Дипломат любви, или Цена преданности. 18+

Пячусь, а ноги не слушаются. Я как пьяная.

Реутов тычет под нос злосчастный конверт.

– Тут пять миллионов. Жилье тебе предоставят от конторы, Кэт, а это… На первое время.

Мне не понять… Мне, сука, не понять совсем, как до него не доходит, что у меня забрали что-то гораздо более ценное? Почти все… Все, что у меня было, забрали. И никакими деньгами этого не измерить и мне не вернуть.

– Деньги оставь себе. А вот дочь я заберу. Думаю, ребята из серьезной конторы, в которой я теперь имею честь работать, не позволят меня обидеть.

– Кэт, пожалуйста… Она ее мамой зовет! Верней, стала называть недавно, но…

Он бьет наотмашь, не щадя. Я, как в идиотской мелодраме, опускаюсь на колени в придорожную пыль. Я задыхаюсь, округлив рот… Меня не становится.

– Прости! Ну, пожалуйста, прости! Я мудак, да. Черт. Я просто хочу для нее лучшего! У нас все хорошо. У тебя тоже будет. Постепенно все наладится, Кэт, обязательно. Ты сможешь ее видеть, клянусь, слышишь?! Но не так же… Не травмируй её, прошу. Уж кому, как не тебе знать, как мать может испоганить жизнь своему ребенку. Не уподобляйся своей мамаше!

Останься во мне хоть толика чувств, кроме боли, я бы восхитилась такой шикарной манипуляцией. Но чувств нет. А боль… Боль вырывается из груди неразборчивым хрипом, боль сочится из глаз дождем, прибивая дорожную пыль.

– Что ж ты делаешь, а? Как тебя земля носит?

Я не хочу… да и не смогла бы, даже если бы очень захотела, озвучить свои претензии. Зачем напоминать о том, что он мне по гроб жизни обязан, если я сама никогда не относилась к этому так? Любила? Да. И именно потому я не могла иначе.

А вот любил ли он? Хоть когда-нибудь… сука… меня… любил?

– Дай мне время ее подготовить! Прошу тебя. Хотя бы неделю, Кэт! Просто выслушай мои аргументы. И если они покажутся тебе несостоятельными, я отвезу тебя к ней прямо сейчас. Но для начала подумай, как это отразится на Сашкиной психике. Не ломай ты ее в пику мне.

Он как будто хочет меня обнять, но я отшатываюсь в сторону. Встаю, помогая себе рукой. Голова все сильнее кружится…

– Звони ей…

– Кэт! Это не лучшая идея, честно…

– Звони. Скажи, что мама хочет поговорить. Настоящая мама, – не могу себя удержать от издевки.

Реутов пробегается пальцами ото лба к затылку, приглаживая волосы. Даже в такой ситуации он выглядит как истинный аристократ. И я все еще до боли его люблю.

– Хотя бы этот гребаный звонок ты мне должен!

Он бросает на меня злобный взгляд. И прикладывает-таки трубку к уху.

– Привет, Сашунь. Слушай, тут такое дело… Я рядом с мамой Кэт. Да, той, которая была далеко… Поговоришь с ней?

Глава 3

Кэт

– Алло… – шепчет Сашка в ухо. А я… Ч-черт, горло так сжалось, что ни слова не могу из себя выдавить. Пауза затягивается. И как назло, в трубке даже помех нет. Только мое затянувшееся молчание.

– Привет, Вороненок, – сиплю. – Это мама. Никакая ни Кэт. Просто мама.

Кажется, эта короткая речь стоит мне остатков всего.

– Привет.

Два слова она сказала. Алло и привет. Наверное, этого недостаточно, чтобы судить. Но я же и раньше с ней говорила, может, не так часто, как мне бы того хотелось. Сашка действительно в последнее время стала отлынивать от разговоров со мной, как от возложенной на нее повинности, но я все же могу с уверенностью утверждать, что речь у нее поставлена идеально. Как и положено дочери дипломата. Ни за что не догадаешься, что ей неполных шесть лет. Реутов говорил, что сам ею занимается. На кружки водит, то-се… А помогает няня. Не знаю, правда ли это. Я уже вообще ничего не знаю.

Солнце все сильнее печет, плавя тело и мозг. Выступает на коже мерзкой масляно-соленой пленкой. По спине и вискам аж течет. Но мне все равно.

– А я свободна. Представляешь?

Реутов пинает колесо. Ах да! Мы же договорились ничего ей не рассказывать. Потому что как рассказать ребенку, что его мать в тюрьме? Тогда мне это показалось хорошей идеей. Сейчас… Я просто не знаю. Шестерёнки в голове плавятся от жары. И непонятно даже, где жарче – внутри меня или снаружи. Внутри – так просто адова геенна. Гребаное чистилище.

– То есть я хочу сказать, что мы теперь никогда-никогда не расстанемся. Слышишь, Сашка? Будем вместе жить. Ты, я. Куда-нибудь съездим вместе.

– Я живу с папой и… Никой.

Вороненок запинается. Я знаю, что она хотела сказать. И благодарна, что этого все-таки не случилось. Видит бог, я пока не понимаю, как жить в мире, где моя дочь зовет мамой другую женщину.

– Но ведь это потому что меня не было. Помнишь, как нам было весело? Зоопарк помнишь? Реутов, где был тот чертов зоопарк?! – захлебываясь в истерике, уточняю, зажав рукой микрофон.

– В Лейпциге. Кэт, послушай, ты сейчас не в себе. Выпей воды. И вот успокоительное.

Отмахиваюсь от таблеток.

– В Лейпциге, Вороненок! Помнишь?!

– Нет.

– Ради бога, Кэт, ей тогда едва исполнилось два гребаных года!

У этого мудака слезятся глаза. Я не помню, видела ли когда-нибудь Реутова таким размазанным. Его эмоции взрываются внутри запрещенной кассетной бомбой. И Сашкино «нет» – оно не добивает, оно…

– А сказки? Сказки помнишь? – хриплю.

– Мам, ко мне пришел репетитор. Я тебе потом позвоню, ладно?

В трубке раздаются гудки. Рука безвольно падает вдоль тела. Надо найти в себе силы и вернуть ему трубку. Надо. Найти. Где-то. Силы.

– Кстати! Я твой телефон привез. Может, все-таки вернемся в машину?

Еще пять часов с ним? В замкнутом пространстве тачки? На месте, на котором, очевидно, не раз сидела его новая баба? В отчаянии тру глаза. Делаю пару шагов к внедорожнику. Тяну на себя дверь. Реутов за спиной шумно выдыхает, не пытаясь даже скрыть охватившего его облегчения.

– Где, говоришь, мой телефон?

Догоняет, садится за руль. Открывает бардачок и протягивает мне тот вместе с коробкой:

– Счет я пополнял. Так что номер тот же.

– Это не мой телефон.

– Да, это новый. На старом сдохла батарея. Но вся информация перенесена из Айклауда. Даже значки приложений в том же порядке расставлены на экране. Я все проверил, – пытается он шутить. – Чего не садишься?

– Я никуда с тобой не поеду. – Забираю телефон. Сгребаю брошенный на сиденье рюкзак и закидываю на плечо. Движения выходят медленными-медленными. Я немного заторможена сейчас, как под седативными. Видимо, так организм борется со стрессом.

– Кэт, я понимаю, правда. Сам бы себе по роже надавал, если бы мог. Но садись, а? Дай мне по-человечески…

– Тебе дать? – откуда-то берутся силы улыбнуться. – Ну, да. Твои чувства всегда были в приоритете, правда? – Захлопываю дверь и, глядя в его лживые глаза, шепчу: – Осторожней за рулем.

Невинное пожелание, но учитывая ту историю с аварией, Реутов аж вздрагивает. Мазнув по его застывшему, будто маска, лицу, отхожу от машины. Правда, не проходит и двух секунд, как он меня догоняет и зачем-то опять хватает за руку.

– Я отвезу! Это меньшее, что я должен.

– Кстати, о долгах, – вспоминаю вдруг. – Вот, забери. Сказала же, мне не надо. – Возвращаю ему конверт.

– Это твои деньги!

Я поворачиваюсь к человеку, которого люблю больше жизни. Долго-долго смотрю в лживые, но все еще родные глаза. А потом, так до конца и не поверив, что это с нами происходит взаправду, медленно качаю головой:

– Даже не пытайся за счет этой сраной подачки облегчить свою совесть.

А ведь хотел. Хоть так. Хрен тебе, не получится. Не за мой гребаный счет. Живи с этим. Засыпай. И просыпайся. В надежде, что когда-нибудь чувство вины отступит.

– Кэт, садись в машину. – В голосе бывшего нет ничего, только бесконечная усталость. Меня по привычке трогает. Это, сука, рефлекс… Не оборачиваясь, показываю ему средний палец и иду вперед, не разбирая дороги. Реутов возвращается к машине и очень скоро меня догоняет. Еще какое-то время едет рядом, подстроившись под мой шаг. А потом, наконец, осознав, что я не набиваю себе цену, а в самом деле никуда с ним не собираюсь ехать, бьет по газам и очень быстро исчезает из вида. Его терпение, слава богу, тоже не бесконечное.

Вот и славно. Мои силы заканчиваются. Заканчивается понимание, куда я иду и зачем. Я как человек в амнезии – потерянно останавливаюсь прямо посреди дороги. Оглядываюсь, почему-то только сейчас увидев окружающие пейзажи. Сама того не заметив, я дошла до моста. Под ним то ли мелкая речушка, то ли широкий ручей с заросшими вербой и рогозом бережками. Недолго думая, перелезаю через ограждение и спускаюсь к воде. Осторожно подобравшись, умываюсь, прохожусь мокрыми ладонями по шее и по рукам. Так должно стать лучше. Но почему-то не становится. Сажусь на пыльные доски наполовину уходящего в воду поддона. Подтягиваю колени к груди. Как там надо? Вдох – выдох. На четыре.

По дороге, с которой я сошла, проносится огромный джип. Над водой назойливо звенят комары, а суховей приносит на своих крыльях далекий шум пролегающей где-то здесь автострады и обрывки собачьего лая.

Мне надо как-то собраться. Зализать раны. И ждать, что время все вылечит. А пока хотя бы просто сообразить, что мне делать дальше. Потому как не выйти на связь с новым начальством означает вернуться в зону.

Трясущимися руками включаю телефон. Экран смеется мне в лицо нашей с Реутовым фотографией. И заходится в конвульсиях сыплющихся во все мессенджеры сообщений. Откидываю его от себя, заваливаюсь на бок, зубами вгрызаюсь в косточку на большом пальце, чтобы хоть так заглушить рвущийся из глубин души вой.

Боже-боже, как же это больно. Сколько так лежу – не знаю. По краю сознания бродят мысли – позвонить. Мне надо позвонить. Но я никак не могу себя заставить сделать хоть что-то.

В реальность меня возвращает окрик, доносящийся от дороги:

– Эй! Девушка, вам нехорошо?

Оборачиваюсь. Ко мне идет мужчина. Закатное солнце слепит глаза, а потому не разберешь толком, как он выглядит.

– Вы мне?

– Да вроде кроме тебя, красавица, тут никого нет.

Нечеловеческим усилием воли заставляю себя хотя бы сесть. Взгляд останавливается на брендовых кроссах, ползет вверх по немного кривоватым ногам, упакованным в штаны-карго, и простой черной футболке, обтягивающей вполне сносные пресс и грудь.

– Реутова Екатерина Ивановна?

Я по привычке съеживаюсь. Молчу. Не знаю, как лучше представиться. Если меня так быстро решили вернуть на зону, то, наверное, нужно по всей форме? Ничего, ничего не соображаю…

– Да, все правильно, а вы?

– Капитан Стрельников. Мне поручено тебя встретить и доставить, что называется, в лучшем виде.

– К-куда доставить? – туплю, мои эмоции до пепла выжжены, а животный страх сворачивается чуть пониже пупка фантомом.

– Так в контору, мы теперь с тобой, типа, коллеги.

Ах вот оно что. Значит, все-таки воля.

– М-м-м…

– Слушай, я ни на что не намекаю, но, по-моему, тебе напекло голову. Выглядишь – пиздец, – рубит правду-матку, но потом вдруг спохватывается: – То есть я к тому, что лучше бы нам вернуться под кондей. Это все твои вещи?

Перевожу растерянный взгляд на выпотрошенный рюкзак и валяющийся в траве телефон. Заторможенно киваю и принимаюсь распихивать свое нехитрое барахло по отделениям. Мой же встречающий, расхаживая туда-сюда вдоль бережка, кому-то звонит, отчитываясь о том, что мы встретились. И то ли кажется мне, то ли на том конце связи действительно не очень довольны. Наверное, в моих интересах было бы разобраться, чем именно. Но апатия, черная апатия… Ни-че-го не хочу. Ни о чем не могу думать.

– Шеф поднял кипиш из-за того, что я опоздал. Вот куда ты делась? Всю твою колонию на уши поставил. Ищу, а она, видите ли, Аленушку на бережке косплеит, – ржет.

– Меня не предупреждали, что от конторы кого-то пришлют.

– Че, реально? – капитан Стрельников перекидывает ногу через ограждение моста и галантно подает мне руку. Неуклюже выбираюсь на дорогу. Веду плечом, дескать, на кой мне врать?

– Ну, это кадры чет проебли. Прошу. Я, кстати, Миха.

Да похер вообще. Сажусь в тачку, здесь кайфово-прохладно.

– Пристегнись.

Послушно пристегиваюсь. И коснувшись виском стекла, обращаю взгляд на дорогу.

– Так что ты у ручья делала? Наслаждалась природой? Ты не думай. Я не прикалываюсь, наверное, не сахар там…

Если Миха и ждет какого-то ответа, то когда я не отвечаю, как будто бы и не парится. Ведет прокачанным плечом. Достает с заднего сиденья бутылку, скручивает крышку и с удовольствием пьет. Смотрю, как его кадык прокатывается по горлу при каждом глотке, и понимаю, что за один такой – жизнь отдам! Сколько я просидела на жаре? Во рту – пустыня.

– Чего? – лижет губы. – Нравлюсь?

– Воды… можно? – повторяю его фокус с языком. Михин взгляд становится серьезней и будто подробнее. Он слегка сощуривается, протягивая мне бутылку. Я жадно выхватываю полторашку из его рук, присасываюсь к горлышку и, шумно глотая, захлебываясь, как ненормальная, до дна ее осушаю. От газов на глазах выступают слезы. Или от чего-то еще… Не суть. Важнее, что жажда хоть к чему-нибудь проходит так же быстро, как и появляется. Равнодушно смотрю на стекающие по груди капли. Я в простой трикотажной майке, которая, намокнув, смотрится некстати порнушно.

– А ты мне да…

– Что?

– А ты мне, говорю, нравишься. Ничего такая.

И понятно, куда смотрит. За три года изменилось практически все. А вот поди ж ты – сиськи все так же вперед торчат, как у школьницы. Реутов говорил, что они ему напоминают боеголовки.

Реутов.

Открываю рот и захожусь в безмолвном отчаянном крике. Дыхание обрывается. Я хриплю. Миха, который только вот выехал на дорогу, ошалев, сбрасывает скорость:

– Эй! Эй! Ты нормальная вообще?! Какого фига?

– Н-не знаю. Н-наверное, просто отвыкла.

Не объясняю от чего. А капитан Стрельников и не спрашивает. Как-то постепенно мне удается взять себя в руки. Смотревший на меня все это время как на обезьяну с гранатой Миха слегка расслабляется и даже включает музыку. За окном мелькают фермерские поля, теплицы и покосившиеся заброшки. И вроде у меня должно быть полно эмоций. Но на подлете их засасывает в черную дыру моей опустошенности.

– Эй, Кать, а можно вопрос?

– Валяй.

– А чего после отсидки больше всего хочется?

У меня был заготовлен подробный перечень того, что я сделаю в первую очередь, когда откинусь. Практически во всех пунктах фигурировали Реутов и Сашка, поэтому…

– Может быть, полежать в ванне, пока не сморщишься? – не слишком уверенно шепчу я.

– А чего-нибудь вкусненького? Я угощаю. Вон, видишь, на том берегу ресторанчик при мотеле. Я заглянул в отзывы, вроде хвалят.

Я не хо-чу ни-че-го.

– Если ты голоден.

– А ты разве нет?

– Нет. Абсолютно.

– Ну, тогда остается надеяться, что аппетит к тебе придет во время еды. Я так точно бы слона съел.

Глава 4

Кэт

– Это я тебя утвердил.

– М-м-м? – изображаю интерес, ковыряясь вилкой в салате. Кафе и впрямь неплохое. Все выглядит довольно съедобно и по-домашнему, но аппетита как не было, так и нет. Я просто хочу, чтобы этот бесконечный день скорее закончился.

– Говорю, это я тебя утвердил в проект. Читал твое дело. Впечатляет.

– Что именно? – тяжело сглатываю я.

– Ну-у-у… Физмат в тринадцать?

– Ах это дело, – теряю вообще всякий интерес к беседе. Я-то по привычке думала, что он о моей уголовке. А физмат в тринадцать… Ну да, наверное, если не погружаться в детали, это выглядит круто. Никто же не задумывается, каково это – попасть в таком возрасте в коллектив, где все как минимум лет на пять тебя старше, но при этом ты все равно умнее. В лучшем случае меня старательно не замечали. В худшем – наоборот, смотрели как на уродца в цирке. Не то чтобы меня это как-то волновало, но если поскрести в памяти, можно нарыть сразу несколько довольно неприятных моментов. Например, за лето после первого курса у меня как-то стремительно выросла грудь. Вроде понятный физиологический процесс, да? А нет, оказывается, это офигенный повод для шуточек. До конца семестра народ упражнялся в остроумии. А потом переключились на Дину Шубину, которую застукали в общаге сразу с тремя парнями. К счастью, в плане перспективности обсуждений мои скромные единички и близко не стояли с их зажигательным тройничком.

– А ты хочешь обсудить свою уголовку? – замечает Миха, с остервенением пиля чуть жестковатое мясо.

Мой блуждающий взгляд застывает на бутылке Бейлиса, стоящей на зеркальной полке скромного бара. Во рту скапливается горечь.

– Что тут обсуждать? Ты же все знаешь, нет?

– Не-а. Вообще. Наверху решили на этот счет не распространяться. Типа, чтобы вы комфортнее себя чувствовали.

Какая неожиданная деликатность. Отмираю, поглаживаю пальцами складки на скатерти.

– Кто – мы?

– Тебя же не одну выпустили.

– Значит, и впрямь никто ничего не знает? Как неосмотрительно.

– Почему? – в глазах Михи мелькает любопытство. А потом он опять сползает взглядом к моей груди. И даже не пытается скрыть своего интереса, когда наши глаза встречаются. Самоуверенный, знающий себе цену гад – отмечаю для себя краем сознания. Три года назад я была такой же.

– Вдруг я какая-нибудь маньячка?

– Сексуальная? – игриво дергает бровью Стрельников, расплываясь в широкой белозубой улыбке. На которую я не могу ответить. Ощущение – будто кто-то просто убрал эту функцию из моих базовых настроек. Мышцы вроде помнят, что надо делать. И мозг отдает нужные команды. Но что-то нарушено в нейронных связях, сигнал просто не доходит. Улыбка Стрельникова увядает. – А если серьезно, таких ребят не выпускали. Что ты. Валеев бы не позволил.

– Валеев?

– Наш непосредственный шеф.

– Я думала, шеф – это ты.

– Это да, – опять скалится, – но я маленький шеф, а Таир Усманович – большой. Он курирует все наше направление. Чуть башку мне не открутил за тебя.

Странно. Я – мелкая сошка. Зачем впрягался? Может, бывшие зэки у них на особом счету? И за наши косяки он своей головой отвечает?

Собираю со стола крошки пальцем.

– Мих, а куда мы едем?

У Стрельникова компот идет носом. Он отфыркивается, вытирает лицо салфеткой. И опять ржет.

– Главное, вовремя спросить, да, Кать?

Что на это ответить? Просто пожимаю плечами.

– В контору?

– Да нет. В квартиру к тебе. Отдохнешь, то се… – скользит по мне пристальным взглядом. – Вещи-то твои где? Наверное, за ними надо заехать?

– У мамы. Я сама заберу. Мне же можно будет выезжать, или…

– Через рапорт, конечно. И в торговые центры наши гоняют, и в рестики, и в клубы. Но не злоупотреблять. А так на территории городка тоже есть где развлечься. Спортзал, бассейн. Несколько ресторанчиков. Даже салон красоты открылся.

– М-м-м…

С каждым словом мне все труднее поддерживать беседу и изображать интерес. К тому же на меня давит предстоящий разговор с матерью. Постучав по столу, кошусь на лежащий по правую руку от меня телефон.

– Я на минутку отойду. Кое-кому надо звякнуть.

– Ага.

Пробираюсь к выходу между столиков. Оборачиваюсь, почему-то мне до сих пор не верится, что я действительно могу встать и пойти, куда моя душа пожелает. Телом прокатывается волна колкой дрожи. Руки потеют. Я так долго ждала момента, когда вновь смогу сама распоряжаться свой жизнью, а теперь даже не знаю, с чего начать.

Покидаю веранду и открываю телефонную книжку. Листаю ее, чувствуя, как к горлу подкатывает удушающий ком. Боясь опять сорваться, решительно пролистываю до нужного мне номера и жму на кнопку дозвона. Может быть, она ждет. Может, Реутов предупредил, что я выйду, раз гудки в динамике так быстро сменяются давящей на уши тишиной.

– Сейчас ты должна сказать «я же говорила», – сиплю в трубку.

– Зачем? Ты и сама все знаешь.

Строгий голос матери заставляет мучительно сжаться сердце. Я не разговаривала с ней три года. Перед судом мы в хлам разругалась, поставив точку в и без того очень натянутых отношениях. До настоящего момента я была свято уверена, что меня это более чем устраивает. А теперь вот слышу ее, и нутро скручивает тоской.

– Да, – хриплю я. – Слушай, я вообще-то по поводу вещей звоню. Нормально будет, если я заеду за ними завтра?

– А сегодня куда?

– Мне квартиру дают от конторы. Туда.

– Ясно. – В трубке опять повисает неловкое молчание, в котором так явно звенит невысказанное. Мама знала правду. Мама говорила – я дура. А я не слушала. Потому что маму я ненавидела, а Реутова любила. И да, мама была права, что уж теперь отрицать?

– С деньгами как? Дадут на первое время или…

От матери я не возьму ни копейки, даже если буду голодать. Это дело принципа. Поэтому, оборвав ее на полуслове, резко бросаю в трубку:

– Об этом не беспокойся. До завтра.

Сбрасываю вызов. Немного истерично дышу. Мама… Прикрываю глаза, и перед глазами встает ее высокая фигура. Угловатые плечи, худоба. Седые волосы, собранные в ракушку. Обязательно строгий костюм. И всегда, всегда недовольно поджатые губы.

Мама возглавляет кафедру английской литературы в одном из престижнейших вузов страны. На ее счету тысячи студентов, сотни научных работ и выдающихся, нахваливаемых критиками переводов. Но ее главным проектом и разочарованием стала все-таки я. Мне жизни не было из-за ее амбиций.

Устало растираю лицо. Краем глаза замечаю двинувшегося к туалетам Миху. Радуюсь, что он отошел. Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя после разговора с матерью. Сижу, попиваю компот.

– Ну, что, Кать? Десерт? Или поедем?

Отвожу взгляд от пестрой скатерки. Предзакатное мягкое солнце проникает сквозь плотную вязь виноградных листьев, осыпая плечистую фигуру Михи звездной пыльцой. Все нереально в сегодняшнем дне. Даже эта картина.

– Нет, пусть нас уже рассчитают, – моргаю я.

– Домой хочешь? – понятливо кивает Стрельников.

– Хочу просто лечь. Там будет куда? – вдруг спохватываюсь, хотя, говоря откровенно, мне и голого пола будет достаточно. Я в таком состоянии, что вряд ли вообще замечу какие-то неудобства. Просто хочется остаться одной. Закрыть глаза и позволить себе забыться.

– Конечно. Даже постельное в наличии.

Миха жестом подзывает официанта, чтобы попросить счет. Я тянусь к рюкзаку, доставая деньги, но Стрельников пресекает мой порыв, пригвоздив к стулу тяжелым взглядом.

– Угомонись.

Прежняя я в этом месте отвесила бы пару шуточек про Мишу-неандертальца. Ну, или же возмутилась бы его сексистскими замашками с горячностью реинкарнировавшейся Клары Цеткин. А в теперешнем своем исполнении я только равнодушно веду плечом. Похер, все вообще похер. Даже злость всю подчистую высосало. Держаться не за что.

Дорогу домой Стрельников решает использовать с толком – рассказывает о продукте, который они создают. Если кратко, то это программа, использующая искусственный интеллект для защиты критически важных систем от хакерских атак извне.

– Вскрывала когда-нибудь наши сервисы? – бросает на меня хитрый взгляд. Алло. Я, может, и на дне, парень, но…

– Мих, у меня семь лет «не отгулянных». Ты мне к этому еще двадцатку за шпионаж добавить хочешь? – хмыкаю.

Наверное, глупо, да, что об этом я вспоминаю только сейчас? Тогда, когда я как орешки щелкала «их сервисы», я почему-то меньше всего задумывалась о последствиях. Просто драйвово было. Где я, а где нары, правда? Мне так тогда казалось. Глупая была. Жизнь казалось игрой по заданным мною же правилам.

Я ведь и Реутова так добилась.

Просто, сука, написала ему по внутренней, естественно, закрытой мидовской почте.

«Привет. Как-то мы хреново вчера расстались. Может, где-нибудь поужинаем? Кэт». И свой мобильный номер добавила.

Реутов перезвонил через две секунды.

– Ты, блядь, какого… Ты спятила вообще?! Да ты хоть знаешь, девочка, что тебе за это, твою мать, будет?!

Я засмеялась. Так приятно было получить от него нормальную человеческую реакцию. А то ведь сидел весь такой интеллигентный, задрав породистый нос к самым стробоскопам.

– Ну, ты же меня не сдашь, а?

Он не сдал. Я тогда думала, потому что ему понравилась. А теперь даже в этом сомневаюсь. Не удивлюсь, если Реутов просто боялся пострадать сам, если бы начался кипиш. Встретились, посидели. Его глаза загорелись. А уж когда мы поехали к нему, и он сообразил, что я ему девочкой досталась, все у нас и завертелось.

Слез нет. Глаза высохли и мучительно пекут, особенно когда водилы на встречке забивают на то, чтобы вырубить дальний. Опускаю ресницы и для надежности прикрываю лицо предплечьем. Самое ужасное, наверное, во всем случившемся – то, что я теперь вообще во всем сомневаюсь. Ставлю под вопрос даже то, что раньше казалось мне абсолютно незыблемой истиной. Рассматриваю под лупой каждый кадр своей прежней жизни – и тут все было неправдой? И тут? И тут?! А свет, преломляясь в линзе, выжигает до пепла душу.