатором появляется тоннель или серпантин – ниже и проще.

Кира резко остановилась у витрины магазина. В стекле отразилась она сама – ровная, собранная, с лицом человека, который слишком давно не спал. Рядом отражался Андрей – чуть смазанный, потому что он двигался.

– Тогда это объясняет «Штрих», – сказала она. – Они не меняют участников. Они меняют путь. Поэтому мы ищем не там.

– Именно, – сказал Андрей. – Ты ищешь «кто украл», «кто подделал», «кто удалил». А они сделали так, что событие происходит по обходной тропе – и кажется, будто оно не происходило.

Кира отвернулась от отражения.

– Катализатор, – произнесла она, – это тот, кто знает обходной путь и может провести по нему других.

– И не оставляет себя в финальном продукте, – добавил Андрей. – По крайней мере, на первый взгляд.

Кира помолчала. Она знала слишком много людей, которые строили карьеру именно так: участвуя в промежуточных стадиях, где никто не смотрит, и исчезая из отчёта.

3) Эксперимент: энергетический барьер и переходное состояние

Они зашли в небольшую кофейню – не ту, что в первой главе, а другую: здесь стены были белыми, а кофе пах ровнее, стерильнее. Кира выбрала столик у стены, чтобы видеть вход.

Андрей достал салфетку и ручку. Рисовать он любил даже больше, чем говорить: когда рисовал, становился точнее.

– Твоя головоломка про «горку», – сказал он, и на салфетке появился простой график: по горизонтали – ход реакции, по вертикали – энергия.

Он нарисовал две горизонтальные линии: слева выше – «реагенты», справа ниже – «продукты». Между ними – высокая горка.

– Вот барьер, – сказал он. – Энергия активации. Чтобы реакция пошла, система должна попасть в переходное состояние – на вершину горки. Это состояние кратковременное, нестабильное. Как если бы тебе нужно было на секунду оставить всё открытым, чтобы протащить через дверь большой шкаф: именно в этот момент тебя и можно ударить.

Кира усмехнулась без веселья:

– Хорошая метафора для моей работы.

– Катализатор, – продолжил Андрей, – делает две вещи. Либо стабилизирует переходное состояние – то есть снижает «вершину», либо разбивает один высокий барьер на несколько низких.

Он нарисовал рядом второй путь: две маленькие горки вместо одной большой.

– Смотри: конечный уровень энергии не меняется. Участники те же. Но скорость растёт, потому что вероятность «перевалить» маленький холм намного выше, чем большой. В каждый момент молекулы сталкиваются, дрожат, распределение энергии случайно – но катализатор делает нужное событие статистически вероятным.

Кира наклонилась.

– Где здесь катализатор? На картинке его нет.

Андрей дорисовал точку на втором пути – как станцию на маршруте.

– Он в промежуточном комплексе. Катализатор связывает реагенты, ориентирует их, ослабляет старые связи и помогает образовать новые. Потом освобождается.

Кира задумалась.

– То есть катализатор – это место, где временно становится возможным то, что в обычных условиях почти невозможно.

– Да, – сказал Андрей. – И в этом страшная красота: катализатор – не «сила», а «возможность».

Кира вспомнила надпись с доски: Catalyst is a person.

Человек как место возможностей. Человек как временная станция. Человек как тоннель.

Она тихо сказала:

– Значит, если Сергей – катализатор, он не обязательно «жертва» в обычном смысле. Его могли встроить как промежуточную стадию. Сделать его тем, через кого система делает то, что иначе слишком заметно.

Андрей не стал спорить. Он просто кивнул, и это было хуже любого ответа.

Кира протянула руку и перевернула салфетку. На обратной стороне Андрей написал:

«Переходное состояние = момент уязвимости».

Она посмотрела на эти слова и почувствовала холодный профессиональный азарт: если они найдут переходное состояние системы «Штрих», они найдут, где её можно зацепить.

– В химии, – сказала Кира, – переходное состояние почти невозможно увидеть напрямую. Только по косвенным признакам.

– Да, – ответил Андрей. – Но можно влиять. Можно менять условия и смотреть, как меняется скорость. Это как в расследовании: если ты не можешь увидеть механизм, ты меняешь давление – задаёшь вопросы, вводишь контроль, перекрываешь ресурсы – и смотришь, где система начинает «шевелиться».

Кира кивнула.

– Тогда нам нужен «эксперимент» на системе, – сказала она. – Мы должны создать маленькое давление, чтобы увидеть, где барьер снижается. Где есть катализатор.

Андрей поднял глаза:

– Какое давление?

Кира задумалась, потом сказала:

– Скорость реакции – наблюдаемая величина. Значит, мы будем измерять скорость событий. И искать, кто её ускоряет.

Она достала телефон – уже включённый, уже защищённый настолько, насколько она умела. Открыла заметки.

– Список событий, – сказала Кира. – Доступы, запросы, ответы, выдачи пропусков, логины, выдача образцов. Везде, где есть задержка. Везде, где можно увидеть «барьер».

Андрей добавил:

– И везде, где задержка внезапно исчезает.

Кира подняла взгляд:

– Как турникет.

Мини-эссе 1: технологии, которые кормят, и технологии, которые убивают – одна и та же кнопка

Кира писала медленно. Ей нужно было сформулировать это так, чтобы внутри осталась правда, а не лозунг.

Технология не выбирает сторону. Она выбирает эффективность.

Если ты умеешь связывать азот воздуха в аммиак – ты умеешь кормить.

Но тем же действием создаёшь сырьё для взрыва.

Разница не в установке, а в том, кто держит рычаг, куда ведёт труба и что считается «приоритетом».

Опаснее всего не изобретение, а промышленный масштаб: когда катализ делает возможным не «одну реакцию», а постоянный поток.

Тогда мораль перестаёт быть вопросом «можно/нельзя» и становится вопросом «сколько в минуту».

Она остановилась. В словах было что-то слишком точное, чтобы было приятно.

– Это и есть «кнопка», – сказала она вслух. – Скорость.

Андрей кивнул:

– И в системе «Штрих» кнопка, похоже, тоже скорость: они решают, что будет происходить мгновенно, а что – вязко и долго. И так управляют вниманием. Потому что люди замечают сбои, но не замечают ускорений, если ускорение выглядит как «нормально».

Кира взяла ручку у Андрея и дополнила салфетку: рядом с двумя кривыми она написала:

«Слишком гладко = возможно, катализ».

4) Крючок: стекло – твёрдое, которое «не решило», быть ли ему кристаллом

Они вышли из кофейни. Сумерки начинали сгущаться, и город становился похож на лабораторию, в которой выключили яркий свет, оставив только дежурные лампы.

По дороге к парковке Кира заметила новое: витрины магазинов отражали не только людей, но и внутренности самих зданий. Стекло было всюду. Граница, которая одновременно прозрачна и твёрда.

Она остановилась у большого окна офисного центра. На стекле была маленькая наклейка: предупреждение о безопасности, ничего особенного. Но взгляд Киры зацепился за структуру края: там, где стекло подходило к раме, в толще материала виднелись тонкие линии – как замёрзшие потоки.

– Смотри, – сказала она Андрею.

Андрей подошёл ближе.

– Это обычное стекло, – сказал он.

Кира покачала головой:

– Обычное – да. Но ты же говорил про «неправильный порядок». Стекло ведь… странное?

Андрей посмотрел на неё с неожиданным уважением.

– Да, – сказал он. – Стекло – твёрдое, но не кристалл. Его структура похожа на застывшую жидкость. Оно как будто не успело «решить», быть ли ему упорядоченным. Это аморфное состояние.

Кира прижала ладонь к стеклу. Холодное. Твёрдое. И при этом – как замёрзший процесс. Как остановленная реакция.

– То есть, – сказала она, – можно сделать «твёрдость» без кристалла. Можно заморозить промежуточное состояние.

– Да, – ответил Андрей. – Можно «застекловать» систему. И это напрямую связано со скоростью: если охлаждать быстро, кристаллы не успевают вырасти. Структура фиксируется как есть.

Кира отняла руку.

– Значит, скорость не только ускоряет. Скорость может остановить. Сделать так, что система не успевает перейти в «правильное» состояние – и остаётся в странном.

– Да, – сказал Андрей. – И это крючок к следующей теме: материалы, которые застыли в неравновесии. Неправильный порядок. И у них часто удивительные свойства. Как у людей, которым не дали «дозреть», – и они становятся либо ломкими, либо необычайно прочными.

Кира посмотрела на стекло и вдруг увидела в отражении их двоих, стоящих рядом. Отражение было чуть смазанным – стекло не давало идеального зеркала, оно давало версию.

Резонансная структура реальности.

И вдруг – на уровне глаз – на стекле проступила тонкая надпись. Не маркер, не царапина. Как будто кто-то выжег её светом изнутри:

«RATE IS CONTROL».

Кира резко обернулась – за стеклом никого. Только холл, охранник у стойки, люди с бейджами. Всё слишком нормальное.

– Ты это видел? – спросила она Андрея.

– Видел, – ответил он.

Кира почувствовала, что её начинают злить эти послания. Они были не угрозой, а обучением – будто кто-то терпеливо ведёт их по курсу и одновременно отмечает прогресс.

– Они нас катализируют, – сказала она тихо. – Ускоряют наше понимание. Это тоже путь.

Андрей не спорил. Он тоже это чувствовал: их словно подталкивали к определённым выводам. И это подталкивание могло быть ловушкой – катализ может ускорить реакцию в сторону, нужную не тебе.

Кира достала телефон и сфотографировала надпись на стекле. На экране фото было чистым. Надписи – нет.

– Как в прошлый раз, – сказала она. – Для камеры – ничего. Для глаза – есть. Оптика, угол, покрытие. Или просто мы теперь смотрим «под правильным углом».

Андрей медленно выдохнул:

– Это как переходное состояние: существует достаточно долго, чтобы повлиять, но недостаточно, чтобы его поймали обычным способом.

Кира опустила телефон.

– Тогда мы будем ловить не надписи, – сказала она. – Мы будем ловить скорость. Времена отклика. Где барьер исчезает.

Она посмотрела на стеклянную стену ещё раз. Стекло было спокойным, бесстрастным. И в этом спокойствии было что-то предупреждающее: твёрдое не обязательно означает завершённое. Иногда твёрдое – это просто застывшее промежуточное.

Головоломка главы: «горка энергии» и место катализатора

Уже в машине Кира на коленке нарисовала в блокноте то, что нарисовал Андрей на салфетке, – только аккуратнее, как для отчёта. И подписала одной строкой:

Катализатор действует здесь: снижает вершину переходного состояния / создаёт альтернативный механизм. Конечные «участники» те же, но путь другой – поэтому скорость меняется на порядки.

Она закрыла блокнот и почувствовала, что этот рисунок – не про аммиак. Он про их расследование.