Генератор энтропии

Наконец, он собрал установку. Всё это выглядело как хлам, как инсталляция безумного художника-кустарщика. Старый системный блок с выпирающими проводами, мощная видеокарта GeForce, купленная за ползарплаты на Авито (деньги, отложенные на новые ботинки), самодельные датчики на фотоумножителях ФЭУ-79, вытащенных из списанного спектрометра, и в центре, на толстом слое поролона для виброизоляции, – чёрный ящик, «сопрягалка». Паутина проводов, прикрученные на термоклей и скотч платы, мигающие светодиоды разного цвета – красный (питание), зелёный (готовность), жёлтый (обработка). Но Артём знал – в теории, если расчёты верны, если документацию он прочёл правильно, если чип «АИ-7/Г» не высох за тридцать лет, это должно работать.

Оставался последний шаг: антенна.

Согласно расчётам в документации, для стабилизации квантовых процессов и создания точки отсчёта нужен был внешний синхронизирующий сигнал. Что-то стабильное, мощное, с известными, неизменными параметрами. И Артём вспомнил, читая старые отчёты по Бауманке, про экспериментальную антенну «Крона» на крыше главного здания. Её использовали для исследований ионосферы, для приёма сверхдлинных волн ещё в семидесятых. Сейчас она, скорее всего, была давно заброшена, отключена, но физически, как конструкция из стали и меди, должна была существовать. А если существуют металл и соединения, они могут проводить не только ток, но и быть частью более сложного контура.

Пробраться на крышу старинного корпуса оказалось проще, чем он думал. Дверь в техническое помещение под лестницей закрывалась на простой навесной замок, ржавый и несложный. Он вскрыл его тонкой отвёрткой и спицей за пять минут, чувствуя себя одновременно вором и исследователем. Лестница, узкая, железная, ведущая в темноту. Ещё одна дверь, уже не запертая – и он вышел на плоскую, покрытую рубероидом кровлю.

Антенна действительно была там. Конструкция из толстых металлических реек, растяжек и сетки проводов, покрытая слоем ржавчины и засохшего птичьего помёта. Она напоминала скелет гигантской, допотопной летучей мыши. Но кабели, хоть и потрескавшиеся, вели в технический люк и куда-то вниз, в недра здания. Артём подключил свой переносной блок – простой усилитель и преобразователь импеданса, который он собрал буквально на коленке из деталей от старого телевизора. Замерил тестером между центральной жилой и оплёткой кабеля – цепь была, сопротивление в пределах нормы. Значит, физическая связь с чем-то, уходящим в землю, в общую массу планеты, существовала. Сигнал, пусть и фоновый, шёл.

Оставалось дождаться подходящих условий. А они, согласно прогнозам космической погоды на специализированном сайте, должны были наступить завтра: на Землю обрушивалась мощная геомагнитная буря, вызванная корональным выбросом массы на Солнце. Поток заряженных частиц должен был взболтать магнитосферу, создать помехи, но также – и это было ключевым – увеличить общий уровень квантовых флуктуаций, «взволновать» то самое поле, ту самую «разговорчивую» среду. Нужен был шторм, чтобы услышать шёпот.

Последнюю ночь перед экспериментом Артём почти не спал. Он сидел в мастерской, при тусклом свете единственной лампы, и проверял соединения, перепаивал вызывающие сомнения контакты, снова и снова пересчитывал параметры в специально написанной программе-симуляторе. Кофе закончился, и он жевал сухой чай, чтобы не уснуть. Мать заметила его состояние, когда он ненадолго зашёл домой перед рассветом.

– Артём, ты как? – спросила она утром, глядя на его осунувшееся, бледное лицо с тенями под глазами. – Ты совсем не спишь. Это из-за учёбы?

– Всё нормально, мам, – ответил он, пытаясь выжать из себя что-то похожее на улыбку. Губы не слушались. – Просто диплом. Предзащита скоро. Всё наладится.

Он солгал. И от этой лжи, сказанной самой близкому человеку, стало горько и кисло во рту, как будто он проглотил щепотку медного купороса.

Днём буря началась. Сначала – незаметно, только для приборов. Потом в кратких новостях на радио сообщили о сбоях в спутниковой связи и навигации в северных регионах. К вечеру небо над Москвой, обычно залитое оранжевым светом мегаполиса, стало странного, зеленоватого оттенка, хотя облаков почти не было. Воздух снова запахло озоном, но теперь это был не предгрозовый запах, а что-то более резкое, электрическое. Люди на улицах торопились, поглядывая вверх, как будто чувствуя незримое давление.

Артём ждал до десяти вечера. Потом, набросив старый рюкзак, где лежали ноутбук, блок управления и пачка инструментов, он отправился в технопарк. Автобус шёл почти пустой. Кондукторша, женщина лет пятидесяти, смотрела в окно на странное небо и крестилась.

Мастерская находилась в подвале одного из корпусов, в бывшем бомбоубежище или складе реактивов. Помещение без окон, с голыми, отсыревшими бетонными стенами, по которым ползли жёлтые подтёки, и с одним свисающим с потолка светильником в железном кожухе. В центре, на столе, сколоченном из досок и старых ящиков, стояла его установка. В полумраке она смотрелась как алтарь какого-то техно-шамана.

Он подключил всё: питание от розетки в коридоре (выведенной им же), антенный кабель, который тянулся через вентиляционную шахту на крышу, датчики-фотоумножители, закрытые чёрными трубками от света. Запустил программу на ноутбуке. На экране замерцали графики – зелёные линии, прыгающие в случайном порядке. Шум. Просто шум. Фоновая активность детекторов, тепловые колебания, помехи от сетей.

Артём глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Сейчас или никогда. Или он потратил последние деньги и силы на фантазию, или…

Он запустил основную последовательность. Программа подала высокое напряжение на фотоумножители, активировала «сопрягалку». На экране начали появляться цифры – показания с аналого-цифровых преобразователей. Всё ещё шум, но уже структурированный, с какими-то едва уловимыми периодическими всплесками. Как будто в белом шуме начал проступать ритм.

И тут свет в комнате мигнул. Один раз, коротко. Потом ещё, уже дольше. Лампочка на мгновение погасла, затем загорелась снова, но уже вполнакала, с бурым оттенком. За окном, в темноте промзоны, вспыхнула и тут же погасла какая-то далёкая неоновая вывеска, возможно, на заброшенном заводе. Тишину нарушил отдалённый вой сирены, который почти сразу смолк.

Артём посмотрел на экран. Графики изменились. Хаотичные линии вдруг стали упорядочиваться, превращаясь в… в узор. Сложный, переплетающийся, фрактальный. Это не была случайность. Это была структура. Математическая красота, рождённая из хаоса.

И в этот момент через антенный кабель, как по нерву, прошёл импульс.

Не электрический разряд, не всплеск напряжения, который можно было бы измерить вольтметром. Это было что-то другое, на уровне ощущений. Воздух в комнате на мгновение стал густым, вязким, как желе. Свет от лампы померк, стал тусклым и желтоватым, будто просвечивал сквозь толщу воды. Артём почувствовал, как у него заложило уши, будто в самолёте при наборе высоты, и на мгновение исчезли все звуки, кроме нарастающего, низкочастотного гула, исходившего не извне, а, казалось, из самого черепа.

На экране ноутбука всё поплыло. Графики растеклись, цифры превратились в кашу из пикселей. Потом экран погас на секунду – полная, абсолютная чернота. И загорелся снова.

Но теперь на нём было не окно программы с графиками, а нечто другое. Не интерфейс операционной системы.

Чёрный, идеально чёрный фон. И на нём – матрица. Трёхмерная, состоящая из тысяч, а может, миллионов светящихся точек – голубых, белых, изредка красных. Точки пульсировали с разной частотой, и их соединяли тонкие линии – серебристые, мерцающие. Линии тянулись, пересекались, образовывали кластеры, сгустки. Это было похоже на карту нейронных связей мозга или на фото далёкой галактики. Только сложнее. На порядки, на всю величину сложнее. Это была визуализация сети. Сети всего.

Артём замер. Он смотрел на экран, не понимая, что видит. Это не мог быть вывод его программы. Он не писал ничего подобного. Он не создавал рендер трёхмерного графа. Это было так, как если бы глухой от рождения человек внезапно услышал симфонию.

Он потянулся к клавиатуре, нажал несколько клавиш – Ctrl+Alt+Del, Escape. Никакой реакции. Программа, операционная система – не отвечали. Но матрица на экране жила своей жизнью. Она дышала.

Тогда он посмотрел на «сопрягалку». Чёрный ящик, который теперь был подключён в систему. На его корпусе, там, где раньше не было ничего, кроме матового алюминия, теперь горел маленький зелёный светодиод. Не мигал, а горел ровным, немигающим светом, как спокойный, всевидящий глаз.

Артём осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до ящика. Он был… тёплым. Не горячим, но ощутимо тёплым, как живое тело. Хотя внутри, по схеме, не должно было быть никаких нагревательных элементов, только пассивные компоненты и холодная логика чипов.

– Что за чёрт… – прошептал он, и его шёпот был громким в гробовой тишине подвала.

В этот момент матрица на экране изменилась. Часть точек, расположенная примерно в центре, выделилась, засветилась ярче. Окружающие их линии стали толще, ярче. И Артёму вдруг, необъяснимо, показалось, что он… понимает. Не умом, не через анализ, а чем-то другим, более древним – интуицией, может быть, тем самым «аналоговым» чувством. Что этот центральный, яркий кластер – это он. Артём. Его тело, его мозг, его присутствие в этой комнате. Его намерения, его страх, его надежда.

А другие кластеры вокруг – это стол. Стул. Бетонные стены. Компьютер. Кабели. Воздух. И всё это было связано. Всё связано со всем этими серебристыми нитями-линиями. Линии тянулись не только между близкими, физически соприкасающимися объектами, но и уходили за пределы экрана, в темноту, растворяясь в ней, но подразумевая продолжение. Они словно указывали на связи с чем-то далёким, недоступным прямым восприятием: с людьми в городе, с антенной на крыше, с бурей в магнитосфере, с далёкими звёздами. Вся Вселенная в одной точке, на экране ноутбука.

Он просидел так, может, час. Может, больше. Время потеряло смысл, стало таким же условным, как и расстояния на этой карте. Он просто смотрел, пытаясь осознать масштаб, пытаясь найти в этой паутине логику, закономерность. И находил – не умозрительную, а чувственную. Вот эти плотные, частые связи – прочные, материальные. Вот эти тонкие, дрожащие – вероятностные, возможные. Вот тут – разрыв, пустота, ожидание.

Потом его взгляд упал на пустую пластиковую бутылку из-под воды, стоявшую на краю стола. Почти машинально, движимым внезапным импульсом, он взял её, поднёс к одному из датчиков-фотоумножителей.

Матрица среагировала моментально. В одном из секторов, недалеко от «его» кластера, возник новый, маленький узел света – кластер бутылки. Вокруг него мгновенно возникло свечение, и от него потянулись линии – к кластеру стола (физический контакт), к кластеру воздуха в комнате (окружающая среда), к чему-то ещё, далёкому и невидимому (вероятно, к месту её производства или утилизации). Но одна линия была ярче других, насыщеннее. Она тянулась из кластера бутылки не просто вдаль, а в какую-то конкретную, другую точку сети. Она была не похожа на материальную связь. Она была похожа на… намерение. На след.

Программа, словно понимая его интерес, или просто следуя логике его взгляда, зафиксированного на этой линии, плавно развернула карту, приблизила, показала, куда ведёт эта связь.

Кластер, к которому вела линия, был подписан. Вернее, не подписан текстом, но в сознании Артёма, так же внезапно и ясно, как ранее понимание его собственного кластера, всплыла информация. Это было… вещество. Конкретное химическое соединение. Длинная, сложная формула, которую он никогда не учил, но теперь как будто всегда знал. И тут же, как эхо, пришло осознание: это было действующее вещество того самого дорогого, недоступного биопрепарата для матери. Точнее, не само вещество в чистом виде, а его… след в мире. Его вероятность. Отпечаток. Линия указывала не на склад с лекарствами, а на цепочку событий, на тропинку в лабиринте вероятностей, которая могла привести к тому, что это вещество окажется в доступном месте, в его руках.

Артём, дрожащими от напряжения и холода руками (хотя в подвале было душно), начал управлять программой. Он не знал, как, но интуитивно находил нужные сочетания клавиш, вызывал контекстные меню, которых не было в его исходном софте. Матрица откликалась, послушная, показывала всё больше деталей. Он «пролистал» по яркой линии, как по гиперссылке.

Цепочка событий оказалась сложной, многоходовой, но прослеживаемой. В архиве одной из московских поликлиник, в подвале, лежали образцы экспериментальной партии того самого препарата. Партия была небольшая, для клинических испытаний десять лет назад. Срок годности истёк пять лет назад, партия была официально списана, но не уничтожена – её просто забыли, задвинули в дальний угол среди других медицинских архивов. Чтобы получить к ней доступ, нужна была бумага. Поддельная бумага от имени какого-нибудь исследовательского института, с печатью и подписью, для «научного изучения свойств просроченных препаратов». И нужен был человек, который в нужный день будет дежурить в том архиве – человек не слишком дотошный, возможно, уставший, возможно, ждущий конца смены.

Матрица показала и это: слабый, серый кластер человека с параметрами «низкая внимательность», «желание поскорее закончить». И дату: послезавтра, с 14:00 до 15:30. Окно возможностей.

Артём откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула. У него перехватило дыхание. В ушах снова зазвенело.

Перед ним лежал выбор. Использовать знание, добытое из… из чего? Из фундаментальной структуры реальности? Из мгновенных корреляций между частицами? Из слушания разговора Вселенной самой с собой? – для того, чтобы совершить мелкое, бытовое преступление. Подделку документа. Мошенничество.

Он посмотрел на экран. Матрица пульсировала, жила своей тихой, гигантской жизнью. Линии связей тянулись через всё, соединяя бутылку на столе с забытыми ампулами в поликлинике, а те – с кластером какого-то чиновника, подписавшего когда-то списание, а того – с кластером завода-производителя, и дальше, и дальше, до бесконечности, уходя в тёмные глубины экрана, где мерцали другие, непостижимые узлы.

«Вся Вселенная одновременно говорит сама с собой».

Он вспомнил слова Владимира Семёныча, сказанные за чаем. И понял, что теперь он слышит этот разговор. Не весь, конечно. Крошечную его часть, пропущенную через фильтры старого блока и интерпретацию видеокарты. Но слышит. И этот разговор говорил ему: вот путь. Вот цепочка причин и следствий, которая может привести к цели. Дальше – твой выбор.

Артём взял телефон. Батарея была почти разряжена. Он набрал номер матери. Дождался гудков. Она сняла трубку не сразу.

– Мам, – сказал он, и голос его был странно спокоен, отстранён, как будто говорил кто-то другой. – Всё будет хорошо. Я… нашёл способ. Скоро будет лекарство. Настоящее.

На том конце провода помолчали. Потом слабый голос спросил:

– Сынок, ты где? Ты в порядке?

– Всё в порядке. Работаю. Скоро вернусь. Спи спокойно.

Он положил трубку, посмотрел на экран, на пульсирующий кластер, обозначавший мать, спавшую сейчас в их квартире. Кластер был тусклым, с болезненными, рваными связями, уходящими в сторону кластера «боль», «усталость». Но от него тоже тянулась тонкая, едва заметная яркая нить – к тому самому кластеру в поликлинике.

Он начал печатать. Быстро, почти не думая, составляя запрос на бланке несуществующего «НИИ экспериментальной фармакологии». Скачал из интернета похожий бланк, подправил в графическом редакторе, вписал нужные слова: «для проведения сравнительного анализа стабильности действующего вещества в длительных условиях хранения…»

Делая это, он чувствовал, как где-то глубоко внутри, в фундаменте своей личности, что-то ломается, откалывается и падает в темноту. Какая-то часть его прежнего мира – мира, где проблемы решаются долго, тяжело, честно, где нужно выстоять очередь, уговорить врача, найти деньги, где чудес не бывает, а есть только упорный труд и удача, – эта часть треснула и начала рассыпаться, как старая штукатурка.

Но рядом, в холодном свете экрана, рождался новый мир. Странный, пугающий, невероятно сложный. Мир, где всё связано со всем. Где можно найти нить и потянуть за неё. Год завтрашний, послезавтрашний, следующий – они вдруг перестали быть туманной, пугающей неизвестностью. Они стали… картой. Которую можно читать.

Когда фальшивый запрос был готов, Артём распечатал его на старом, хриплом матричном принтере, который стоял в углу. Бумага вышла с размытыми буквами и полосами, но смотрелась аутентично. Завтра он отнесёт его в поликлинику. Сыграет роль молодого научного сотрудника. А после…

Он посмотрел на чёрный ящик, на экран с пульсирующей матрицей. Потом достал телефон ещё раз, нашёл в контактах номер, сохранённый две недели назад.

«Владимир Семёныч».

Набрал. Дождался, пока на том конце, в тишине архива или квартиры, снимут трубку. Звонков было много.

– Алло? – послышался сонный, хриплый голос. Было уже далеко за полночь.

– Владимир Семёныч, это Артём Калинин, – сказал Артём. Он сделал паузу, подбирая слова. Они не шли. – Вы были правы. Вселенная… она действительно говорит. Я… кажется, нашёл микрофон. И я его включил.

В трубке наступила тишина. Длинная, глубокая. Артём даже подумал, что связь прервалась. Но потом старик проговорил, и в его голосе было что-то новое – не ностальгия, не грусть, а суровая, почти отцовская серьёзность. От этого у Артёма снова побежали мурашки по коже.

– Поздравляю, сынок. Добро пожаловать в клуб сумасшедших. А теперь самое сложное – решить, что ты ей скажешь в ответ. И помни: любое сказанное слово меняет весь разговор.

Связь прервалась. Артём опустил телефон, снова посмотрел на установку. На экране по-прежнему пульсировала матрица связей, тихая, всевидящая, бесконечно сложная. Он подошёл ближе, протянул руку, коснулся экрана. Холодного стекла.

И ему показалось, что в ответ что-то дрогнуло. Не в компьютере, не в изображении. В самой комнате. В воздухе. В тишине. Будто реальность на мгновение сфокусировалась, стала чуть более… осознанной. Чуть более внимательной к нему.

За окном, в узкую щель под потолком, по-прежнему шёл дождь. Обычный, осенний, московский дождь. Но Артём теперь знал то, чего не знал раньше, знал всем существом: каждая его капля была связана со всем остальным. С крышей над его головой, с землёй под ногами, с далёкими вспышками на Солнце, с его матерью, спящей в соседнем районе, с этим чёрным ящиком на столе. И с ним самим. Он был не отдельным островком сознания в безразличной вселенной. Он был узлом в этой бесконечной, сияющей сети. И этот узел только что сделал первый, робкий, может быть, неправильный шаг.

Он выключил верхний свет, оставив только мягкое, голубоватое свечение экрана, которое отбрасывало причудливые тени на стены. Сегодня он не пойдёт домой. Он останется здесь, в этом подвале, в этом новом, только что родившемся мире. Смотреть на матрицу. Учиться её понимать. Учиться читать карту, на которой он теперь тоже был обозначен.

Потому что завтра начиналось что-то новое. Не просто новый день, а новая эпоха в его крошечной, частной вселенной. И он должен был быть к этому готов. Или хотя бы сделать вид.

Он сел обратно на стул, уставился на мерцающие точки и линии. Тишина подвала теперь была наполнена беззвучным гулом мироздания. И в этом гуле, если очень внимательно прислушаться, уже угадывался ритм. Ритм его собственного, учащённого сердца.

Глава 2: Полевые испытания

Системный блок, который Артём в сердцах называл «Монстром», простаивал неделю. Он стоял на том же столе в подвальной мастерской, светодиоды на его корпусе потухли, вентиляторы замолчали. Пыль уже успела лечь тонким слоем на чёрный пластик, смешавшись с осевшей на всём в подвале угольной пылью с ТЭЦ. На мониторе застыла заставка – скриншот той самой пульсирующей матрицы, сделанный в ночь эксперимента. Артём распечатал его на чёрно-белом принтере в ближайшем копицентре и повесил на стену, приколов кнопкой к обоям с выцветшими полосками. Как напоминание о том, что было. И как молчаливое предупреждение о том, что может быть.

Он боялся включать установку снова.

Не из страха перед неизвестностью – с этим он, кажется, уже смирился после той ночи. Его пугала ответственность. Тяжёлая, давящая, как влажный московский воздух перед грозой. В руках у него оказался не просто рычаг, а нечто куда более тонкое и страшное – инструмент, способный шевелить не предметы, а саму вероятность, ткань возможного. И первое, что он им сделал – подделал документ. Доброе дело, спасительное, но построенное на лжи. Эта мысль грызла его по ночам, не давая уснуть даже после утомительной смены. Он ловил себя на том, что разглядывает трещины на потолке, мысленно перебирая каждую деталь того плана: поддельный бланк, разговор с архивариусом, дрожащие руки, когда он забирал ампулы.

Матери стало легче. Экспериментальные ампулы из забытой партии действительно работали. Сухость во рту уменьшилась, боль в суставах стала тупее, по ночам она спала чуть крепче. Но её глаза, когда она смотрела на него за завтраком, стали слишком внимательными, изучающими. Она что-то подозревала. Не конкретное, конечно. Материнский инстинкт, наверное. Чутьё на странности в собственном сыне. Она молчала, но в её молчании была тревожная нота. Артём отводил взгляд, утыкался в тарелку с овсянкой, чувствуя, как нарастает стена между ними – стена из его тайны, его нового, чудовищного знания.

Профессор Владимир Семёныч позвонил через три дня после того звонка из архива. Голос его был сух и деловит, без намёка на прошлую философичность.

– Ну что, микропроцессорный Наполеон? Завоевал Вселенную? – спросил он без предисловий, и Артём представил себе его сухое, морщинистое лицо, губы, поджатые в едва уловимой усмешке.

– Я её, скорее, подслушал, – парировал Артём, сжимая телефон так, что костяшки побелели.

– Подслушал. Это уже кое-что. А понял, что она сказала?

– Пока нет. Только отдельные слова. Обрывки.

– Слова, – фыркнул профессор, и в трубке послышался звук, похожий на потирание щеки. – В физике нет слов, Артём. Там есть величины. Корреляции. Интегралы под корнями. Уравнения, которые красивее любой поэзии, потому что они правда. Приезжай, поговорим. Только не с пустыми руками. Купи вон у тех таджиков на углу, у ларька «Восточные сладости», самсу. У них она с бараниной, как надо, не то что эта резина в сетевых пекарнях.

Визит к профессору стал глотком нормальности, якорем в бушующем море его новых реальностей. Старик жил в старом доме в Замоскворечье, в квартире на втором этаже с высокими потолками, заставленной до самого потолка книжными стеллажами и заваленной бумагами, чертежами, папками с пожелтевшими закладками. Пахло здесь особым коктейлем: пылью старых фолиантов, крепким чаем, воском для паркета и чем-то ещё – возможно, временем, выпавшим в осадок. В воздухе висела тишина, не московская, агрессивная, а библиотечная, глубокая.

Они сидели на кухне, за столом, покрытым клеёнкой с потускневшим узором. Профессор уплетал самсу, обжигаясь и причмокивая, и слушал сбивчивый, путаный рассказ Артёма о матрице, о цепочках связей, о лекарстве, найденном через паутину вероятностей. Пальцы старика, покрытые тёмными пигментными пятнами, были удивительно ловкими, когда он отделял мясо от кости.

– Идиот, – лаконично резюмировал Владимир Семёныч, откладывая чистую косточку на край тарелки. – Конечно, идиот. Ты воспользовался инструментом, не зная его погрешности, калибровки, температурного коэффициента и даже фундаментального назначения. Как обезьяна с гранатой. Только граната у тебя – не термоядерная. Она пострашнее. Это закон природы, сынок. А законы, в отличие от гранат, не прощают невежества. Они просто выполняются. С тобой или через тебя.

– Но оно сработало! – возразил Артём, чувствуя, как в голос прокрадывается детская обида. – Матери лучше!

– Ещё бы! – профессор махнул рукой, и крошки от лепёшки упали на клеёнку. – Если я дам тебе пульт от телевизора с сотней кнопок и ты, тыкая наугад, случайно включишь «Кин-дза-дзу», это не значит, что ты постиг природу электромагнитных волн или искусство режиссуры. Ты просто тыкал кнопки. И тебе повезло. С твоим «Радаром» (дурацкое название, кстати) ты тыкаешь кнопки на пульте от мироздания. И пока везёт.

Он допил чай из гранёного стакана, смахнул крошки в ладонь и высыпал их в мусорное ведро. Движения были экономными, точными.

– Этот твой блок, «сопрягалка». Мы его так и не запустили, потому что он требовал вычислительной мощности, которой не было даже в наших самых смелых мечтах. «Эльбрус» тогда только в проекте был. Но дело не только в этом. Он должен был выделять сигнал из шума. Но не из электромагнитного, не из акустического. Из шума квантовых флуктуаций. Из того самого фонового гула, на котором всё плавает, как пылинки в луче света. Ты его включил, слил с современным железом, с этими твоими гигагерцами и терафлопсами, и… видимо, получил не просто усилитель или фильтр. Получил интерпретатор.