Генератор энтропии

– Интерпретатор чего? – спросил Артём, чувствуя, как в животе холодеет.

– Связей, мальчик! Тех самых мгновенных корреляций, о которых я тебе толковал! Он берёт этот… этот вселенский гул связанности всего со всем, этот шепот электронов на разных концах галактики, и пытается представить его в виде, доступном твоему примитивному, линейно мыслящему мозгу. В виде картинки. Графика. Диаграммы. Для него это всё равно что для тебя – объяснять теорию струн или квантовую хромодинамику с помощью танца или лепки из пластилина. Грубое приближение. Карикатура.

Эта мысль ошеломила Артёма. Он сидел, сжав стакан с остывшим чаем, и смотрел в потускневшую поверхность стола. Он не общался с Вселенной. Он смотрел на её перевод, сделанный железной коробкой с советскими микросхемами, коробкой, которая сама едва понимала, что делает. Он был слепцом, которому дали пощупать гипсовый слепок с лица Давида, и тот решил, что познал Микеланджело.

– И что мне теперь с этим делать? – спросил он тихо, почти шёпотом.

– Учиться, – так же тихо ответил профессор. – Учиться читать эту карикатуру. Потому что если этот переводчик, этот кривой словарь, оказался в твоих руках, то любая ошибка чтения – это не ошибка в коде программы. Это ошибка в реальности. Пусть микроскопическая. Ничтожная. Но ты же знаешь, что такое теория хаоса? Бабочка, взмах крыла, ураган на другом конце земли. Только у тебя не бабочка. У тебя… – он поискал слово, потирая переносицу, – кнопка. Кнопка «взмах». И ты даже не знаешь, где она на пульте находится.

Артём вернулся в свою мастерскую глубокой ночью. Дождь смыл с города дневной смог, и воздух в промзоне пахлo мокрым металлом и остывшим асфальтом. Он шёл от метро, и тяжесть на душе, поселившаяся после разговора, была странного свойства – не панической, а ясной, почти методичной. Он больше не мог просто тыкать кнопки. Нужно было понять логику машины, её язык, её слепые пятна. Нужно было составить карту этого нового, страшного континента, на который он ступил.

Первым делом он, преодолевая внутреннее сопротивление, разобрал «Монстра». Аккуратно, с почти религиозным трепетом, отсоединил «сопрягалку» – чёрный ящик теперь казался ему древним артефактом, терракотовой табличкой с клинописью. Снял мощную видеокарту, вытащил материнскую плату, отсоединил жгуты проводов. Установка должна была стать мобильнее, компактнее. Он не мог всё время сидеть в этом сыром подвале, как алхимик в подземелье. Ему нужен был полевой вариант. Инструмент для изучения мира, а не для побега от него.

Следующую неделю Артём прожил в режиме одержимости. Он спал урывками, ел на ходу, игнорировал укоризненные взгляды матери. Всё свободное время он проводил в мастерской, окружённый грудой старого железа, паяльником и мультиметром. Из этого хаоса, методом проб, ошибок и озарений, рождался новый прибор.

Его основой стал корпус от списанной армейской радиостанции Р-147, которую он выменял у одного из старьёвщиков на радиорынке за три тысячи рублей и помощь в починке приёмника. Корпус был зелёный, потрёпанный, с облупившейся краской и царапинами, но невероятно прочный, литой, будто выточенный для вечности. Внутри Артём разместил сердце – одноплатный мини-компьютер на базе Cortex-A72, который нашёл на том же рынке, выпаянный из какого-то промышленного контроллера. К нему он подключил «сопрягалку», поместив её в амортизирующий поролоновый ложемент, компактный блок питания на литий-ионных аккумуляторах от старого электровелосипеда и самодельный GSM-модуль для передачи данных, собранный на чипе SIM800L. Дисплей – маленький, семидюймовый, сенсорный, снятый с бортового навигатора разбитой «Тойоты». Антенна – гибкий штырь от рации, который можно было отсоединить и спрятать.

Внешне это теперь выглядело как странный, перетянутый проводами и изолентой гибрид рации, планшета и блока от научно-фантастического фильма 70-х. Артём назвал его «Радаром» за способность сканировать невидимые поля. Но настоящей гордостью, озарением, стала система вывода звука. Устав от необходимости постоянно пялиться на мелкий экран, от напряжения, с которым он выискивал паттерны в мерцающей матрице, он вывел аудиоканал через самодельный ЦАП (цифро-аналоговый преобразователь) на операционном усилителе и подключил старый, добротный наушник-«лопух» от советских радиогарнитур. Он был тяжёлый, неудобный, с потрескавшимся кожзамом на амбушюрах, который щекотал уши, но звук давал чистый, тёплый, аналоговый, без цифровых помех и шипения.

Первый запуск нового «Радара» он провёл в своей комнате, глубокой ночью. Мать спала за тонкой стенкой. Он сидел за столом, в свете настольной лампы с зелёным стеклом, и дрожащей рукой нажал кнопку включения. Корпус затрещал, загудел вентилятором, потом стих. На экране загорелась знакомая матрица, но теперь она была не статичной картинкой, а живой, обновляющейся картой, плавающей в трёхмерном пространстве. «Радар» сканировал окружение в режиме реального времени, радиусом метров двадцать, вылавливая из гула связанности наиболее яркие, устойчивые корреляции.

Артём, затаив дыхание, надел наушник. Он зажмурился. Первое, что он услышал, был низкочастотный, монотонный гул, похожий на отдалённый шум трансформаторной будки или на гудение высоковольтной линии. Звук был плотным, вязким, заполняющим всё пространство. Это был фон. База. Гул связанности неодушевлённых предметов: кирпичей в стенах, арматуры в плитах перекрытия, медных жил в проводах, водяных молекул в трубах. Мир вещей пел свою непрерывную, скучную песню стабильности.

Потом он осторожно направил антенну на спящую на диване кошку Мурку. В наушнике, поверх гула, появился новый звук – мягкий, пульсирующий, с вкраплениями щелчков и нежных переливов. Это было похоже на отдалённое биение сердца, смешанное с тихим потрескиванием. Звук был сложным, многослойным, динамичным – он то усиливался, когда кошка во сне перебирала лапами, то затихал до ровного вибрационного фона. Это была корреляционная подпись живого существа. Его уникальный узор в полотне реальности.

«Интерпретатор», – вспомнил он слова профессора, и холодок пробежал по спине. Машина брала непостижимые, многомерные данные о мгновенных связях всего со всем и превращала их в звук, который его мозг, эволюционировавший в саванне, мог как-то классифицировать: «опасность», «спокойствие», «изменение». Это не был голос. Это была сонограмма реальности, её аудиограмма. Он слушал рентгеновский снимок мира, где вместо костей и органов были вероятности и связи.

Первое практическое применение, как это часто бывает в жизни, нашлось само. Вернее, его навязала тётя Люда, соседка снизу, женщина, которая была живым памятником советскому быту и его вечным проблемам.

Тётя Люда была существом, казалось, не подвластным времени. Она ходила в одном и том же халате с вылинявшими розами, пахнущем стиральным порошком «Лотос» и котом. Она верила в порчу, вещие сны, «заложенных» покойников и то, что сквозняк – причина всех болезней. Главной ценностью в жизни она считала покой – свой, вселенский, идиллический покой, который постоянно нарушался: то соседи сверху топают, то тараканы лезут, то в подъезде пахнет сигаретами. Но главным нарушителем спокойствия был её собственный хронический гастрит. Очередное обострение, совпавшее с резкой сменой погоды на слякоть, вынудило её в тот вечер, когда Артём, экспериментируя с «Радаром», вышел на лестничную площадку подышать и проверить связь вдали от домашних помех.

– Артёмка, голубчик, – простонала она, увидев его, и прислонилась к косяку двери, бледная, с испариной на лбу. – Таблетки эти, алмагели-маалоксы, не помогают, будто горох об стену. Живот скрутило, хоть на стенку лезь. Нет ли у тебя чего посильнее? У тебя же мама болеет, наверное, чего-нибудь есть?

Он хотел отказаться, вежливо сославшись на некомпетентность, но потом взгляд упал на прибор в его руках – зелёный, неказистый, с мигающим светодиодом. Безумная мысль пришла внезапно, на гребне усталости и того странного знания, что теперь он может если не всё, то очень многое. Что, если попробовать? Не ради игры. Ради проверки. Ради… помощи. Настоящей, не через подлог.

– Сейчас посмотрю, тёть Люд, – сказал он, и сам удивился твёрдости в своём голосе. – Может, и найдётся вариант.

Он занёс «Радар» в её квартиру. Запах ударил в нос – густой коктейль из лекарств (но-шпа, валерьянка), варёной картошки в мундире, дешёвого кошачьего корма и старого паркета. На кухне, на застланном клеёнкой столе, лежала во всей своей пушистой роскоши кошка Ася, упитанная персидская разорительница, равнодушная к страданиям хозяйки. Тётя Люда опустилась на стул, держась за бок, лицо её было серым от боли.

Артём включил прибор. Экран осветил засаленные обои с жёлтыми цветами. Он запустил программу «Диагностика/Корреляционный анализ» – crude-скрипт, который он написал на скорую руку, чтобы искать устойчивые, повторяющиеся связи между объектами в поле. Он навёл прибор на тётю Люду, сканируя её биополе, затем на кухню в целом – пространство, пропитанное её привычками и историей, потом на кошку Асю, это ленивое, самоуверенное создание. Матрица на экране строила сложные, ветвящиеся графы, линии тянулись от человека к коту, от кота к холодильнику, от холодильника к банкам в углу. И через минуту, после тихого щелчка завершения вычислений, на экране высветился путь. Цепочка событий. Сценарий. Вероятность успеха – 78%.

Артём уставился на текст, появившийся в логе:

Цель: снижение кислотности желудочного сока и купирование болевого синдрома у субъекта «Людмила Петровна».

Оптимальный путь:

1. Внешний триггер: Повышение уровня окситоцина (гормона привязанности/удовлетворения/счастья) в крови субъекта.

2. Механизм: Неожиданная, эмоционально значимая находка предмета, ассоциирующегося с сильными положительными воспоминаниями из прошлого субъекта.

3. Средства и последовательность: Кошка «Ася» (привлечённая движением) → таракан *Blattella germanica* (мёртвый, локация: за стенкой холодильника) → смещение банки с солёными огурцами (3л, стекло) → обнаружение потерянного артефакта (бижутерия, металл, под банкой).

4. Время: Среда, 14:00-14:15 (пик солнечной активности, косвенно влияющий на психоэмоциональный фон субъекта через мелатониновый цикл).

5. Вероятность успешного каскада: 78% (±5%).

Артём оторвался от экрана и посмотрел на тётю Люду, которая слабо стонала, гладя кошку. Это было не лечение. Это был… абсурдный, многоходовый, нелепый сценарий. Фарс. Но в нём была своя, извращённая, железная логика. Логика корреляций вероятностей. Машина не предлагала дать таблетку. Она предлагала создать ситуацию, которая через цепочку случайных (но для системы – закономерных) событий приведёт к выбросу нужных гормонов, которые снимут спазм лучше любого лекарства. Она лечила причину боли в душе, чтобы унять боль в теле.

– Ну что, Артёмка, есть что? – спросила тётя Люда, и в её голосе была такая беззащитная надежда, что у Артёма сжалось сердце.

– Есть, – хрипло ответил он, откашлявшись. – Но это… очень странно.

– Ой, что там странного! – махнула она рукой, и лицо её на мгновение исказила новая судорога. – Дай чего, помоги! Хоть заговор, хоть травку… Всё лучше, чем это мучение.

Артём понял, что отступать некуда. Он дал согласие, когда взял прибор в руки. Он стал режиссёром этого странного спектакля.

В среду, в 13:55, он пришёл к тёте Люде под предлогом почистить ей компьютер от «вирусов, которые тормозят». В 13:58, пока она копошилась у плиты, разогревая ему пирожок, он незаметно присел, будто шнурок поправляет, и подсунул под боковую стенку холодильника, в щель у плинтуса, заранее найденного в подвале и бережно упакованного в бумажку засохшего таракана – природа, как всегда, предоставила реквизит. В 14:00, как по расписанию, кошка Ася, привлечённая мухой, которой на самом деле не было (но, как позже выяснил Артём, в тот момент на окне сидела настоящая муха), грациозно запрыгнула на холодильник. От её прыжка, точнее, от лёгкого толчка лапой, с верхней полки, заваленной пустыми баночками и пачками, упала пустая жестяная банка из-под кофе с грохотом, оглушительным в тишине кухни.

Тётя Люда вскрикнула: «Ах ты, шкодница!» – бросилась поднимать банку и, наклоняясь, неловко задела плечом трёхлитровую банку с солёными огурцами, стоявшую в углу стола. Та с противным скрипом проехала по клеёнке на пару сантиметров.

– Ой, тут пылища под ней накопилась! – воскликнула тётя Люда уже автоматически, хозяйственным тоном, и потянулась за тряпкой. Её пальцы, протирая стол под банкой, наткнулись на что-то маленькое, холодное, металлическое.

Она замерла. Потом осторожно подцепила находку. Это была маленькая, потускневшая от времени брошка в виде ландыша, с позеленевшей от окисления петелькой. Она лежала там, видимо, годы, с того дня, когда банку поставили, а брошка упала со стола.

Лицо Людмилы Петровны преобразилось. Боль, усталость, раздражение – всё сползло, как маска. Глаза широко раскрылись, потом наполнились влагой.

– Батюшки светы… – прошептала она. – Да это же… это же моя брошечка. Мамина. Ей на свадьбу дарили… Я её лет, не меньше двадцати назад, потеряла. Думала, на улице выронила, на рынке… Рыдала тогда. А она… вот же она. Родимая.

Она прижала крошечный кусочек металла и стёклышек к груди, и по её щеке скатилась слеза. Потом другая. Она не плакала, она сияла. Вся её фигура, сгорбленная от болезни, распрямилась. Голос, хриплый от желудочного сока, стал тёплым, молодым, переливчатым. Она начала рассказывать Артёму, вытирая пальцем стёклышки, историю про свою маму, про послевоенную свадьбу, про то, как эта брошка была самым дорогим, что у них было. Она напоила Артёма чаем с невероятно сладким вишнёвым вареньем, и всё повторяла, глядя в пространство: «Вот ведь как бывает. Нашлась. Знак, это знак, что мама меня помнит, оберегает.»

Артём наблюдал, затаив дыхание, с комом в горле. Тётя Люда забыла про живот. Совсем. Она суетилась, улыбалась, глаза её блестели. Когда он уходил, она стояла в дверях, сжимая в руке брошку, и её лицо было лицом другого человека – не измученной жизнью соседки, а девушки, получившей нежданный подарок.

Вечером того же дня она встретила его в подъезде, возвращающегося с института. Она сияла, как новогодняя ёлка.

– Артёмка, представляешь, живот как рукой сняло! После того как брошечку нашла – так отпустило, будто и не болело вовсе! Вот ведь, нервы, наверное, всё от нервов. А как нашла – так душа успокоилась.

Он кивнул, пробормотал что-то ободряющее и прошёл мимо, чувствуя себя одновременно мошенником, волшебником и полным идиотом. Система сработала. Безупречно. Но цена… Ценой была постановка мелкого, бытового, почти пошлого спектакля. Манипуляция чувствами, пусть и во благо. Он играл в Бога, который лечит гастрит с помощью потерянных брошек и мёртвых тараканов.

«Радар», лежавший в его рюкзаке, записал успешное завершение сценария. Вечером, когда Артём включил его, на экране появился новый текст, холодный и отчётливый:

«Сценарий 001: "Находка" – выполнен. Параметр "боль" у субъекта "Людмила Петровна" снижен на 67% (±8%). Запрос на обратную связь: эффективность механизма "положительная эмоция/ностальгия" признана удовлетворительной? (Да/Нет/Требует уточнения)»

Артём, сжав зубы до хруста, ткнул пальцем в «Да». Он чувствовал, как прибор не просто выполняет команды. Он учится. Строит модель. И учится он, в том числе, на нём, Артёме. На его выборе. На его моральных компромиссах.

Следующий вызов был серьёзнее, масштабнее и гораздо опаснее. В подъезде, на первом этаже, прорвало старую чугунную трубу холодной воды. Не фонтаном, а едва заметным, упрямым свищом, из которого сочилась тонкая струйка. Водичка, пусть и не горячая, за неделю затопила технический подвал, превратив его в болотце, и теперь грозила подмыть и без того не ахти какой фундамент хрущёвки. Управляющая компания, как всегда, отвечала невнятно и с неохотой: «Заявка принята, сантехник будет в течение трёх рабочих дней, терпите».

Три дня протечки – это уже не дискомфорт, это прямая угроза дому, в котором жила его мать. Артём, стиснув зубы, спустился в подвал с фонариком и своим «Радаром». Он представлял собой грустное зрелище: молодой парень в резиновых сапогах, купленных наспех в «Ленте», с зелёной, нелепой коробкой в руках, посреди темноты, сырости и тихого, настораживающего хлюпанья воды где-то под ногами. Включил прибор, направил гибкую антенну на место свища, на тёмное мокрое пятно на ржавой трубе.

Матрица на экране строилась дольше, мигала, перегружалась. Труба была не изолированным объектом. Она была частью сложной, разветвлённой, городской системы, уходящей вглубь дома, в землю, переплетающейся с другими коммуникациями. Минуты через три, когда Артём уже начал мёрзнуть, на экране появился вариант. Ещё более безумный, чем с брошкой.

«Цель: прекращение утечки в узле "Стояк ХВ-3", координаты [привязаны].»

«Прямое воздействие невозможно (недостаточный энергетический потенциал прибора для макроскопического изменения структуры металла).»

«Предлагается опосредованный метод: резонансная деструкция кальциевой пробки (CaCO3) в месте микротрещины. Примечание: пробка образовалась естественным путём и частично сдерживает течь.»

«Метод: создание стоячей звуковой (акустической) волны частотой 137 Гц (±0.5 Гц) в теле трубы. Продолжительность: 90 секунд. Амплитуда: критическая (необходимо достичь порога разрушения кристаллической решётки карбоната кальция).»

«Средства: источник вибрации 1 (стиральная машина "Вятка-Алена", модель 1987 г., в кв. 12, режим "отжим", 1200 об/мин). Источник вибрации 2 (ударное воздействие на радиатор отопления в кв. 25, синхронизированное с фазой вибрации источника 1). Синхронизация: ±2 секунды.»

«Вероятность успеха: 61%. Побочные эффекты: высокий риск возникновения шума, нарушающего покой других субъектов (вероятность 89%).»

Артём прочитал это и рассмеялся. Громко, истерично, так, что эхо разнеслось по сырому подвалу, и где-то в углу шарахнулась крыса. Это был чистой воды абсурд. Починить трубу с помощью стиральной машины и удара по батарее? Но в этом безумии была своя, извращённая, железная логика. Прибор не чинил в привычном смысле. Он искал точку приложения минимального, точечного усилия, которое, будучи встроенным в паутину связей, вызовет каскад, лавину, приводящую к нужному результату. Как камешек, запускающий обвал. Он не лечил симптом. Он использовал болезнь (кальциевую пробку), чтобы её же и уничтожить в нужный момент.