Дипломат любви, или Цена преданности. 18+

Не-вы-но-си-мо это все.

Еще и Сашка!

Может, это мне расплата за то, что я выбрала мужика, а не дочь? Ведь если бы я не взяла на себя вину, мы бы с ней не расстались. Да, нас бы, один черт, разлучили с Реутовым, но дочь была бы со мной!

Я плохая мать, да. Ужасная. Ничем не лучше моей собственной. Виктор прав. И только понимание того, что я Сашку не заслужила, а не какое-то там благородство, останавливает меня от того, чтобы силой ее забрать. А ведь хочется. Очень хочется, наплевав на последствия. Но я действительно не знаю, чего в моем желании больше – быть с дочерью или ударить посильней ее отца за предательство. Родительство Реутова всегда было гораздо более осмысленным, чем мое. Даже когда Сашка была крохой, он мог ее успокоить, когда я на нервах не могла ни-че-го. Только вместе с ней плакать от бессилия. Он был более терпелив, зрел и надежен… Я же маялась от послеродовой депрессии, постоянного недосыпа, маститов, следующих один за другим, и тихо зверела. Нет, потом, конечно, стало полегче, но комплекс того, что я недостаточно хорошая мать, потихоньку зрел во мне все эти годы, а сегодня, видно, проявился во всей красе.

– Да-да, поняла. А какая роль в этом всем отводится мне?

– Ты будешь испытывать систему на предмет надежности.

– То есть просто ее хакать? – округляю глаза.

– Просто? – передразнивает меня Миха. – Это ты зря, Кать. Просто тебе не будет.

Фыркаю. Посмотрим, мол. Стрельников улыбается шире. Километров через тридцать сворачиваем с шоссе на асфальтированную дорогу поуже. В свете выстроенных в ряд фонарей проносятся березки и ели.

– Место классное – до леса минут пять-семь из любой точки городка. В центре озеро. Можно купаться и устраивать пикники. Там все для этого оборудовано.

Я равнодушно киваю. Место и впрямь красивое. Чем-то напоминает европейские деревушки. Хотя понятно, что все здесь новодел.

Через пару минут и двух КПП Миха тормозит у одного из выстроившихся в ряд таунхаусов. Белый дом, отделанные деревянными панелями окна и такого же коричневого цвета крыша. Наверное, даже красиво. Но мне плевать. Плевать на все, господи. На секунду позволяю себе согнуться под грузом обстоятельств. Прячу лицо в ладонях, обещая себе, что еще чуть-чуть… Всего-то и осталось подняться по… Хочу пересчитать количество ступенек, ведущих к крыльцу, но внимание на себя перетягивает застывшая на скамейке фигура.

– Наконец-то, Миша. Тебя только за смертью посылать.

Глава 5

Таир

– Виноват. Разминулись! – козыряет Стрельников с плохо скрываемым удивлением. И осторожно так, будто я могу этого не заметить, оттесняет новенькую за спину.

Хмыкаю. Достаю еще одну сигарету из пачки. Защищает, значит? От меня? Ну и как это понимать? Что я – зверь какой? Или девочка так понравилась? Наверняка второе. И ведь говоришь им, говоришь не гадить там, где ешь – то бишь просишь не разводить блядство на рабочем месте, да кто нас слушает? Пользуются, гаденыши, тем, что руководство не спешит залупаться по этому поводу. Входит, так сказать, в положение. Поселок закрытый. Посторонних здесь нет. Рабочий день не нормирован. А жизнь ребятам как-то надо устраивать. Дело молодое.

Только тут ситуация другая. И вряд ли Михе что-то обломится. Если, конечно, госпожа Реутова не выберет самый предсказуемый в данном случае вариант, бросившись вышибать клин клином. Хотя какая она госпожа? Так, девчонка.

Мажу взглядом по ее тонкой вытянувшейся по струнке фигуре. И останавливаюсь на лице. Бледная. Осунувшаяся. На последнем издыхании как будто.

Сую сигарету в рот и подкуриваю, не сводя с нее взгляда.

Я до последнего противился идее поиска сотрудников вот так. Не потому что такой чванливый, нет. Просто контора у нас непростая, а эти… Сломанные же все через одного. Какой там эмоциональный фон? Как им те же тесты пройти у психолога? Сплошной геморрой с ними. Я с дочками своими так не ношусь, как с этими. Как будто другой работы нет! Сначала отбираем – а это килотонны информации, на каждого же собрано подробное личное дело, потом хантим, если соглашаются. А бывает, что нет! Протаскиваем через процедуру помилования. Короче, возни куча – уже сейчас, а выхлоп, хорошо, если вообще будет.

Тут же и вовсе ситуация адовая. Не выпуская зажатой между пальцев сигареты, растираю переносицу. Надо бы что-то сделать. Или сказать. Катя эта едва на ногах стоит. Но я тупо не знаю, что, и все медлю… В ее случае любые слова прозвучат бредом. Жаль я поздно узнал, не то бы… Что? Не стал бы в это ввязываться и оставил бы ни в чем не виновную девчонку гнить в тюрьме? Может быть, да. Сама дура.

Впрочем, сейчас нет никакого смысла об этом думать. Подробности ее истории я узнал меньше суток назад. Когда мне все-таки позвонила начальница колонии, в которой Реутова мотала свой срок. Менять что-то уже было поздно.

Обычно, конечно, я так не работаю. Но как оказалось, из неформальных разговоров с сотрудниками колоний можно почерпнуть гораздо больше информации, чем из безликих, написанных под копирку, характеристик. Жаль только, мы раньше не поговорили. Потому что когда решался вопрос о помиловании, и я, и Тамара Сергеевна как раз находились в отпуске.

Из материалов собранного на Реутову досье я, конечно, знал, что муж с ней развелся. Однако для меня стало полнейшим шоком, что сама Реутова об этом ни сном ни духом! Уже на этом моменте нашего разговора с Томилиной я напрягся. А уж когда Тамара Сергеевна намекнула, что среди заключенных ходит упорный слух, что Реутова взяла на себя вину мужа, стало очевидным, что ситуацию нужно спасать.

Теперь вот стою, смотрю и не пойму, она вообще держится, нет?

Жалко девку до безумия. До раскаленных белых всполохов перед глазами. Почему? Наверное, потому что очень хорошо могу понять ее чувства. Предательство само по себе – неприятная штука. А предательство такого масштаба – почти смерть. И это вовсе не образное выражение. В такие моменты внутри действительно что-то умирает. Я боялся, как бы она какой беды не наделала. Мало ли, что может стукнуть в голову бабе, да?

А еще тесты… Внимательно вглядываюсь в мертвый космос ее темных глаз. Ну не пройдет же! Не пройдет она их, как пить дать. А если каким-то чудом удастся получить допуск к работе, она наверняка рано или поздно к чертям сорвется. Это просто вопрос времени. Мне такие напряги нужны? Нет. И что прикажете с этим делать?

Надо бы хоть Стрельникова порасспрашивать, что да как. Она вообще вменяемая?

Докуриваю в две яростные затяжки.

– Кать, познакомьтесь. Это Валеев Таир Усманович. Наш шеф.

– Очень приятно. Кэт. Вы хотите что-то обсудить? – спрашивает в лоб.

– Я хочу убедиться, что вы нормально добрались, – сдабриваю голос иронией.

– А были сомнения?

– Ввиду последних событий? – парирую я. – Были. Пойдем, я все покажу.

– Таир Усманович… – окликает порядком сбитый с толку Стрельников

– Ты здесь подожди, Миш, ладно? – одергиваю его. Должен же он понять, что я хочу без свидетелей перекинуться с девочкой парой слов. Ну и вообще присмотреться к ней повнимательнее.

Машинально забираю из рук Кэт рюкзак. Что-то мешает. Без всякого дергаю сильней. Сопротивление усиливается. Опускаю взгляд и, наконец, понимаю, что Кэт тупо тянет его обратно.

– Я сама могу.

– Ты из феминисток? – прикладываю таблетку к двери, пропуская девчонку в подъезд.

– А у вас с этим проблемы?

Оборачиваюсь. Внимательно вглядываюсь в лицо, сейчас больше похожее на посмертную маску, и сходу многое про нее понимаю. Девочка порядком пришиблена. Наезжает без огонька. Но я легко могу представить ее другой – дерзкой, острой на язык, строптивой. И это, опять же, не в ее пользу говорит. Потому что такой сотрудник – довольно сомнительное счастье.

– Проблемы с чем?

– С правами женщин.

– Я своих подчиненных по гендерному признаку не делю. Так что нет, Кэт. Никаких проблем, – говорю с нажимом, мягко расставляю границы. Кэт, несмотря на свою заторможенность, это понимает и мигом сдувается:

– Извините. Слишком насыщенный день, – растирает лицо ладонями.

– Могу представить. И? Что думаешь с этим делать? – гремлю замком.

– Закончить на сегодня с впечатлениями, – кривит губы, хотя и понимает, конечно, что я не об этом спрашиваю.

Пропускаю ее в квартиру. Ловлю аромат разгоряченной солнцем кожи и затхлой тряпки, исходящий, наверное, от ее одежды.

– Ты первая. Кошки у меня нет, так что будешь за нее. Отрабатывай прозвище.

Оборачивается. Смотрит на меня совершенно непонимающе. Глаза, сначала показавшиеся мне черными, на самом деле глубокого темно-синего цвета, который только подчеркивает болезненно-белая кожа. И такие глубокие, что я подвисаю.

– А?

– В дом первой кошку надо запускать. Ты что, не знала?

– А-а-а, это. Ну да.

И ничего. Ей, кажется, даже неинтересно, куда я ее привел. А я почему-то не могу этого так оставить и распинаюсь так, словно еще и риелтором подрабатываю на полставки:

– Здесь кухня-гостиная, здесь одна спальня, другая…Ванная, гардероб. А тут вот еще, глянь, выход на террасу.

– Не много ли комнат для меня одной?

– Подразумевается, что ты будешь жить с дочкой. Семейным всегда выделяют квартиру как минимум с двумя спальнями.

Чувствую себя не в своей тарелке. Потому что она едва жива, и это видно. Потому что это вообще, блядь, и близко не моя работа – заселение рядовых сотрудников, а я какого-то черта здесь распинаюсь. Потому что день какой-то дурной – все через жопу. Я обещал Ляське побыть дома, но после разговора с начальницей колонии пришлось все переигрывать и срочно менять билет на самолет. Это закономерно привело к тому, что мы с женой опять в пух и прах разругались. Ляська орала, что в гробу она видела мои отъезды. Я в который раз пытался ее убедить переехать ко мне, сюда. Но в свое время Ляська так помоталась вслед за мной по гарнизонам, что когда я вышел на военную пенсию, была на десятом небе от счастья. Очень хотела она, наконец, осесть в родных краях поближе к родне. А мне… Мне было всего сорок гребаных лет. Какая пенсия?! Так что когда я получил приглашение на работу в смежную структуру, даже не думал. Да, опять надо было переезжать. И что? Не в первый раз. Но тут Ляська уперлась рогом. И все. Ни туда. Ни сюда. Ультиматум. Три года уже живем так. Черте как, по факту. То ли гостевой брак, то ли хрен его знает, как это назвать. Езжу к ним пару раз в месяц, и то если получается. Разве это жизнь? Но самое страшное, что чем дальше, тем больше мне нравится быть одному. С возрастом Ляськина легкость как будто испарилась. Когда мы вместе, она все время меня пилит. Бесконечно. По любому поводу. Точнее, повод у нас один – моя работа. За что ни зацепимся в разговоре, все к ней, родимой, сводится. Я вообще человек спокойный, но уже и мои нервы порой не выдерживают. Взаимные обиды и претензии натягиваются между нами толстой струной. И я не могу отделаться от ощущения, что когда-нибудь она лопнет, раздирая плоть до костей.

В этот раз летал я не просто так. Праздник большой был в семье – юбилей картаная. Так Ляська и за столом между сменой блюд сподобилась на меня деду нажаловаться. Картанай хмурился, качал седой головой. Вот зачем? Он и так сдал. Сидела бы, наслаждалась. Мы, может, в таком составе последний раз… Дедов дом. Близкие. Семья. Ощущение стремительно ускользающего времени, горчащее на языке. И на фоне Ляськиного зуда – абсолютная растерянность. Сорок три всего. А как будто никому не нужен. Дочки уже совсем взрослые. Жена вечно всем недовольна. Старики уходят… Мы стареем. И что? И все? Тоже просто уйдем? А ради чего тогда это было?

На работе передо мной такие вопросы не становятся. Здесь я на своем месте. Востребован. Реализован. Нужен… Пусть даже сейчас Катя только и ждет, как бы поскорее от меня избавиться.

– У тебя же дочка?

– Она с отцом, да.

– Забирать будешь? Если что – я в курсе твоей ситуации…

– Вы это к чему?

– Если этот мудак ее по-хорошему не отдает, то…

– Я поняла. Спасибо. Мы разберемся сами, – замыкается в себе.

– Как знаешь. Обращайся. Родная контора в беде не бросит, – улыбаюсь криво, пряча руки в карманы брюк.

– Ясно. Простите, теперь я могу остаться одна?

Держится из последних сил. Глаза нездорово блестят. И побыть-то она одна может, но как-то страшновато ее оставлять одну.

– Конечно. И постарайся взять себя в руки перед встречей с психологом. Потому что если ты не пройдешь проверку…

– Меня вернут? – каменеет.

– Вряд ли. Но геморроя у меня точно прибавится.

Кэт облизывает будто воспаленные губы и коротко кивает, обнимая себя за плечи. Ее немного знобит – сказывается нервное напряжение.

– Одеяло и постельное в шкафу. На столе карточка. На ней аванс. Доставка сюда возможна, так что можешь докупить, чего не хватает, и заказать продукты. Клининг здесь был, но если захочешь, можно договориться об уборке на постоянной основе, – коротко обозначаю расклад и осекаюсь на полуслове под ее пристальным взглядом: – Почему ты так смотришь?

– Удивляюсь, что вы в курсе таких мелочей.

– Ты про клининг? Я просто живу в квартире напротив. Слышал, как здесь жужжал пылесос.

– Получается, мы соседи? Буду знать, куда заходить, если закончится соль.

– Не уверен, что она у меня есть, – чешу в затылке. – Ладно, пойду. Располагайся. Ключи на полке в прихожей.

Выхожу, сразу подкуриваю.

– Мих, ты здесь?

– Здесь, Таир Усманович.

– Давай тогда рассказывай, что думаешь. Только я про голову, да, а не о том, что в штанах болтается.

– Да че сразу – болтается, – ржет как конь. – Немного она… в шоке, конечно, – проходится ладонью по шее. – Я не сильно специалист, но что-то у нее по типу панических атак, как мне кажется.

– М-м-м. Как проявляется?

– Орет. Беззвучно. Просто открывает рот и… Пиздец, в общем. А так ничего. Вроде вменяемая. Угрожает порвать нас как бобик грелку.

– И как? Думаешь, получится у нее сломать твою защиту, Миш?

– А вы ее собираетесь к этому допустить?

– Надо понимать, стоит ли за нее закусываться. Тесты она не пройдет, это и дураку понятно.

Стрельников задумчиво кивает. Балагур он только с виду. А так вполне вменяемый, толковый спец, который, как бы девочка ни понравилась, все же играет по правилам и не берется ее прикрывать.

– Это зона ее так? – только хмурится напоследок.

– Не, Миш. Там другая история, – похлопываю его по плечу. – Давай. Уже поздно.

Глава 6

Кэт

Утром меня будит резкий звук. Подскакиваю на отсыревшей постели, ошалело хлопая глазами. Спросонья не сразу вспоминаю, откуда эта страшная боль в груди, почему горло сорвано, а глаза пекут, так что несколько коротких секунд между сном и явью я ощущаю себя даже… нормально. А потом весь ужас вчерашнего дня накатывает на меня катком. Я глушу ладонью сорвавшийся с губ всхлип и усилием воли заставляю себя подняться, чтобы открыть дверь, в которую продолжают настойчиво трезвонить.

– Таир Усманович? – хриплю. – Что-то случилось?

Сквозь плотные слои окутавшей меня боли проникает странное чувство. Я не знаю, как его объяснить. Но понимаю, что его вызвало.

С вечера мне не спалось. Устав вертеться с боку на бок, я вышла на балкончик с видом на то самое озеро, о котором рассказывал Миха. И долго сидела там в странном анабиозе. Было не слишком поздно. Народ не спал. В воздухе, омывая меня волнами душного одиночества, витали звуки музыки, чей-то смех, обрывки разговоров и комариный писк. И мне все страшней делалось, оттого что все вот так получилось. Что от жизни, моей прежней жизни, ничего, считай, не осталось. А вместе с тем очень больно, если чуть-чуть, хоть краешком коснуться воспоминаний о ней – как бы там ни было, они все такие счастливые, Вить. Такие, блин, счастливые, Витя-я-я.

Мне орать хотелось в эту пустоту наполненную звуками чужих не оборвавшихся жизней… Как же так, Реутов, как же так? Неужели для тебя это все ничего не значило? Как ты мог? Как сейчас? Неужели спишь, и тебе нормально? Наверное… В твоей жизни ведь давно все изменилось, правда? Это для меня время застыло в прошлом. А я… я сама застыла, как та бабочка в янтаре. Помнишь, Реутов, мы в музее их видели? А потом сняли домик в банном комплексе с видом на холодное мелкое море и весь вечер сидели в чане с теплой водой, глядя, как волны лижут поросший сухой травой белоснежный песчаный берег. А это помнишь… А это?..

И так по бесконечному кругу. Опять и опять.

Одиночество душило… Обвивало горло шипастым щупальцем. Городок наш медленно засыпал, звуки стихали, и мне казалось, я просто не выживу в этой рухнувшей на меня тишине. Когда где-то справа шаркнули ножки стула, под весом опустившегося на него человека устало вздохнул ротанг, а следом чиркнула зажигалка, и повеяло сигаретным дымом с ноткой шоколада.

Это глупо, конечно. Но на секунду мне показалось, что он почувствовал, как мне нужен. Не он… конкретно. А в принципе живой человек рядом. И благородно разделил со мной боль, одиночество и бессонницу. Так и не произнеся ни одного слова. Лишь напоследок бросив:

– Поспи хоть немного.

И я послушно поплелась спать.

А теперь стою вот. И кажется, что ближе и понятней этого совершенно незнакомого мне человека никого во всем мире нет.

– Случилось. Стрельников сказал, ты в город собиралась?

– Д-да. За вещами.

– У меня твой рапорт. Поедем вместе.

– А такси сюда не вызывать?

– Зачем? Мне все равно по пути. Дела в городе. Назад заберу около шести, успеешь?

– Д-да.

– Тогда одевайся. И приходи ко мне. Напою тебя кофе в дорогу.

Вяло кивнув, плетусь в ванную. Зависаю на собственном отражении в зеркале над раковиной. Видок еще тот. Да и пофиг. Прихорашиваться нет ни сил, ни желания. Если честно, даже в душ сходить себя заставляю. За неимением другого натягиваю вчерашнее барахло. Сейчас, когда я привыкла к запахам свежести, царящим в квартире после уборки, понятным становится, что от моих вещей и впрямь несет. Как ты их ни стирай, все равно, пока высохнет, пропитается сыростью и казенной вонью. Неудивительно, что Реутов от меня шарахался.

Вопрос, как этот чистоплюй выдерживал наши свидания в специально отведенных для этого «апартаментах». Терпел? А для чего? Боялся, что я попрошу пересмотра дела?

Мысль о том, что он приезжал ко мне и через силу трахал, вызывает неконтролируемую дрожь в теле. Кожа покрывается липкой испариной, мурашки рассыпаются по рукам, вздыбливая тонкие волоски, а к горлу стремительно подкатывается тошнота. Хорошо, у меня совмещенный санузел. Сотрясаясь от мучительных спазмов, я падаю на колени возле унитаза, выблевывая в него душу.

В общем, долго вожусь. Шеф не выдерживает. Сам приходит ко мне с двумя парующими чашками, как раз когда я, зеленая, вываливаюсь из ванной.

– Насколько ты не в порядке? – интересуется он, ввинчивая в меня внимательный взгляд.

Да как сказать? Если руки, которые я протягиваю, чтобы забрать свою чашку, трясутся, как у запойной?

– Работать смогу.

– Я не об этом спросил, – сощуривается Валеев. И давит, давит, будто со всех сторон надо мной нависая. Черт. Я как-то и забыла, какой он огромный.

– Думаю, я не обязана делиться личным.

Мне не хочется идти на конфликт. Особенно с Таиром Усмановичем. Отголоски ночи, проведенной с ним, еще настолько отчетливы, что я просто не могу. Но в то же время мне не хочется вылезать из своего домика. Не хочется, чтобы мне лезли под кожу и ковырялись в моих эмоциях. В конце концов, какой в этом смысл? Разве я не понимаю, что сама во всем виновата? Не будь я такой дурой – ничего бы не случилось. Над чем еще тут рефлексировать? Что обсуждать? В порядке ли я? Нет. И никогда уж не буду. Но вряд ли разговоры с чужими людьми помогут мне это пережить. За вчерашнее, конечно, спасибо. А сегодня просто оставьте меня в покое!

– Со мной – не обязана. Но у нас есть штатный психолог. И вот там…

– Я помню. Не пройду тесты – вы получите по шапке.

Господи, он же за это переживает, Кэт! А ты себе что придумала? С губ срывается горький смешок. Воистину даже самые умные женщины тупеют, когда дело касается мужика! Пусть он на фиг не упал, один черт, становишься в стойку и ведешь себя как полная дура.

Валеев хмурится. Сводит к переносице темные брови.

– Так мы едем?

– Конечно. Пойдемте.

К моему удивлению, Таир Усманович машину ведет сам. У него огромный внедорожник, но я бы удивилась, если бы со своими габаритами он выбрал машину поменьше. Это как раз тот самый случай, когда размер тачки не говорит ни о чем, кроме того, что ее обладатель ценит комфорт.

В дороге преимущественно молчим. Меня опять накрывает апатия. Здесь и воспоминания о вчерашнем, и не слишком радостное предвкушение встречи с матерью. Я сейчас такая хрупкая, что любое ее неосторожное слово может меня сломить. Надеюсь, понимая это, она не станет меня добивать. Но лучше, конечно, свести наш разговор к необходимому минимуму. Сидеть с ней весь день, дожидаясь, когда Валеев порешает свои дела? Нет. Увольте.

Навигатор ведет немного запутанным маршрутом. Подсказываю Таиру Усмановичу, как лучше. Все же он не местный, и вряд ли знает эти дворы, как я. Притормаживаем у моего подъезда. Сердце неожиданно заходится…

– Номер вбей. Созвонимся вечером.

Вбиваю, а сама на окна третьего этажа пялюсь. Кажется, на окне колыхнулась узорчатая занавеска. Может, прежде надо было позвонить? Да что уж теперь? Подхожу к подъездной двери, набираю код домофона. Замок открывается, и ни слова ведь… Игнорируя лифт, плетусь по лестнице. Пахнет так знакомо, что даже бросает в дрожь – пылью лестничных пролетов, кофе, отсыревшей землей в кадках с цветами, украшающими подоконники.

Наполовину открытая дверь медленно отползает в сторону.

– Ну, привет, Катя.

– Ага. Привет, – сипну.

Мама родила меня для себя, я говорила, да? В то время ей как раз исполнилось сорок. Сейчас, значит, ей шестьдесят шесть. Но как же она сдала!

– Руки мой. И давай на кухню.

– Да я просто вещи забрать, – мямлю невнятно и отвожу взгляд, чтобы не показать, как меня шокировали произошедшие с ней изменения. Спросить, уж не заболела ли она? Но ведь если так, она, наверное, сама расскажет.

– Сырники Люба напекла. Со сметаной, да, Кать?

Скатерть, кружевные салфетки, по всем правилам этикета накрытый стол. Раньше меня это бесило. А после тюремного нехитрого быта вообще смотрю на это все как на картинки из параллельной реальности. Даже зависаю на пару секунд. Беру столовый нож, осторожно веду по зубчикам подушечкой большого пальца. Не такое уж у меня и плохое детство было, так, что ли?

Пока я туплю, мама ставит передо мной тарелку и чашку ароматного кофе.

– Это мне студенты из Эфиопии привезли. Зерно отличное. Ты оценишь…

Ем, пью. Воздух потрескивает от напряжения, и хрен его знает, откуда оно берется, если мать, проявляя несвойственный ей такт, ничего у меня не спрашивает и не лезет, куда не просят. Все больше рассказывая о своем. О студентах, переводах, каких-то планах. Словно не было ни-че-го. Словно она тоже застыла бабочкой в янтаре. И жила вроде, пока я там срок мотала, и не жила как будто. А теперь вот кто-то нажал на «плей», и все началось ровно с того момента, на котором когда-то давно замерло…

Руки начинают дрожать. Приборы истерично позвякивают о тарелку. И тут, как спасенье, оживает мой телефон. Хватаю, чтобы проверить сразу же. Реутов!

«Привет. Как ты? Как устроилась?»

Сердце подпрыгивает к горлу. Ну, что такого, да? А я вся наэлектризовалась, как эбонитовая палочка в руках физички.

– Кто пишет? – интересуется мать, впервые за все время завтрака обращаясь ко мне с вопросом. Почему-то не могу ей соврать.

– Реутов.

– Хватает совести? – изумленно выгибает тонкую бровь.

– Мам! Не лезь, а?

– Не лезла. И чем это закончилось? – поджимает губы. – Ты же не собираешься его простить?

– Он не просит!

– А хочется, чтобы попросил?

Опускаю взгляд к лежащим на столе рукам, невольно сжавшимся в кулаки. «Ну, вот. Узнаю маму», – мелькает истеричная мысль.

– Пока мне хочется исключительно выпилиться.

– Из-за мужика-а-а?

В голосе матери столько презрения, столько неприкрытого искреннего непонимания, что я резко вскидываю взгляд в надежде… Не знаю. Может быть, напитаться от нее этой самодостаточностью. Чтобы и я могла не зацикливаться, не зависеть, не любить его так сильно. Несмотря, сука, ни на что. И не думать, как я поступлю, если он вдруг одумается и захочет вернуться.

А потом опять впиваюсь в экран. Давлю в себе желание рассказать о том, как устроилась, чтобы он не волновался, строчу:

«Ты поговорил с Сашей?»

«Да. Она пока не готова».

«Я в городе».

Телефон долго молчит. Мама выжидающе-давяще пялится.