Увидеть Ассу. Книга вторая

Николай Марци

Увидеть Ассу. Книга вторая

Откуда приходит желание жить?

Ладонь раскрывается, и зерна падают на камни. Их сдувает ветер. Их клюют птицы и съедают мыши. Но несколько зерен касаются влаги, меняются и прорастают деревьями. Они тянут листья к солнцу, чтобы вложить кусочек его тепла в новые зерна.

Вступление

Поехали!

Юрий Гагарин

Караван тронулся гулким стуком копыт по камням. Внутри меня все ныло, но я решил не оборачиваться. Сжимая в руке совиную лапку –амулет, который дала мне в дорогу Ула, я сидел на коне, подпертый тюками, и подбадривал себя, что все будет хорошо. Это не помогало. Кулак сам сжимался от напряжения, и совиные когти вонзались в ладонь больнее. Но надо было ехать.

– Яникла, ты можешь не вернуться. Лапка совы звать обратно тебя… домой… назад… – Ула протянула мне амулет с внушительными когтями, перевязанный кожаным шнурком. – Сова сделать тебя вернуться…

Это было ее последнее напутствие перед отходом каравана. Я ничего не ответил, оглушенный мыслью, что ухожу в неизвестный мир от людей, которых вновь обрел. Людей, хоть и не до конца мною понятых, живущих вне моего времени, но ставших такими близкими… А теперь я вновь покидаю их. Да, меня предупредили, что путешествие будет трудным и что я могу не вернуться. Но ехать надо. Теперь это была моя Работа.

1. Возвращение в никуда

Задача природы – сделать человека более живучим, а не более счастливым.

Шестью месяцами раньше, стоя возле своего автомобиля, сразу после того, как с большим трудом вернулся в цивилизованное время из мира скифов, я проглотил сухую клюкву. Мне не верилось, что ягодка сработает, просто было любопытно, что произойдет… Легкая кислинка скользнула по небу, и… Кажется, я потерял сознание. Будто щелчком в голове переключили канал в телевизоре. Картинка резко изменилась. Я вдруг очнулся лежащим на холодной земле, не понимая до конца, что произошло. Невдалеке виднелись кривоватые срубы скифского поселения, слегка припорошенные первым снегом. Поселок, из которого я только что чудесным образом вернулся домой! Это что же – я снова в прошлом?.. Но – как?..

Кислинка все еще обжигала небо, когда я, борясь с головокружением, осторожно поднялся с земли. Меня подташнивало. Вокруг было тихо. Только издали приглушенно доносился звук – то ли постукивание, то ли топот. Я пригляделся. Вроде никого… Вдруг между домов появились всадники. В утренних сумерках их трудно было хорошо разглядеть. Собираясь пойти в их сторону, я неожиданно услышал внутри себя резкий крик: «Стой!». Я присел и подполз к ближайшему дереву.

Чутье не подвело. Сквозь топот копыт послышались незнакомые слова, а вскоре я узнал и кхункских воинов по манере одеваться и прическам. Что-то было не так во всем, что мне виделось. В голове настойчиво, с каждым ударом сердца, стучала мысль: «Прячься… прячься…». И, пользуясь сумерками, я отполз в небольшую рощицу и принялся наблюдать.

Всадники не могли меня видеть. Темными силуэтами они ходили между домов и о чем-то переговаривались. Иногда спешивались, заходили в постройки и почти сразу же выходили. «Прячься… прячься…» – ухало в голове. Где-то что-то застучало. Поднялась стая ворон и, недовольно каркнув, ускользнула за лес. Треск – и вновь тишина. И вот отряд всадников неспешно потянулся гуськом вдоль реки прочь от места, где было мое укрытие. Я подождал еще немного, вглядываясь в промежутки между домами. И когда убедился, что оттуда никто не выходит, осторожно двинулся к поселку.

Меня встретило обескураживающее зрелище. Поселение будто бы подверглось неожиданному набегу, а жители либо разбежались, либо их увели в плен… Робкая надежда увидеть знакомые лица стремительно угасала, превращаясь в растерянность. Я обошел поселок несколько раз в недоумении, но никого не нашел. Дома, будто пустые опрокинутые корзины, холодными стенами смотрели на меня с укоризной. Окна, местами порванные, хлопали ошметками бычьего пузыря. Ветер выдул из помещений остатки тепла, а пустые лавки внутри припорошил инеем. Черные от копоти очаги были завалены мусором, а по устланному берестой полу рассыпались угольки, которые хрустели под моими ботинками. Шок от увиденного и нарастающая паника до того завладели мной, что я забегал в срубы и аилы по несколько раз с глупой надеждой, что мне померещилось, что это какой-то обман зрения и все не по-настоящему… Что съеденная ягодка – это чья-то шутка, очередной шаманский фокус, и вот сейчас все появится – и люди, и Ула с Тухумаком… Или моя машина и моя цивилизация…

Черной вороной мелькала мысль, что кхункские воины могут и вернуться. Я отгонял ее… Но в отчаянии и такой вариант судьбы тоже казался спасением. Осознание произошедшего нехотя втекало в мою голову. Проведя полдня в бессмысленных поисках, я задумался о ночлеге. Выбрал дом, где сохранились маленькие окна и внутри было поуютнее. Натаскал туда всего, что нашел теплого: куски старых шкур и брошенные тряпки. Насобирал веток, разжег в очаге костер и стал думать, что делать дальше.

Так началось мое одиночество в брошенном скифском поселении. В горах наступали первые зимние холода. Снега было мало, но неугомонные ветра сдували белые крупицы с земли и будто специально задували их за шиворот и под штаны. Деваться было некуда. Покинутая деревня была единственным местом, где можно укрыться и переждать непогоду. Иногда меня посещали мысли поискать людей в соседних долинах, но без крепкой одежды и хорошего запаса еды это было бы затруднительно. К тому же тусклая надежда, что неожиданно скифы вернутся, останавливала меня.

В бессильном отчаянии я кричал на горы, звал Борисенко, Нулму и Тухумака. Но горы молчали – только где-то вдали каркнет ответом ворона. Пар изо рта растворялся в холодном воздухе, а звук моего голоса слабым эхом возвращался обратно. Мысленно я призывал Улу в надежде, что ее шаманские способности позволят ей уловить мой сигнал. Но все было тщетно. Друзья, наверное, и не подозревали, в какое положение я попал. Призывы о помощи замерзали и худели вместе со мной, а немые обращения к скифам постепенно сменялись уверенностью, что придется-таки выживать самому. Поначалу злость и бессилие что-либо изменить отвлекали от холода и притупляли голод. Но вскоре я смирился и настроился на выживание.

Отчаяние, тщательно прикрываемое бравадой, постепенно превратилось в ежедневную рутину по сбору дров, утеплению хижины и поискам съестного. Любая полезная для выживания находка давала радость и уверенность, что скифские духи проявляют заботу. Из брошенных шкур, облезлых и затвердевших, я кое-как соорудил накидку-пончо и утеплил ноги, обмотав их кусками шкур и перевязав жгутами.

Все светлое время суток уходило на рыбалку с помощью корзин-ловушек, которые я нашел в одном из аилов. В на-ше время такие ловушки называли «мордами» или «вершами». Конструкция этих морд за всю историю цивилизации почти не менялась, как и психология рыбы, которая, заплыв в узкое отверстие, потом не могла найти выход обратно. Также я стал делать рейды вдоль реки за рогозом. Местами река растекалась в затопленные поймы, где можно было в тростниках камыша насобирать этих питательных корешков, на вкус немного напоминавших картошку. Выкапывать рогоз из заледенелой земли было тем еще удовольствием. Но возможности купить его в магазине не было. Дикий лук я собирал на склонах гор. В отличие от нашего он не был таким жгучим, а его серединка немного напоминала редьку. В поселке я не нашел ни одного котла или железного инструмента. Видимо, разорители первым делом забрали весь металл – это было самое ценное. Пришлось приспособиться варить еду в глиняных горшках. В них я готовил подобие ухи, добавляя туда тертые на камне зерна ячменя, которые нашел в одном из домов. Соли не было. Чтобы не тратить время на заготовку дров, я разбирал брошенные аилы, снимая с них бересту и ломая сухие жерди. Весь день уходил на добывание пищи и тепла. Лишь вечером я мог перекусить и позволить усталому телу размякнуть у костра.

Когда мой однообразный рацион устоялся и появились небольшие запасы еды, я осмелел и наведался к озеру, где Ула когда-то разговаривала с духом картинками на воде. Была надежда, что вдруг произойдет чудо и в воде покажется некий знак или ответ, что мне делать. Но попытки «поговорить» с духом ничего не дали: озеро оставалось озером. Темным глазом полыньи, окруженной наступающим льдом, оно безучастно смотрело в небо и не подавало признаков движения на поверхности. Громкие крики в его адрес, как меня учила Ула, не оживили его. От моих стараний не было даже намека на малейшую рябь. Зимой озеро полностью покрылось льдом, и шансов на беседу совсем не осталось.

Проблемой для меня оказалось и отсутствие собеседников. «Хоть бы козу оставили», – думал я, сидя вечерами у костра и отгоняя тяжелые мысли. Но увы, единственными моими компаньонами были молчаливые рыбы, пойманные и брошенные на заснеженную землю. Они, извиваясь, выслушивали мои упреки, будто были виновны в моем одиночестве. Постепенно холодный воздух обездвиживал их. Мокрый снег прилипал к чешуе, и бессмысленные рыбьи глаза с открытым ртом ясно давали понять, что беседа закончилась. Мои рыболовные навыки оттачивались. Обыскав тщательно все дома, я нашел леску, искусно сплетенную из конского волоса. Из пружинки от своей пустой зажигалки сделал подобие крючка. А в старых пнях удалось добыть толстых личинок короедов, которые стали хорошей наживкой. Рыбы стали ловиться крупнее. Постепенно мои упреки превратились в бессловесную благодарность за то, что они жертвуют собой ради того, чтобы я жил.

Когда-то мальчишкой я на лето приезжал к деду в деревню на севере Тюменской области. Местные ребята рассказывали, как они зимой ходят в тайгу ставить петли на зайцев. И вот теперь мне предстояло изобрести эти хитрости самому. Полигон для апробации охотничьих петель был обширен, а время безгранично, однако заячьи следы в лесу не превращались в съедобные трофеи. И все же несколько случайных побед порадовали мой желудок. Восторг и удивление переполняли меня, когда я, не веря глазам, обнаруживал в силках окоченевших зайцев. Однажды даже попалась молодая лиса. Вначале я не был уверен, что ее можно есть. Но вспомнив, что лиса – это почти собака, а корейцы едят собак, с тяжелым сердцем определил и ее на ужин. А лисий хвост добавил моему костюму Робинзона тепла и колорита.

Горы вокруг кипели живностью. Горностаи и ласки еле заметными стежками следов на снегу охотились на полевок, вороны и сороки постоянно бранились где-то в ветвях, наверное, спорили из-за добычи. Следы лисиц, волков и росомах все время напоминали о том, что кушать зимой хочу не только я. Почти каждый день к поселку приближались крупные травоядные – олени, горные козлы и дикие бараны. Они осторожно спускались с гор, чтобы добыть пропитание. Глядя на них, я никак не мог понять, как скифы охотятся за этими быстро бегающими кусками мяса без огнестрельного оружия. Провожая их взглядом, я любовался грациозными движениями, и мысли о еде затухали. Наблюдать за ними было наслаждением, которое напитывало меня энергией высшего порядка. Что-то величественное было в моменте, когда они смотрели на меня с расстояния, еще не решившись бежать. Оценивающий взгляд больших черных глаз сливался с моим восхищением, и казалось, что мы понимаем друг друга. Но уже через пару мгновений рогатые красавцы, будто по команде, мчались от меня прочь…

В брошенное поселение наведывались и волки. Меня они избегали, и я узнавал про них только по следам, от которых веяло тревогой. Один раз они своровали рыбу, которую я хранил в «холодильнике» снаружи домика. Наутро по следам я догадался, кто отужинал моими припасами, и уже в следующий раз прятал рыбу, подвесив ее в корзине на ветке. Через ночь новые следы поведали, что волки суетились у моих запасов, утаптывая снег под висящей корзиной. А после оставили рыбу и меня в покое навсегда.

Поселок потихоньку промерзал и погружался в глухую зиму. Дома были разбросаны вдоль реки, будто ребенок раскидал кубики по полу. Иные располагались близко друг к другу, а некоторые «откатились» подальше. Кое-где между ними сохранились деревья. Их не вырубили на дрова и, возможно, оставили как условную границу хозяйства. Срубы, которые были сделаны из очищенных от коры бревен, немного напоминали древнерусские избы, с той лишь разницей, что крыши были из сосновой коры или бересты и украшались рогатыми черепами оленей и козерогов. Дома обрастали вокруг мелкими хозяйственными постройками в виде конусов-аилов. В них хранились запасы и хозяйственная утварь. Пол внутри сруба был устлан берестой, а в углу находилось подобие очага из сложенных в круг камней. Хитроумная система дымоотвода вдоль по стене создавала тягу, и дым не скапливался в помещении. Маленькие окна закрывала полупрозрачная пленка животного происхождения. Два слоя свисающих шкур образовывали двери, поэтому я беспрепятственно мог попадать внутрь. Единственное – при входе и выходе приходилось хорошенько нагибаться, чтобы не стукнуться головой о верхний косяк.

Когда все скифские постройки были мною тщательно обследованы, все ценное собрано, посчитано, перенесено в мое логово, а запасов мороженой рыбы заготовлено на несколько дней вперед, я придумывал себе развлечения. Долгими зимними вечерами я разжигал большой костер и смотрел, как игривые отсветы и тени скользят по стенам брошенных домов. Создавалась иллюзия, что поселок наполняется движением и жизнью. Казалось, вот-вот появится какая-нибудь женщина с ведром или охотник потянет за поводья своего коня и неспешной походкой уведет его в темноту ночи. Когда же огонь утихал, игра света прекращалась, и где-то вдали, в холодной мгле, затягивали песню волки. Я смотрел вверх, на Млечный путь, вздыхал, размышляя о величии мироздания и моем ничтожном месте в нем, и уныло ковылял в свой домик, чтобы, закутавшись в ворох шкур и тряпок, уснуть с надеждой увидеть во сне людей или летние фрукты.

Иногда меня посещали мысли об отшельниках, в одиночестве посвятивших себя созерцанию Бога. Было непонятно, как они шли на такое добровольно. После видений в мире Ассы внутри созрело четкое убеждение, что какого-то конкретного Бога нет. Уж если что и созерцать, то только то, что невозможно увидеть глазами. Правда, сколько я ни пытался самостоятельно увидеть Ассу, как тогда, с Улой, у меня ничего не получалось. Но сознание притаившимся зверем ожидало, что рано или поздно невидимое снова станет видимым. Внутренний голос молчаливо соглашался с этим, будто намекал, что все, чего я хочу, когда-нибудь непременно произойдет. А пока… пока надо было выживать. Ведь ни Бог, ни Борисенко не придут и не наловят для меня рыбы. Теперь трудолюбие и изобретательность стали моей главной религией. Я успокоился и, кажется, научился ждать.

Наступала весна. Дни становились длиннее. Солнце уже не торопилось в середине дня спрятаться за гору. Оно ласкало робким теплом подтаявший снег и мои руки, привыкшие работать без перчаток. Я разбирал очередной никому не нужный аил на жердины, ломал их на дрова, отбивая жердь с размаху об острый камень, как вдруг услышал за спиной знакомый голос:

– Яникла, зачем ты вернулся?

Обернувшись, я увидел серьезный взгляд Улы. Она стояла в подпоясанной овечьей шубке и войлочной шапке, украшенной пучком перьев. Я не сразу поверил в то, что вижу.

– У-у-ла-а-а!!! – промычало мое удивление. За долгие дни молчания мышцы языка атрофировались, и фраза прозвучала, как детский плач: «У-а-а!»

– Ты-ы-ы… как? Я-я-я… тут… – слова совсем не хотели складываться в предложения.

Неподалеку от Улы стояла женщина средних лет, придерживая лошадей. Ее лицо светилось улыбкой и любопытством. Ула махнула в ее сторону рукой.

– Это Ихра, моя мать-шаман. Она сказать, что сегодня можно идти к Яникла. Ула приносить тебе мед и другое тоже.

– Так вы… вы знали, что я ту… тут один?

– Конечно, мы знать. Нам быть нельзя здесь до сейчас.

– По… почему нельзя? – мне все еще не верилось, что разговариваю с живыми людьми.

– Дух кхунцев, Захда Танди, живет здесь теперь. Асака надо уйти в другое место.

– Куда уйти?

– Мы уйти в другие долины, за перевалами… Туда, – Ула махнула рукой на юг.

– А… а почему вы не пришли… за мной?

– Надо так быть. Ихра сказать так. Сказать, что Яникла нужно пожить одному. Яникла нужно отдых от людей. Ты отдохнуть уже от людей?

– О… Очень… очень хорошо о… отдохнул, – ноги подкосились, и я сел на кучу наломанных дров. В голову теплым сладким киселем втекала мысль, что я теперь не один.

– Мы идти в дом. Мы устать, мы ехать пять дней. Ула приносить Яникла мед. Ты хочешь мед? А печенье у Яниклы есть еще? – лопотала девчушка. А я сидел, глядя то на нее, то на Ихру, и глупо улыбался, думая про себя, что пришли гости, а угощать-то их и нечем. Только мороженая рыба к скудному травяному чаю.

К нам подошла Ихра, и я разглядел ее получше. На вид обычная женщина, одетая по-зимнему –меховая шапка-колпак, пальто со звериными аппликациями из войлока ниже колен, пояс, кожаные сапожки, украшенные шерстяными шариками. Было ощущение, что я уже с ней знаком. Ула часто про нее говорила. И вот, наконец, теперь я мог ее увидеть, хотя и жил с ней в одном поселке все прошлое лето. Наверное, шаманские способности укрывали ее от меня. Я встал, чтобы поздороваться.

– Ну что, Робинзон… Давай знакомиться, – неожиданно обратилась Ихра на правильном русском языке. –Не удивляйся. Я, как и ты, попала сюда из твоего времени. Только было это давненько. Твой летний знакомец и кормилец Борисенко – мой коллега. Вот я и живу, и работаю у скифов в должности шаманки. Зовут меня Ирина, но местные зовут меня Ихра. Им так проще выговаривать… Про тебя я знаю все. Да и ты кое-что знаешь про меня…

Женщина смотрела серыми проницательными глазами. Накатили воспоминания о Тухумаке, его битве с медведем. И как потом меня соединили с другим прошлым, поместили в переживания другого человека. И что еще более странно – я почувствовал материнскую заботу женщины, которую никогда не видел. А теперь она сама стояла передо мной. Стояла воплощением давно пережитых ощущений. Сразу столько событий! В мою голову входило неожиданное понимание, что все это время некая невидимая сила ведет меня. И теперь эта сила воплотилась в женщину, на которую я сейчас внимательно смотрел.

– Тухумак… Он… он ведь ваш сын? Кажется, я помню…

– Да, я тут крепко засела.

– И все это время вы… вы… были рядом и ни разу не подошли ко мне? Ни… ничего не объяснили?

– Зачем? Ула прекрасно справлялась без меня, – Ирина улыбнулась.

***

Гостей я разместил в своем срубе. Они с интересом рассматривали мои приспособления для жизни. Ула подхихикивала над ними и над моей одеждой: «Яникла не уметь делать вещи, не уметь делать одежду… бедный Яникла. Охотиться не уметь… только кушать уметь». Гости распаковали сумки с припасами и чинно разложили продукты на моем маленьком столике. Для меня это выглядело как королевское застолье. Запихав в рот лепешку, я принялся расспрашивать Ирину о том, что произошло с грашьяном. Ула, не обращая на нас внимания, отхлебывала чай и макала палец в горшок с медом, который принесла в подарок, и с детской непосредственностью облизывала его. Душистый дикий мед наполнил ароматами жилище, но мне было не до меда.

Выяснилось, что в поселении действительно похозяйничал отряд кхунку. Они приходили за мной. Видимо, моей палатки им показалось недостаточно. Благодаря Ирине жители знали заранее о готовящемся набеге. Поэтому за несколько дней до этого грашьян собрался и перекочевал на зимние стоянки где-то на юге. Кхунку, не найдя ни меня, ни асаков, собрали все ценное, что нашли из брошенного скарба, и ушли восвояси. Но, уходя, они оставили метки своих родовых духов. Это осложнило ситуацию, и асаки не смогли сразу вернуться домой.

Опытная шаманка знала, что я маюсь от холода и одиночества в брошенном поселке. Но специально ничего не предпринимала. Она объяснила, что родовые духи кхунцев, некие Захда Танди, должны были ощутить мое присутствие. То есть всю зиму я на самом деле был не один. Невидимые кхункские духи наслаждались моим обществом. Таким образом люди кхунку, сами того не понимая, удовлетворили свое желание и оставили идею заполучить меня. И вот пришло время асакам вернуться. К этому моменту невидимые духи кхунку уже должны были покинуть долину. Сама же Ирина прибыла, чтобы провести ритуалы окончательной очистки поселения от следов враждебного присутствия. Для меня это звучало невероятно. Но я ничего не понимал в шаманских мистериях, поэтому пришлось смириться с такими объяснениями.

Выяснилось, что Ирина, как и Борисенко, могла перемещаться во времени и знать о событиях на расстоянии. Для асаков же она была просто влиятельной шаманкой, которая обучала маленькую Улу разным премудростям. Возникло подозрение, что мои провалы во времени тоже были частью ее плана. Наверное, с моей помощью решались какие-то невидимые шаманские ребусы. Я же никак не мог понять их логику. Сперва я провалился в прошлое, чтобы помочь Тухумаку пройти ритуал с медведем… Потом я развлекал духов кхунку и чуть не умер от голода. Но зачем же я понадобился воинам кхунку? Ирина в ответ пожала плечами и сказала, что, вероятнее всего, моя кровь была бы роскошным подношением духам их предков –столь экзотичная жертва наверняка воодушевила бы их. А взамен кхунку получили бы особую силу –некую Шу, которая в этом времени значилась как сила удачи, успеха и чего-то сакрального. И кхункским вождям она очень важна, ведь именно на силе Шу зиждется их власть… Поэтому жертвоприношения не такие уж и бессмысленные.

От этих рассказов мурашки бежали по коже… На вопрос, почему меня не навещал Борисенко, Ирина ответила, что так было надо, чтобы я научился жить самостоятельно в этом времени, выработал навык обеспечивать себя и не рассчитывал на подарки из супермаркета.

– А если бы я того… Не выжил бы здесь… один?

– Ну значит, «того»… Не сдюжил. Не смог так не смог, здесь все по-взрослому.

Я вздохнул. И все-таки я был рад и даже немного горд, что мои зимние лишения обрели наконец смысл.

– Скоро поднимется трава и можно будет перегнать скот. Значит, скоро в поселение придут люди грашьяна. Но тебе придется поработать, чтобы асаки племени тебя простили.

– Простили за что? – удивился я.

– Ведь они знают, за кем приходили кхунку и почему им пришлось перекочевать, побросав свои избы. Поэтому тебе лучше не попадаться им на глаза… Пока. Тем более ты всю зиму мародерствовал в их домах.

– А что мне было делать? Умирать не хотелось…

– Это дело поправимое. Пока трава не встала, нужно восстановить разрушенное – поставить обратно аилы, которые ты превратил в дрова. Мы привезли тебе инструмент. Работать будешь тем, что есть. Бензопилы в этом времени не предусмотрено, – Ирина достала из сумки кожаный сверток. В нем лежали бронзовый тесачок и маленький топорик. В моем понимании это были инструменты для детей. –На днях в помощь прибудет Тухумак, вдвоем вы и приготовите поселение к приходу грашьяна.

– А вы… вы останетесь?

– Мы с Улой уйдем завтра. Но не горюй – оставим тебе продуктов. Немного подкормишься. Небось усох за зиму-то без Борисенки, – Ирина хихикнула. –В мешках на Улиной лошади найдешь сушеные грибы и ягоды – вместо витаминов. Там же ячменная мука, вяленое мясо… Еще чеснок найдешь и соли тебе положила… Забыл небось ее вкус?

– Забыл, – я растерянно кивнул головой.

– А сейчас иди и приберись в моей избе. Будем тебя опрашивать…

– Что делать?

– Ритуал делать будем… Тухду чургиран… Поймешь сам, когда начнем. Натаскай в избу дров и воды. Духов будем звать. Особых… Покормим их да и потолкуем – спросим, что с тобой делать.

К концу нашего разговора Ула уже облизывала пустой горшок с медом, который принесла для меня. Но мне было все равно. Я был воодушевлен встречей и новостями. И, немного перекусив ячменными лепешками и сыром, пошел выполнять поручения Ирины. Наконец судьба повернулась ко мне лицом.

2. Ритуал кормления духов

Все в мире должно быть прозрачно.

Академик В.А. Коптюг

Не до конца сознавая, что со мной произошло, но понимая, что это что-то хорошее, я с удвоенным рвением натаскал дров и тщательно подмел избу Ирины. В это время она ходила по комнате, что-то переставляла, тихо нашептывая непонятные слова. К очагу Ирина не подпустила: сама освободила его от слежавшейся золы и насыпала горсть угольков, привезенных в мешочке.

– Это подушка для нового огня. Огонь умный, все чувствует, – пояснила она, а затем сложила дрова пирамидкой. Скоро послышался веселый треск костра, и дымок потянулся вверх, к потолку. Ула принесла сухих трав, переживших снежный покров. В тепле они потекли слезками и дали аромат лета. Шуршание женских одежд, шаги людей, запахи еды и дыма наполняли пространство уютом. В избу возвращалась жизнь. Сидя на коленях перед очагом, Ирина раскладывала кусочки вяленого мяса и сушеного сыра. «Это не тебе», – буркнула она в ответ на мою немую надежду. Отупев от блаженства, я обмяк усталым мешком лохмотьев и немытой плоти и был уже согласен на все. Молчаливым темным комочком Ула сидела в углу, не шевелясь. Лишь ее серые глаза ловили блики огня. Окно еле пропускало свет. Наступали сумерки.