Увидеть Ассу. Книга вторая

Частенько Вий засиживался с ним в проявочной и рассказывал интересные факты о мироздании. Молодому лаборанту казалось, что в голове у Вия все мироустройство уложено в единую логичную систему, что Вий знает ответ на любой вопрос. У Алексея же, наоборот, с каждым разом вопросов становилось все больше.

– Вальдемар Иванович, я смотрел документальный фильм про целителей-гипнотизеров… Как они могут лечить людей руками? Или, скажем, Кашпировский. Как он это делает? – в очередной раз спрашивал Алексей.

– Это ты их и спроси, – усмехался Вий. – Человек – сложная структура. Люди, про которых ты говоришь, не понимают, как работают сознание и тело. Но сами себе внушили, что понимают. Гипноз, знаешь ли, действует в обе стороны. То есть гипнотизер, когда кого-то вводит в транс, сам себе тоже делает внушения. И получается, что под гипнозом находятся оба: один думает, что загипнотизирован, а второй – что он гипнотизер и управляет человеком. Люди, живущие в социуме, всегда хотят быть значимыми. Вот и придумывают способы… Кстати, цыгане и шаманы действуют иначе, потому что живут вне социума. Но о самих себе эти люди знают очень мало. Если копнуть этих гипнотизеров глубже, такое повылазит, что им стыдно станет… Эх, ерунда все это.

– Как ерунда?

– Ну как тебе объяснить… Люди могут делать все, что хотят. Придумывать теории, исцелять, создавать религии. Но сверху, с позиции самой Природы, это все мышиная возня… Чем бы дитя ни тешилось – лишь бы не вешалось. Сделать что-то реальное, объективное люди не могут в принципе. Хотя уверены, что могут. Это только в своих мечтах могут… – и Вий начал что-то недовольно бубнить.

– Вы это о чем сейчас?

– Эх… не бери в голову… Сперва человеку надо понять свое собственное устройство. Кажется, чего уж проще? Вроде все люди сознательные и даже науку двигают… Но если бы они были честными сами с собой, то увидели бы, что человек так же слабо сознает себя, как, например, вот эта книга. В ней что-то написано, но смысл бумаге не понятен. Кто-то на книгу смотрит и зачем-то листает страницы… Зачем? Бумаге невдомек. И главное – кто бы эту книгу ни читал, все время одно и то же написано. Так и человек. Все его трюки давно уже известны. Ничего нового. Но, когда начнешь сознавать себя, сможешь менять текст в своей книге… Понятно? Ладно, давай закругляться, засиделся я тут с тобой.

Вий скинул халат, спрятал фотобумагу в черный конверт от засвета и открыл дверь проявочной. В комнатку потянуло свежим воздухом.

– Главное, Леша, научиться не врать самому себе. Запомни это. Ну, бывай…

***

Как-то раз, когда очередные опыты в Зазеркалье закончились, Алексей разбирал свои наброски, сделанные по откровениям испытуемых из капсулы. Лаборант-оформитель должен был, как стенографист, максимально точно рисунками фиксировать образы видений. По ходу в рисунок могли вноситься правки. Процесс напоминал создание фоторобота по горячим следам. Так и появлялись фантастические изображения из неведомых миров. После их изучали эксперты по древности и футурологи, стремясь разглядеть что-то значимое.

– Ты, Леша, видишь мир через уши, – неожиданно произнес Вий, обратив внимание на его рисунки.

– То есть как это? Вижу – через уши?..

– Не удивляйся, так видят все люди. Они через уши набирают разные умные слова, идеи и концепции. А потом подгоняют реальность под то, что накопилось у них в голове. Вот и ты рисуешь то, что тебе говорит испытуемый, а он, в свою очередь, уже нахватался чужих представлений, перекомпоновал их на свой лад и выдает за свои. Люди все так устроены.

– Ну… а как может быть по-другому?

– Попробуй сегодня посмотреть телевизор без звука. Ты увидишь, что люди на самом деле не такие, как ты привык думать. «Слушай», что тебе говорят глаза – увидишь много удивительного. Природа людей очень примитивна – хвастовство, глупость, кривляние… Глазами это «слышно» сразу. А через уши они тебя обманывают – кажутся умными. Когда научишься пропускать слова мимо ушей, будешь понимать, что люди хотят сказать на самом деле, а не то, что произносят вслух… И рисунки твои станут другими… Не такими стереотипными.

За два года общения с Вием Алексей полностью убедился в ущербности своего юношеского представления о мире и людях. Понял, что надо самому собирать информацию и беспристрастно за всем наблюдать. То, что он видел своими глазами в Институте, лишний раз подтверждало, что люди знают далеко не все.

Когда срок «военной службы» подошел к концу, Алексея пригласили на разговор. Начальник его начальника предложил должность лаборанта-оформителя на постоянной основе, с окладом согласно штатному расписанию. Долго уговаривать Алексея не пришлось. Он подписал гору бумаг, запрещающих ему разглашать все мыслимые и немыслимые тайны, и получил свой первый допуск в самые безобидные секретные лаборатории на первом этаже. Работа в необычном месте, доступ к закрытой информации, беседы с интересными людьми – это ли не предел мечтаний?.. И все же Алексея временами очень беспокоило то, что он узнавал от лаборантов. Сведения были скудны, и богатое воображение художника сгущало краски… а тут еще этот случай с обезумевшей Антуанеттой.

5. Возвращение грашьяна

Кто умеет, тот делает, а кто не умеет, тот учит.

Джордж Бернард Шоу

Ирина с Улой вскоре уехали. А я остался ждать. Но теперь мое одиночество обрело смысл. Аккуратно распределив привезенные продукты на неделю, я взялся за уборку поселения от следов моего вандализма. На пятый день приехали Тухумак с Нулмой, и я воспрял духом.

Осматривая масштаб разрушений, нанесенных моей робинзонадой, прибывшие скифы чмокали губами в знак удивления и вздыхали. И в итоге велели мне идти в лес рубить сухостой.

Первые несколько дней я только рубил и таскал. Рубить мелким бронзовым топориком было неудобно. Приходилось точить его каждый час работы. Иной раз я сожалел, что не прихватил нормальный топор из своего мира. Но делать было нечего, и я приноровился. Когда дело дошло до возведения аилов, Нулма научил меня разным хитростям. Он показал, как ставить жерди и делать жгуты из сухой крапивы, которыми все скреплялось.

Скифы привезли запасы ячменя, сушеных грибов и ягод. А когда Тухумак с Нулмой вернулись с первой охоты, в моем рационе появилось настоящее мясо. Ко мне наконец вернулось чувство сытости. Весна уверенно набирала силу. Разоренный поселок потихоньку восстанавливался. И вечерами у костра я приставал к скифам с расспросами. Уставший за день Нулма почти не говорил. Чаще отвечал Тухумак. А Нулма, лениво слушая наши беседы, лишь махал рукой и цокал языком.

– А далеко то место, где грашьян стоял зиму? Сколько дней идти? – не унимался я.

– Недалеко. В зиму асака уходят… И птицы зимой улетают. Асака тоже птицы, – Тухумак махнул рукой куда-то в сторону юга.

– Асака каждый год уходят?

– Нет, не каждый… Если зима будет теплой, мы остаемся. В этот раз зима была холодной. И кхунку захотели прийти сюда. Грашьян решил уйти раньше, – Нулма цокнул языком.

– Сколько времени надо идти?

– Грашьян идет почти одну луну. Кони идут быстро, овцы – медленно. Тухумак и Нулма с конями дошли за пять дней.

– Там у вас что, стоянка?

– Там сомон итанга Уссоша. Мы можем стоять и пасти скот на той земле.

– Что такое сомон?

– Яникла, это дома, юрты… Только их много. Несколько грашьянов приходят туда стоять зиму. Летом там жарко, травы нет. А зимой хорошо. Итанги имеют несколько сомонов. Мы можем стоять зиму в разных сомонах. Другие грашьяны тоже зимуют там. Много людей может быть. Делают праздники зимы. Подарки делают, – терпеливо отвечал Тухумак.

– То есть это как город в моем мире?

– Я не знаю, что твой город.

– Ну, когда много людей живут вместе.

– Да. На юг идти – там много твой «город». Много асака жить в разных землях. И еще много других… Это все Шаншунг. Яникла, давай спать. Я устал от твоих глупых вопросов. Иди сам и посмотри, что такое сомон.

Нулма, слушая наш разговор, крякнул что-то невнятное и закутался в тулуп.

Через пару недель грашьян вернулся и все наконец встало на свои места. Село наполнилось криками детей, лаем собак и блеянием овец. Асаки проверяли восстановленные аилы. Нулма им что-то разъяснял. Вроде бы наша работа всех удовлетворила. Я был счастлив, что в этом есть и моя заслуга. Внутри рождалось робкое ощущение собственной скифской полноценности.

Молодая женушка Тухумака вернулась с животом. Ирина объяснила, что, согласно обычаю, Тухумак должен увезти жену в родной грашьян, где пройдут роды, и мать с ребенком останутся до тех пор, пока ему не исполнится год. Оказывается, ребенка надо «познакомить и согласовать» с родовыми духами грашьяна матери… Смысл этого обычая я так и не понял до конца. Мне было жаль расставаться со своим жизнерадостным скифским другом. «Эх… дела семейные… ничего не поделаешь», – вздохнул я, проводив молодоженов взглядом.

Ирина поселила меня в своем доме. Дрова и вода теперь стали моей заботой. К этому добавились рыбная ловля и мелкие ремонтные работы в поселке. Мне поручали обновлять загоны-курятники из плетеных прутьев, чтобы коршуны не растаскивали домашнюю птицу, и добывать жердины, чтобы сделать стойла для молодых овец и коз – вот-вот в овчарне должен был появиться приплод. Частенько я бегал с вопросами к Нулме, как сделать то или это, или выпросить какое-то подобие инструмента, если не хватало ножа.

Теперь, живя в грашьяне, я мог рассчитывать на сытную кашу по утрам и на внушительный кусок мяса, если охотники добывали горного козла или барана. Основной едой были простокваша или сыр, вяленая рыба и лепешки из грубой ячменной муки. Сдружившись с местной детворой, я частенько дурачился с ними, от чего дети были в полном восторге и звонко смеялись, показывая на меня пальцем. Между делом они научили меня многим житейским хитростям, которые я «пропустил», оказавшись в скифском мире уже взрослым. Дети показали, как можно лакомиться личинками муравьев, какие корешки можно есть, как ловить сусликов и искать яйца в камышах.

Ирина и Ула регулярно уходили на несколько дней в горы, а я оставался присматривать за хозяйством. В свободное время я навещал Нулму, который молчаливо сидел у своего сруба на бревне, подставив татуированные плечи весеннему солнцу. Казалось, он все время к чему-то прислушивался. От моих вопросов про Ассу и как в нее снова попасть старик отмахивался, кряхтя и причмокивая. Бывало, он показывал пальцем куда-то в сторону горы и говорил:

– Вот, смотри туда…

Я смотрел, но не видел ничего необычного.

– Значит, еще не пришло время… Жди, – и Нулма опять надолго умолкал.

Ирина пояснила, что скифские шаманы не используют обычные слова для общения. Они могут говорить присутствием, молча. Поэтому многое мне было непонятно. На мои просьбы погрузить меня в Ассу она делала вид, что не слышит. По ее понятиям для этого я был еще недостаточно развит. Тот раз был исключением ради Тухумака и каких-то неведомых мне сверхзадач.

– Видишь ли, дружок, Асса – это не луна-парк, где красивые карусели зовут тебя покататься, –говорила Ирина, прищурив глаз. – Подумай, почему изначально все люди не могут ее увидеть такой, какая она есть? Почему она скрыта от них? Значит, так надо. Когда время придет, тебе все покажут. То, что ты попросил Чургирана, еще не значит, что он все выполнит. Он лишь может помочь. Поднимать веки придется самому. Если тебя сейчас погрузить в Ассу, это тебя просто убьет.

– Но я… мне интересно, – мямлил я, вспоминая невероятные видения, от которых веяло неземной силой. Хотя, наверное, со стороны это казалось желанием глупого мотылька влететь в яркое пламя свечи.

– Ясное дело, но сейчас… Сейчас тебе нужно заняться другим. Раз ты вернулся к скифам, постигай их мир. Как они говорят –поймешь Малакту, видимый мир, поймешь и Асалакту, мир невидимый. Рано тебе еще в Ассу. Ты и в реальном мире не научился стоять на ногах, а просишь, чтобы тебе крылья приделали. Мозгов и так мало, последние растеряешь…

Большинство асаков грашьяна стали относиться ко мне более благосклонно – привыкли к моему присутствию и уже не сторонились. Некоторые намекали, что мне нужно какое-то постоянное занятие, некая профессия, которой буду полезен общине. И предложили самый простой вариант – стать погонщиком в караване, ведь охотиться и воевать я толком не умел, а рыбу ловить – это занятие для детей и стариков.

Приближалось лето. Стало теплеть днями и светлеть вечерами. В поселении отпраздновали «возвращение птиц». Асаки танцевали плавные танцы у костра, изображая движения пернатых, и пели наперебой птичьими голосами, как бы призывая перелетных птиц вернуться домой в эти края. В тот день во мне утвердилась мысль, что теперь я останусь в этом мире прошлого навсегда… И уже не смогу, как птица, улететь осенью в теплые края. Будто меня призвали скифские мистерии, которые я наблюдал на этом празднике, и обратного пути не будет.

Между тем я стал потихоньку осваивать азы ремесла погонщика. Мне дали четырех лошадей и показали, как ими управлять. Связывая их паровозиком, я должен был самостоятельно ходить в лес за дровами. Но как только мы оставались в лесу одни, четвероногие подопечные отказывались слушаться, путали ремни и цеплялись ими за ветки. Мне приходилось их расцеплять. Почуяв свободу, они буквально разбредались «кто в лес, кто по дрова» и состязались, кто быстрее вернется в поселение без меня. Но понемногу я наловчился придавать голосу командные нотки, и лошадиная строевая подготовка пошла в гору. Сначала мы просто ходили гуськом в связке, а уже через несколько дней я научился подвозить в поселение дрова из дальних лесов, где еще можно было наломать сухостой голыми руками.

Основным экспортным товаром у скифов был пушнина. Как мало меняется мир, подумал я. За зиму асаки-мужчины ловушками добывали куниц и горностаев в землях тамари, на севере Алтая. Именно зимняя пушнина ценилась за густоту меха. В более южных землях она менялась на шелк, рис, соль, специи и бронзу. Примерно в начале мая, когда зацветет маральник, караван должен был «встать на путь». И никто толком не объяснял, когда он планирует вернуться. Похоже, у асаков имелось табу на обсуждение сроков.

В подготовку погонщика входила и практика по изготовлению тюков и веревок. Снаряжение каравана было непростым делом, и мне пришлось осваивать новые навыки. Скифы показали, как отделять овечий мех от мездры, чтобы получить кожаное полотно, которое можно было разрезать на ремни или сделать из него непромокаемый мешок. Нулма научил плести нитки из волокон крапивы, вплетая в нее для прочности конский волос. Раскаленным бронзовым шилом в коже делались дырочки, которые затем соединялись мокрыми нитками. При высыхании шов получался прочным и герметичным. Я не переставал удивляться, насколько хитроумны, просты и действенны технологии древних людей. По сути, если знать эти тонкости, не нужен никакой супермаркет. Единственное – приходилось тратить больше времени, чтобы сделать обычную вещь, которую мы покупаем в магазине, не задумываясь. Освоение этих навыков наполняло меня уважением и благодарностью к древним людям, которые передавали технологии через поколения, оттачивая их до совершенства.

Все время уходило на приготовления. Но однажды Ула объявила, что нужно перед уходом в южные земли сделать некий ритуал – меризашья тохди – «смотреть зеркало».

– Ула, а как его делают? – я с интересом и опаской предвкушал встречу с чудесным.

– Скоро Яникла узнать… – и Ула без лишних объяснений удалилась уверенной походкой.

6. Живое зеркало

Свет мой, зеркальце, скажи…

А.С. Пушкин

Прошлогодняя серо-желтая трава, что пролежала под снегом, укрылась свежей зеленью.

Залопотали звонкими голосами птицы, и насекомые наполнили жизнью склоны гор, тревожа первые весенние цветы. Почва набухла влагой, и бесчисленные ручейки от тающего снега зажурчали струйками между камней. Лиственницы угощали свежими почками, которые можно было срывать на ходу и пережевывать, наслаждаясь приятным хвойным вкусом. И вот, наконец, Ула повела меня на озеро – «говорить» с духом. Светало, и уже можно было разглядеть слабую тропу. Мы осторожно, без лишних слов, прошагали пару часов, завтракая на ходу сыром и лепешками. Дойдя до озера, Ула развела костер и начала что-то говорить в дым на непонятном мне наречии. Я ждал и наблюдал.

– Скоро ты уходить из грашьян. Я хочу дух озера Азурматья Шахати говорить, что с тобой будет потом.

– Опять кричать?

– Нет. Надо смотреть мериза.

Меризой скифы называли медное зеркало.

– А озеро? Зачем мы шли сюда? В зеркало я и дома могу посмотреть.

– Слепой баран… В твой мериза будет смотреть не ты, а дух озера.

Я ничего не понял и промолчал. Ула аккуратно, чтобы не поднять ил, положила в воду хорошо отполированный медный кружок. Он лежал на глубине трех сантиметров, и, когда рябь на поверхности воды утихла, можно было видеть странный оптический эффект совмещения сразу двух отражений.

– Теперь ты смотреть.

Разглядывая свое обросшее бородой лицо с впалыми глазами, я больше думал о том, что неплохо было бы заняться своей физиономией, побриться и привести в порядок волосы. Никаких чудес не происходило.

– А что я должен увидеть?

– Надо еще смотреть… Молчать надо тоже.

Я опять уставился в воду. Разглядывая, как колышется в воде мое отражение и как отражение в зеркале повторяет искажения визуальным эхом, я обратил внимание, что какая-то маленькая рыбка проплыла у моего носа, изучая инородный предмет. Когда я уже хотел встать и сказать Уле, что ничего не вижу, мне вдруг показалось, что бронзовое зеркало начало темнеть. «Наверное, остывает в холодной воде и теряет зеркальные свойства», – подумал я. Но на темном медном фоне второе отражение от поверхности воды стало более ярким. Раньше оно было почти силуэтным, а сейчас я мог рассмотреть в нем волосинки в моей бороде, как под лупой. От удивления взгляд перескочил на отражение глаз. Вроде это был я. Мозгом я понимал, что это мое отражение. Но глаза видели совсем другого человека. Более взрослого, удрученного какой-то заботой. Будто он что-то знал, но не мог сказать, не мог найти нужные слова. Мое отражение смотрело на меня очень внимательно. Казалось, оно тоже удивлено и, прищурившись, вглядывается в меня.

Холодок пробежал по спине…

Мое более взрослое отражение повторяло движения с задержкой, добавляя в них цветовые аберрации. Меня осенило! Слова Улы, что мы будем смотреть мое будущее, были именно об этом. Я ошибочно предполагал, что озеро покажет на поверхности какие-то картинки, символы из будущей жизни. Но все было не так банально. Я увидел свое собственное повзрослевшее лицо и по нему должен был прочитать, что произойдет в будущем. Каким я стану.

До меня стало доходить, что самое ценное в моей жизни – это я сам, мои изменения и опыт, а не какие-то факты в биографии. Ведь бывает же так, что событие случается, но после него не остается ничего, никаких следов. А важен именно результат от случившегося, внутренний опыт. Именно его можно прочесть во взгляде и в выражении губ. Чем больше у тебя опыта, тем более расслаблены мышцы твоего лица и тем более спокойным, гармоничным оно становится.

Вглядываясь в повзрослевшего себя, я словно чувствовал те события, которые должны произойти. Они «пахли» иррациональным, но не пугали. Они давили тяжелой медлительностью, будто пытаешься бежать в воде, но и давали надежду, что все идет правильно, все сбудется. Рано или поздно в моих глазах появится понимание собственной жизни. Я мысленно задал своему отражению вопрос про Ассу – попаду ли я в нее снова, смогу ли увидеть невидимое? Мое отражение с грустью улыбнулось. В голове прозвенела странная мысль, что я уже в Ассе давно… И она во мне. Просто не на поверхности. Но она рядом, и всегда была рядом. В голове фейерверками взрывались сбивчивые вопросы: что дальше?.. Правильно ли я сделал, что вернулся к скифам?..

Отражение лишь улыбалось и в недоумении покачивало головой. Наконец, оно кивнуло – дескать, все идет, как положено, и начало приближаться, расти, так что я уже не мог сфокусировать на нем взгляд. Мне вдруг стало трудно дышать, лицо почувствовало холодную влагу. Неожиданно я осознал, что уткнулся лицом в воду, упершись ладонями в илистый песок берега.

– Ты понять что? – Ула серьезно посмотрела на меня, как на экзамене. Тупо уставившись на нее, я не знал, что ответить. С моего носа упала капля.

– Наверное… понял… – слова не складывались в осмысленный ответ.

И только по дороге домой меня накрыло пониманием смысла случившегося. В отражении был образ, к которому я должен стремиться. Предстояло стать тем Николаем, который смотрел на меня из воды. Но вот как им стать? Этого пока я не знал.

– Эх, живи, Колька, как живется, – я махнул рукой и зашагал вслед за бойко семенящей скифской девчонкой.

7. Предложение, от которого нельзя отказаться

Цугцванг – шахматная ситуация, когда лучший ход – это не делать хода.

После инцидента с доктором психологии всем лаборантам Зазеркалья было велено явиться в спецкабинет для особой беседы с полковником Козловым. Именно он курировал деятельность лабораторий, оценивал результаты работы и докладывал в Москву. Он же отслеживал возможные утечки информации и держал в тонусе весь Институт, каждый раз напоминая сотрудникам, что все, что они делают, имеет в первую очередь военное назначение. И хотя главной задачей ученых было открыть что-то новое в мироздании, цель комитетчиков в лице Козлова была иной – скрыть это от всех. Спецкабинет на институтском жаргоне называли «пыточной». Так ученые за иронией скрывали свое недовольство излишней опекой со стороны Комитета. Но старались вести себя по правилам, понимая, что взамен получают очень и очень многое.

Алексей открыл первую дверь. За ней была вторая, обитая искусственной кожей – все предусмотрено: никаких звуков не должно быть слышно. «Добро пожаловать в нашу пыточную», – вспомнил Алексей институтскую присказку и зашел внутрь.

Полковник Олег Михайлович Козлов имел классическую внешность разведчика, за которую нельзя было зацепиться приметами. Строгий пиджак, глаза овчарки, легкая улыбка, скулы, осанка и тщательно выбритый подбородок –не человек, а воплощение самодисциплины.

– Садись, – услышал Алексей вместо приветствия.

Алексей сел.

– Не буду вокруг да около… – полковник замолчал, потупив глаза. По-видимому, он соображал, как сформулировать мысль, отчего Алексей стал волноваться еще больше. Он опустил взгляд вниз, но полковник отражался и в полировке стола.

– Ты в курсе, что произошло с Марией Антоновной? – спросило перевернутое лицо Козлова. –Знаю… в курсе. Но ты здесь не по этому вопросу.

Алексей удивленно поднял голову.

– Тут такое дело… – продолжил Олег Михайлович. –Эксперты, так сказать… говорят, что сейчас в Зеркало нельзя пускать всех подряд. Там какие-то восходящие и нисходящие потоки жизненной энергии… Ну, этого я не смогу толком объяснить. В общем, после инцидента в Зеркало должен войти кто-то моложе 33 лет, – полковник уставился на Алексея, будто тот должен был сам догадаться, к чему он клонит.

– Вы хотите, чтобы туда пошел я?

– Да.

– Но… но до Марии Антоновны в Зеркале побывали многие, и молодые тоже…

– Видишь ли, до Марии Антоновны Зеркало работало в другом режиме… не на полную мощность, так сказать. И все, кто там был… не в счет.

– А сейчас оно – на полную?.. И вы хотите, чтобы я… туда? А если я тоже… как Мария Ант…

– Да, риск есть, – перебил полковник, – но он минимален. Мы тебя подготовим, оформим допуски к секретной информации…

До Алексея начало доходить, что предложение полковника имеет обратную сторону. Оказаться в Зеркале – значит, увидеть что-то необычное… А допуски означают, что он сможет попасть в лаборатории высших этажей Института. Но какой ценой?

Алексей не торопился с ответом.

– А что с Марией Антоновной?.. Как она?

– Уже лучше. Ею занимаются.

Повисла пауза. Алексей ждал, что еще скажет Козлов. Но тот молча смотрел на Алексея, будто выжидал нужный момент для продолжения диалога. И момент этот наступил. В комнату вошел еще один человек в сером джемпере и серых штанах. Белый воротничок обрамлял приветливое лицо. Алексей отметил, что ранее никогда не встречал его в коридорах Института.

– Знакомься. Это Игорь Иванович Борисенко, наш эксперт по зеркалам. Он расскажет все, что тебе нужно знать.

Суховатый мужчина с доброй улыбкой смотрел на Алексея проницательными серыми глазами.

– Здравствуйте, – вошедший сел напротив. Его лаконичная внешность тут же отразилась в поверхности стола. Немного помолчав и положив руки на стол, Борисенко обратился к молодому лаборанту:

–Алексей… – он выдержал паузу. – Я немного введу вас в курс дела. Зеркало имеет особенность. Оно взаимодействует только с людьми, которые находятся в фазе роста. Как вы сейчас. Люди постарше –в другой фазе жизни. Им практически невозможно пройти сквозь грань трехмерного пространства без последствий. Я предупреждал Марию Антоновну, но она своевольничала…