Увидеть Ассу. Книга вторая

– Итак, Робинзон, слушай меня внимательно, – от серьезного взгляда Ирины по спине пробежал холодок. – Ритуал не простой. Тебе придется постараться и сосредоточиться. Я буду что-то говорить. Не переспрашивай, просто слушай. Наблюдай, что я буду делать. Каждая мелочь важна. Следи за огнем – как он себя ведет, как горит, как угольки опадают в золу – все это важно… Если все сделаем правильно, сюда придет Чургиран, особый дух… может, один, а может, их будет несколько. Они общаются с людьми, но не со всеми. Они видят нас насквозь, все знают про наше будущее… и смогут помочь, если захотят, – она помолчала, видимо, думая, стоит ли еще что-то добавить к сказанному. – Иногда бывает, что это наши предки. Бывает, что после смерти некоторые люди становятся Чургиран, но не все… Мало кто. Тебе пока все понятно? Кивни.

Я кивнул.

– Они придут спросить тебя, что ты хочешь сам… Они спросят молча. Времени подумать не будет. Ответить ты должен мысленно… скажешь, кто ты, откуда и что ты хочешь. Они будут смотреть вглубь тебя… и если увидят, что говоришь искренне, то помогут. Но бывает по-разному… подумай сейчас, чего ты хочешь на самом деле.

Я поднял руку, как в школе, боясь спросить вслух.

– Что? Говори.

– А чего я хочу?

– Дуралей… Не знаешь? Или не хочешь знать… Впрочем, не удивительно. Люди не знают, чего хотеть… Про деньги, славу, женщин даже не заикайся – сразу превратишься в овцу. С духами эти глупости не проходят. Для них все прозрачно, они видят тебя целиком, от рождения до смерти. Поменяют тебя изнутри, а ты и не поймешь, что пропал. Перестанешь быть человеком, и тебя, как овцу, всю жизнь будут стричь, а потом съедят. Так что хорошенько подумай сейчас…

Мой взор бессмысленно уставился на пламя костра. Огонь жизнерадостно пыхнул сосновой веткой. Хвоинки скорчились тонкими пальцами и осыпались золой. Ничего внятного в голову не приходило.

– Ты должен сам решить, чего ты хочешь. Подумай хорошенько. Твоя судьба зависит от ответа и от того, как ты его произнесешь. Ясно?

– Я хочу… я вернулся, чтобы… Асса… увидеть ее, – мямлил я, с трудом подбирая слова. – Чтобы Ула… как тогда… чтобы увидеть опять… тот чудесный мир.

– Вот и скажешь им про это, – уверенно перебила меня Ирина. – Будем начинать. Это еда для них. Ты должен положить ее в костер, когда я дам знак. А потом смотри, как огонь ее примет. Если разгорится –значит, Чургиран приняли твое подношение. Если скатится и будет лежать несожженная, значит, что-то им не понравилось. Все это важно.

Я бегло взглянул на Улу, которая сосредоточенно думала о чем-то своем. Поджав ноги и закутавшись в шубку, она водила ладонью по скамейке, будто гладила котенка. Мне стало спокойнее… может, она меня вытащит, если что-то пойдет не так. И мысленно усмехнулся: «И как же это маленькая девочка вытащит меня – эдакого амбала в рванье?..» В ожидании моя грудь сжалась страхом. Вспомнился Борисенко. Почему же он не появляется?!

– Хватит мыслеблудить. Наблюдай…

Ирина начала ритмично постукивать большим пальцем в бубен и протяжно засвистела, будто призывала кого-то. Казалось, свист не затухал, а, рассекая воздух, словно невидимая леска, как бы зависал в пространстве еле заметными паутинками. С каждым ударом звук бубна сливался в один монотонный гул и усиливался нескончаемым эхом. В него вплетались нашептывания на неведомом мне шипящем языке. Я зачарованно смотрел на происходящее сквозь клубы дыма.

«Яникла, думай, как ты говорить потом, когда тебя спросить Чургиран», – в голове четко возник голос Улы.

«Я… Я не знаю, чего хочу…»

«Что ты хотеть быть главное, ты ответ давай сейчас», – ответила Ула в моей голове на ломаном русском. – Домой можешь хотеть… Или увидеть, как ты умереть… Ты ответь потом… Чургиран рядом уже…»

«Не знаю. Много хочу… разного…»

Ирина произносила какие-то слова, обращаясь к огню. Комната будто светилась неестественным светом, полупрозрачные сиреневые и ультрафиолетовые шарики, как мыльные пузыри, выступали из стен, пола или потолка, надувались и лопались, уступая место новым светящимся пузырям.

«Яникла, ты сейчас смотреть, не поворачивай лица… Смотреть так на дверь, там есть Чургиран. Он приходить сейчас. Не поворачивай лица, смотреть вбок только».

Боковым зрением я скорее почуял, чем увидел, что в комнате у выхода проявился силуэт человека в высокой шапке. Я пригляделся. Это была не шапка, а столб, из которого проступали лица и морды животных. Они кривлялись, выпячивались и исчезали в волнистой ткани. Лицо в странной шапке смотрело на меня и улыбалось. Было в нем что-то квадратное, рубленое, будто его собирали из обкатанных кубиков. Силуэт расплывался и вновь собирался кубиками с серебристым свечением. От видения по мне побежали мурашки, руки парализовало. Дым щипал глаза.

– Скажи, кто ты и откуда, – голос Ирины тихо втек в мою голову. И я, как в дреме, мысленно произнес свое имя, а после добавил, что пришел из другого времени.

Лицо с шапкой кивнуло.

Ирина знаком показала, что мне надо положить приготовленную еду в костер.

«Яникла, когда ты положить еда в костер, скажи Чургиран, что ты хотеть. Это важно. Скажи в голове, говорить ртом не надо. Только так он тебя слышать. Только слова в молчании слышать Чургиран…» – теперь это был голос Улы, упрямо входивший в мое обескураженное сознание.

Серьезность момента, имеющего отношение к моей судьбе и моему истинному желанию, надавила с такой силой, будто я предстал перед судом Всевышнего. Мысли напуганными антилопами метались между вариантами ответов. Я подбирал слова… Все было неловким, неточным, словно ненастоящим. Мелькали картины скифского мира вперемешку с картинами моей прошлой жизни в цивилизации. Двоякость реальности рвала психику. Одна жизнь противоречила другой. Я застыл в пространстве, где отрицалась идея какой-либо жизни вообще. Казалось, не было ни судьбы, ни желаний, ни моего рождения… Даже смерть теперь казалась чем-то неважным. Мое ощущение собственного «я», как свечка, горело тусклым язычком в межзвездном пространстве. Она могла погаснуть от легкого ветерка в любой момент. Все застыло, вокруг не было ни воздуха, ни ветра… Вообще ничего не было. Только мириады далеких колышущихся звезд вокруг… Наверное, такие же бедолаги, как и я, своими свечками мерцают в пустоте. И нет у нас никаких желаний, одно только непонимание, чего же хотеть в этой пустоте. Моя свечка стала потухать. Я испугался, что, как только она погаснет, я и сам превращусь в слепую темноту.

«Ну уж нет! Я хочу видеть… Я хочу видеть все… хочу видеть невидимое», – в панике я никак не мог сформулировать свое желание ясно, одной фразой.

– Повторяй за мной: «Кха эдэ амнэ кутлу… Кха эдэ амнэ кутлу», – спасательной веревкой из ниоткуда прозвучал спокойный голос Ирины, за который я мысленно ухватился.

– Кха эдэ амнэ кутлу… – я старательно выговаривал каждую букву, боясь перепутать слова. – Кха эдэ амнэ кутлу… Кха эдэ амнэ кутлу…

С этими словами я аккуратно положил кусочки мяса и сыра в костер. Они вспыхнули неестественно ярко и тут же сгорели. Силуэт кивнул головой в знак согласия. Казалось, что его лицо и лица на его длинной шапке улыбаются. Но этого я уже почти не видел. Жар и запах горелого мяса ударили мне в нос, погрузив в забытье. Накопившаяся за зиму слабость, которую я прятал за бравадой, вдруг упала тяжелой копной сена и придавила меня. Я не мог пошевелиться. Сознание уходило. Падая, я лишь успел подумать о том, чтобы мое тело не рухнуло в огонь и не сгорело вместе с подношением.

***

Очнулся я утром на полу, укрытый шкурой. Голова ныла. Передо мной на маленьком резном столике стояла моя железная кружка с травяным чаем. Ягодки брусники всплыли и разбухли от кипятка. Бессмысленно разглядывая, как они образуют в чае островок, я пытался вспомнить, что же произошло со мной вчера.

– Живой? – Ирина подошла к полуслепому окну так, что ее стало лучше видно. Пучки травы покачивались под потолком. В избе было прохладно: видимо, еще не затопили как следует очаг.

– Вроде да… а что этот… Чугуран… Чураган, как там его… Что он решил? Будет помогать?

– Не он решил, а ты сам решил, это же твой дух. Твой Чургиран. Твое многоликое нутро. Только оно и знает, чего тебе на самом деле хочется. Мы его пригласили, чтобы ты, точнее – твое «я», твоя манишья… с ним познакомился.

– И что? Я сказал ему, что я хочу?

– А ты и не понял? – Ирина едва сдержала смех. – Ты сказал, что хочешь видеть невидимое… Вспоминай.

– Ну…

– Вот это и есть твое истинное желание. Теперь с тобой можно о чем-то разговаривать. Ты стал серьезным человеком, у которого есть истинное желание, а это редкость для большинства людей, – в ее голосе сквозил сарказм.

С немым вопросом я посмотрел на Ирину.

– У каждого человека есть дух, который ведет его по дороге жизни. Но не всякий имеет с ним контакт. Он одновременно может быть и духом твоего предка, и просто существом, заинтересованным в чем-то. Чургиран многолик. Он есть ты и не ты одновременно. Понятно? Ты вернулся в скифское время. Хотя мог бы остаться у себя, разъезжать на машине по Алтаю и есть шоколад. Почему ты вернулся?

– Ну… Не знаю. Что-то позвало меня обратно.

– Твой Чургиран позвал. Теперь ты его увидел. И попросил его…

– О чем?

– Дуралей! Ты попросил его, чтобы он научил тебя видеть невидимое. Не имей ты никакого желания, он бы прошел мимо. Ты был бы для него прозрачным, незначительным. Очень важно чего-то хотеть по-настоящему. Тогда становишься видимым для духов.

– А?.. Да-а, – я путался в мыслях, –а эти слова «кха эдэ» – это что? Заклинания какие-то?

– На языке магэ это означает «поднимите мне веки». Помнишь, как у Гоголя? Особые слова. Ты попросил своего Чургирана поднять тебе веки. Чтобы ты смог увидеть невидимое.

– Это я попросил? – осекся я.

– А кто же еще? И ты будешь видеть невидимое… Может быть, если пройдешь свой путь. Ты только встал на тропу, а дойдешь до конца или нет – зависит от тебя. Все люди живут с опущенными веками – ничего не видят. А у тебя появился шанс… Другой вопрос – что ты увидишь в этом невидимом.

– Поднимите мне веки… Вот те на… – пробормотал я и отхлебнул чай. Брусника кислинкой обожгла мне небо.

3. Зазеркалье

Спасет ли красота мир, я не знаю, но уверен, что погубит его именно глупость.

Самуил Лурье

Эта история произошла в 1993 году в небольшом научном городке под Новосибирском.

В одной лаборатории одного секретного института присутствующие замерли в молчаливом оцепенении, наблюдая, как Мария Антоновна, доктор психологии, появляется из зеркальной капсулы в странном состоянии. Солидная женщина выглядела очень нелепо. Обхватив руками объемные груди, она зыркала глазками с хитрым прищуром и, причмокивая губами, капала слюной себе на лацкан пиджака. Ее без сопротивления вынули из зеркальной установки и усадили в кресло-каталку.

– Аля хер ком аля хер… – глядя на пострадавшую, тихо произнес Толик Соколов, молодой техник-лаборант, сидевший возле установки в белом халате. Казалось, он нарочно коверкал французское произношение. Никто не обратил на слова Толика внимания: все думали о грядущих последствиях.

Иван Остапович Фофанов, старший руководитель эксперимента, осадив всех фразой «Никому ни слова!», выкатил Марию Антоновну из «Зазеркалья» –так на институтском жаргоне называлась лаборатория, где проводились эксперименты с зеркалами Козырева. Эти зеркала представляли собой металлическую капсулу цилиндрической формы, величиной с автомобиль, с зеркальным напылением внутри и снаружи. Капсула, которую для простоты называли «зеркалом», была снабжена электромагнитными экранами, которые как бы заворачивали человека в непроницаемый кокон и «отключали» от воздействий внешнего мира. Предполагалось, что существует некое ментальное поле вне времени и пространства, где с помощью «зеркала» испытуемый может получить уникальный опыт – например, увидеть прошлое и будущее, или даже принять информацию из космоса.

Ученые старались заглянуть за грань обыденного с особой страстью. Они хотели получить чудо, измерить его приборами и понять, как оно устроено. В Зазеркалье регулярно проходили эксперименты со студентами и обычными, ничего не подозревающими гражданами. После опыта испытуемых просили рассказать о видениях в капсуле, и те с удовольствием соглашались. Но увы –рассказы эти никак не могли претендовать на научную объективность, ибо сильно отличались друг от друга.

И вот, чтобы разобраться в этом вопросе раз и навсегда, в лабораторию направили доктора психологии. Она должна была определить реальные возможности капсулы. Но что-то пошло не так…

Идея зеркальных капсул принадлежала Николаю Козыреву, астрофизику из Ленинграда. Он впервые стал рассматривать время как энергию и искал способ это доказать. Еще в 50-х годах Козырев спроектировал установку. Но изготовить ее ему не позволили, считая его взгляды ненаучными. После смерти Козырева весь его архив тайком перевезли в Сибирь, в маленький научный городок, который начали строить после войны. Городок обрастал новыми институтами и обживался молодыми учеными, бежавшими в Сибирь от интриганства и карьеризма столичной науки. Здесь, как они шутили, прогрессивные умы могли спокойно заниматься познанием мира за государственный счет. Энтузиазм ученой молодежи ловко расщеплял атом и делал другие смелые научные открытия на благо человечества…

Но однажды в этот городок пришла тайная директива из Москвы –проверить практикой запрещенные эзотерические идеи. Руководство страны допускало, что материализм не полностью описывает реальность. Так появился особый Институт. Его сотрудники искали и систематизировали факты, не объяснимые с точки зрения официальной науки. А после думали, как применить это знание для защиты государства. Было серьезное опасение, что недружественные американцы тоже занимаются подобными исследованиями. Существовал риск, что они первыми найдут «секретную дверь» в сверхреальность и нанесут удар, откуда его никто не ждет. Так называемая «холодная война» была все-таки войной. А на войне как на войне. И надо быть готовым к любым неожиданностям.

В Институт попадал не каждый. Существовал специальный комитет, который следил за секретностью всего и вся, в том числе и за подбором персонала, вплоть до уборщицы. Комитет подчинялся непосредственно высоким чинам из Москвы. Его представители присутствовали в каждой лаборатории и следили за ходом каждого эксперимента. Они делали загадочные пометки в блокнотах и многозначительно молчали. Ученые настолько к ним привыкли, что перестали их замечать.

– И что теперь? – нарушил неприятное молчание лаборант-оформитель Алексей, в обязанности которого входило зарисовывать «по горячим следам» услышанное от испытуемых. Он был робок и худощав. Белый, не по размеру огромный халат висел на нем нелепой простыней, в складках которой терялись пуговицы и обвисшие карманы.

– Поживем, посмотрим, – невозмутимо ответил комитетчик Сергей, молодой парень спортивной наружности, точными движениями сворачивая шнур магнитофона. Фраза «никому ни слова» его не касалась. Все понимали, что о Марии Антоновне скоро станет известно начальству. По какой-то странной традиции у всех комитетчиков было имя Сергей. Среди ученых оно стало нарицательным и обозначало лиц, бесполезно присутствующих при любой деятельности.

– Будь спок, амигос… Откачают нашу Антуанетту, будет как новенькая. Щ-щ-щас укатят ее к целителям, те воткнут иголочки куда надо, и мозги встанут на место, – у техника-лаборанта Толика Соколова всегда все было просто и понятно. Что машину починить, что человека – без разницы. Толик был похож на солиста одной популярной рок-группы и специально носил такие же усы. Умение ввернуть в диалог французские словечки придавало ему еще больше импозантности.

Молодые сотрудники и лаборанты всегда находили возможность посплетничать. И делали это зачастую в пику комитетчикам. Слухи кочевали по лабораториям, возбуждая воображение и обрастая подробностями. Порой было трудно понять, правдивы ли они. Ведь чудеса в Институте – дело заурядное.

– Ты, Леша, наверное, не в курсе… – прошептал Толик, подавшись вперед, чтобы можно было говорить вполголоса, когда они остались в Зазеркалье одни. – Поговаривают, что в стенах Института живет дух женщины… Может, ведьмы… вроде как она работала здесь, а потом… потом умерла… Но не до конца.

– Как не до конца умерла? – изумился Алексей.

– Кто бы знал… Но иногда то свет в лаборатории сам загорится, то упадет что-то… Или вот установка вдруг возьмет и не заработает… а потом сама починится… При этом слышно, как кто-то говорит… женским голосом… а слов не разобрать. Те, кто постарше и давно здесь работают, предпочитают помалкивать. Говорят, они знают, кто она, многие работали с ней… Знают, но молчат.

– Так может, из-за нее эта история с Антуанеттой?

– Может… А может, и что другое… Тут нечистой силы хватает – на всех этажах колдуют потихоньку… Monde invisible 1.

– А Фофанов что?

– А ничего… Le grand secret 2. Тут, бывало, люди пропадали, и это как-то заминали. Был человек – и вдруг нет его… испарился. Вроде как в параллельный мир ушел. А с катушек слететь – дело вообще не хитрое… Можно сказать, рядовой случай в нашем Институте. Мозгами познаем непостижимое, вот они и ломаются… мозги-то эти… Расходный материал… Так что ты поосторожнее… силь ву пле, как говорится. Поберегись… не суй голову куда попало.

1 Monde invisible – Невидимый мир (фр.)

2 Le grand secret – Большой секрет (фр.)

4. Лаборант

Какой смысл покупать машину, чтобы разъезжать по асфальту? Ведь там, где асфальт, нет ничего интересного, а где интересно, там нет асфальта.

Стругацкие

Алексей не имел прямого отношения к науке, тем более эзотерической. Его взяли за склонность к графической работе. Он неплохо рисовал, но не выделялся ни умом, ни усидчивостью, ни тем более экстрасенсорными способностями. Большую часть времени он делал фотокопии малопонятных текстов, схем и таблиц. В это время про ксероксы еще никто не знал. А компьютеры, называемые ЭВМ, были громоздкими чемоданами и постоянно перегорали. Вот и приходилось Алексею фотографировать, а потом печатать на фотобумаге тексты, засиживаясь допоздна в проявочной, отчего одежда его попахивала фотохимией.

Помимо этого Алексей перерисовывал тушью графики и непонятные изображения из старинных книг. Сами же тексты в основном были на непонятных языках, так что прочитать описание к картинкам было невозможно.

Алексей получил должность лаборанта-оформителяв секретном институте случайно. Закончив художественное училище, он, как и все его сверстники, получил повестку в военкомат. Там ему вручили звание рядового и определили нести нестроевую службу чертежником. Алексей вначале думал, что его заставят рисовать патриотические плакаты или схемы, как надеть противогаз в случае ядерной атаки. Но первый приказ был отбыть домой и ждать дальнейших распоряжений.

Вскоре, скрипнув помятой дверкой почтового ящика, Алексей нашел между журналами «Наука и жизнь» и «Юный художник» повторную повестку.

В указанный час, немного нервничая, Алексей прибыл куда следовало. Маленькая комната казенного вида удручала неухоженными стенами и загроможденными стеллажами. За столом, поблескивая лысиной, что-то писал серый человек в штатском. Едва взглянув сквозь очки глазами-гвоздиками, он кашлянул в кулак и указал на стул.

Алексей сел и стал наблюдать, как появляются перевернутые слова в чьей-то биографии. Папки-досье военнослужащих лежали разухабистыми стопками на столах. «Каждая такая папка – это ведь живой человек, его сверстник, – подумалось Алексею. – И в каждой – чья-то судьба…» Наконец штатский закончил писать и вкрадчивым голосом произнес:

– Итак… рядовой Алексей Николаевич Ширяев, с этого дня заступаешь на военную службу. Служить, понимаешь, будешь в особом месте. Служба интересная, но про нее ты не сможешь никому ничего рассказывать, даже родителям. Понимаешь… Как думаешь, справишься?

– Я?.. – Алексею ничего не приходило в голову.

– Да, ты. Или… можешь перевестись в строительно-инженерные войска, понимаешь… или в стрелковую роту – рисовать карты минных полей. Ты же вроде как художник, а в нашем городке микроскопом гвозди не забивают. Надеюсь, понимаешь…

– А что мне нужно будет делать? И где?

– Ничего необычного. Рисовать таблицы и схемы, которые скажут. Тебя научат фотографировать и все такое… Единственное, что требуется – полная секретность. Дело серьезное, понимаешь… Военная тайна.

– Да-да, – Алексей многозначительно покачал головой, ничего не понимая, – а как же строевая подготовка, марш-броски?

– Этим можешь заниматься самостоятельно, в свободное от основной службы время. Вот адрес. Завтра приступаешь к работе. На месте все объяснят.

Человек протянул листочек, где неразборчивым почерком было написано: «Институт иммунологии. Ул. Меридианная, д. 2, каб. 6. Прибыть 11 окт. в 9-00 с документами».

– Странно… – подумал Алексей и вышел из военкомата.

***

Первым наставником Алексея в его творческо-военной службе был Вальдемар Иванович Поповский, мужчина лет пятидесяти с крупным носом и длинными седеющими волосами. В темноте проявочной, при тусклом свете красной лампы он объяснял тонкости фотокопировального процесса, а заодно читал небольшие лекции о секретных науках, которые практикуют в Институте. Поблескивающие, слегка навыкате глаза и длинные вьющиеся волосы делали его похожим на древнего шумерского мага. Постепенно беседы с Вальдемаром Ивановичем раскрывали Алексею глаза на Институт, а заодно переворачивали его неокрепшее мировоззрение. Он стал замечать, что в обычной жизни уже не может оставаться наивным простачком. Причастность к секретным материалам наполняла его чувством собственной исключительности. Поповский же, видя склонность Алексея вообразить о себе лишнего, осаждал его необидной шуткой.

– Видишь ли, Леша, здесь работают люди особенные – экстрасенсы, эрудиты… шаманы… Чтобы нас никто не тревожил, за нами присматривают серьезные люди в пиджаках. То, что ты тут увидишь, не должно просочиться во внешний мир. Людей не стоит портить лишней информацией. Здесь, в Институте, как бы монастырь со своим уставом, со своими допусками и посадками, – на слове «посадки» Вальдемар Иванович призадумался, тыкая пинцетом в кювету с фиксажем. – Ничего… Привыкнешь. Считай, тебе повезло, что сюда попал… Подай-ка еще пачку бумаги. Ты теперь адепт тайного знания… хотя лучше сказать «тайного НЕзнания».

– А вы давно здесь?

– Ну… лет двадцать уже. Начинал молодым и зеленым физиком на «скотобазе», – Вальдемар хихикнул, – так мы называли наше СКТБ, секретное конструкторско-техническое бюро. Затем меня перевели сюда экспериментальным инженером. Пришлось освоить фотокопирование и много чего еще… А потом – то здесь почини, то там проблемку порешай, то с этим по душам поговори… Так и забросил свою физику. Но я нисколечки не жалею. Здесь информации столько – простым физикам и не снилось! Сам понимаешь – трудно устоять, когда у тебя есть доступ к тому, что спрятано от других.

Вальдемара Ивановича коллеги в шутку называли Вием. Может быть, потому, что приехал он из гоголевских краев, или же слово ВИЙ нехитрым путем складывалось из его инициалов… Случись в Институте поломка – все приговаривали: «Позовите Вия… Сбегайте за Вием, он порешает». И действительно, Поповский мог сходу понять причину любого сбоя в автоматике. Более того, он странным образом чувствовал и психологические проблемы коллег. Ему достаточно было взглянуть на человека или его фотографию, чтобы дать точную оценку душевной архитектуры, определить детские травмы, предрассудки и необоснованные амбиции. Поэтому коллеги часто обращались к нему за советом в трудных жизненных ситуациях. Терпеливо выслушивая жалобы, Вий давал пару советов, а в заключение как бы в шутку добавлял, что уже «наколдовал» решение – дескать, беспокоиться уже не о чем. И действительно, каким-то непостижимым образом на следующий день все проблемы решались сами собой.

Слух о необычных способностях Вия быстро распространился по Институту. Даже комитетчики не считали зазорным советоваться с ним, особенно в скользких вопросах с московским начальством. Однако, несмотря на все свои способности, он оставался на ставке младшего научного сотрудника и выполнял работу не ученого, а инженера – паял, чинил, обучал новичков. Алексею было непонятно, почему экстрасенсы всех мастей продвигают секретную науку, а Вий с его талантами не задействован в серьезных исследованиях. Сам же Алексей был далек от любых наук. В Институте он был мелким слепым пескарем, что возится на дне и питается скудной информацией, упавшей сверху. Настоящие акулы от науки, видевшие солнечный свет истинного знания, плавали у поверхности. Но благодаря наставнику лучик света пробивался и к Алексею.