Алехо

Он сделал паузу и перевёл взгляд на Анну, стоящую поодаль. Она сидела у центрального пульта, окружённая плавающими в воздухе схемами. Синие линии формул сплетались в сложный узор – не просто расчёт, а целый организм, живущий по своим внутренним законам.

– Единственный шанс, – сказал Громов, – собрать резонатор. В момент критической нестабильности он сможет переместить станцию в область, куда не дотянется разбухшее Солнце.

Анна медленно повернула голову. В её лице отражались отблески сияния, а в глазах стояла тень того, кто знает цену любому чуду.

– И ещё, – добавил он после короткой паузы. – Ты должна создать артефакт для Болтона.

Эти слова словно изменили атмосферу станции. Даже звуки приборов стали глуше.

– Для Болтона?.. – тихо повторила она, словно имя было ключом к чему-то давнему.

– Да, – кивнул Громов. – Если наши дальнейшие эксперименты провалятся, именно он должен запустить сценарий, в котором сохраняется шанс на устойчивость. Не лучший, но наиболее предпочтительный.

Он подошёл к пульту и вывел на экран проекцию – сложную схему с множеством узлов, пересечений и спиралей.

– Это код. Основной шаблон. Его структура может быть записана на носитель любой эпохи. Главное – чтобы Болтон смог распознать паттерн, даже не зная контекста.

Анна всмотрелась в символы. Некоторые из них мигали, словно живые.

– Значит… Арес должен погасить Солнце, – произнесла она, едва слышно, – а Болтон – запустить петлю?

Громов медленно кивнул.

– Да. Тогда петля замкнётся естественным образом. И у нас появится возможность вмешаться изнутри – в момент, когда реальность ещё не устоялась.

Он говорил спокойно, но глаза выдавали усталость и внутренний надлом. Он понимал, что делает ставку не на науку, а на веру – на то, что кто-то, когда-то, поймёт их замысел.

Анна прикрыла глаза. Её сознание, перегруженное расчётами, вспыхнуло образами: сияние резонатора, дрожащая поверхность времени, разрывающаяся ткань пространства, и человек – Болтон, идущий по звёздной пустоте, с артефактом в руках.

Она знала его – не лично, но через эхо из будущего, через фрагменты данных, обрывки сигналов, которые приходили из других континуумов. Болтон был не просто человеком. Он был – точкой возврата, узлом, на котором держалась сама возможность исправления.

– Тогда, – сказала она тихо, – я начну создание артефакта. Пусть он станет семенем будущего.

Она поднялась и подошла к центральному столу. На нём лежал пустой кристалл – чистый носитель, в котором ещё не было ни одной линии кода. Анна опустила ладони над ним. Пространство вокруг зазвенело, словно кто-то натянул невидимые струны.

– Начни синхронизацию, – произнёс Громов.

– Синхронизация пошла, – отозвался голос системы.

Световые потоки начали стекаться в кристалл, образуя внутри спираль, похожую на зарождающуюся галактику. С каждой секундой внутри кристалла уплотнялись структуры – сначала геометрические, затем – знаковые, смысловые.

Анна работала молча. Её пальцы двигались по панели, как дирижёр по партитуре. Каждое движение добавляло к кристаллу новый слой смысла. Код обретал форму. Не просто формулу, а память.

– Этот артефакт не должен быть идеальным, – сказала она после долгой паузы. – В идеале он бы погиб вместе с нами. Но если Болтон его найдёт – значит, вероятность продолжения не равна нулю.

Громов кивнул.

– Именно. Его задача – не исправить всё, а запустить возможность исправления.

– Возможность как форма жизни, – произнесла она задумчиво.

– И как последняя молитва, – добавил он.

Анна посмотрела на кристалл. Теперь внутри него горел свет – мягкий, глубокий, почти живой. Он напоминал дыхание Вселенной в миниатюре.

– Я назову его «Код для Болтона», – сказала она.

Громов ничего не ответил. Только подошёл ближе, глядя, как свет играет на гранях кристалла. В этот миг он ощутил странное чувство – будто всё происходящее уже когда-то случалось. Как будто сама Вселенная, сквозь время, вспоминала этот момент.

Анна убрала руки. Кристалл замер.

– Запись завершена. Артефакт готов.

– Тогда теперь всё зависит от него, – произнёс Громов.

Она кивнула.

– Или от того, кто когда-нибудь сможет услышать его зов.

За прозрачным куполом Венера медленно вращалась в янтарном свете, а вдали пульсировало солнце – огромное, уставшее, но ещё живое. В лаборатории установилась тишина, наполненная осознанием конца и одновременно – начала.

И где-то, далеко во времени, человек по имени Болтон уже сделал первый шаг, не подозревая, что несёт в руках не просто устройство, а ключ ко всей реальности.

Глава 16. План Громова

Громов вошёл в лабораторию тихо – шаги его почти не звучали, будто сам воздух, пропитанный полями и светом, глушил звуки.

Анна стояла у прозрачного стола, склонившись над нейтринным резонатором.

Её руки двигались быстро и точно, но взгляд оставался неподвижным, устремлённым сквозь слой голограмм, будто она видела не схему, а ткань самого пространства.

От бликов дисплеев её лицо казалось не материальным, а световым – словно между ней и реальностью уже пролегал тонкий слой иной материи, новый уровень существования.

На экране мерцали миллиарды чисел – фазы, углы, частоты, коды доступа к временны́м контурам.

Всё вокруг напоминало не лабораторию, а храм – храм, где вместо молитвы звучали формулы, а вместо ладана – гул резонаторов.

Громов некоторое время молча наблюдал, затем сказал негромко, почти шёпотом, будто боялся нарушить священную тишину:

– Всё готово. Артефакты завершены. Теперь начинается самое сложное.

Анна обернулась, и в её взгляде мелькнула не тревога, а предчувствие.

Она уже знала, что за этими словами стоит.

– Ты улетаешь? – спросила она тихо.

– Да, – кивнул Громов. – Пора расставить мини-точки бифуркации.

Если я не ошибаюсь, они направят Болтона по нужному пути.

Мы не имеем права вмешиваться напрямую в его судьбу, но можем создать тень маршрута.

Он пойдёт по следам, не осознавая, что эти следы созданы для него.

Он подошёл к центральному столу и развернул карту Солнечной системы – старую, но теперь испещрённую линиями, узлами и отметками.

Сеть судьбы, растянутая от Меркурия до края облака Оорта.

– Слушай внимательно, Анна, – сказал он. – Всё должно быть выполнено точно по времени. Любое отклонение – и вся структура распадётся.

Он указал на первый узел – в секторе Земли.

– Первый маркер и часть кода я оставлю у родственника того, чьё имя я ношу – у Ивана Громова.

Он ещё молод, всего лишь студент, но его дом расположен рядом с Дворцом Совета.

Это ключевая позиция.

Именно там Болтон впервые соприкоснётся с кодом, не подозревая, что открывает не архив, а дверь во времени.

Громов сделал пометку в своём голографическом блокноте.

– В семейного андроида я внедрю часть инструкций – вместе с памятью о тебе.

О воспоминании, которое станет не просто фрагментом данных, а эмоциональным якорем.

Даже спустя века эта память будет жить – и поведёт Болтона по линии чувства, а не разума.

Анна молча наблюдала за ним.

В ней боролись расчёт и боль.

Она знала: Громов создаёт цепь, где каждый узел – потенциальная жертва.

– Следующая точка, – продолжил он, – пещера в области древних структур она находится недалеко от Совета Содружества.

Там я оставлю твой дневник.

Не в цифровом виде – на материальном носителе, защищённом от времени.

Болтон найдёт его не сам.

Ему поможет андроид, тот самый, кто сохранил в памяти любовь к тебе и теперь каждый вечер убегал в лес продолжая страдать о не сбывшейся любви.

Хотя, – Громов слегка усмехнулся, – в нашем деле случайностей не бывает.

Он провёл рукой по карте, обозначая следующую точку – в ледяных землях.

– Третья – Антарктида, станция Юг-17.

Я оставлю там вторую подсказку, связанную с фазовыми колебаниями.

Если Болтон сумеет её расшифровать, он поймёт, что петля имеет не одно, а три ядра.

Анна приблизилась, глядя на холодные линии его расчётов.

– А дальше?

– После этого он отправится на Энцелад, – продолжал Громов.

– В старый музей космонавтики.

Там он найдёт фрагмент исходного уравнения – неосознанно, будто случайно, но именно этот фрагмент соединит его путь с нашим.

Оттуда его шаги приведут на Европу, где он вступит в контакт со спрутами.

Я оставлю им часть кода – но в форме, доступной их восприятию.

Они примут его не как технологию, а как медитацию, как философию движения в бесконечности.

И когда Болтон заговорит с ними, код отзовётся.

Он сделал паузу.

Анна тихо спросила:

– И последняя точка?

Громов посмотрел на карту, где линия заканчивалась сферой, чьё имя было стёрто временем.

– Сфера.

Последний узел.

Мы отправим туда часть информации за сто лет до прибытия Болтона.

Она получит три точки бифуркации – 1982, 2000 и 2025 годы.

Это три узла, через которые можно стабилизировать петлю, не разрушая её полностью.

Анна нахмурилась.

– Это слишком рискованно. Любая ошибка – и всё рухнет.

Ты сам говорил: после третьего отклонения система не возвращается.

Громов мягко улыбнулся.

– Я рассчитывал эту комбинацию пятьсот лет.

Каждая вероятность проверена.

Поверь, лучше не получится.

Иногда даже самой Вселенной нужно довериться случайности.

Он приблизился к ней.

Секунду стоял рядом, молча.

Словно собирался сказать что-то важное – личное, человеческое, то, что нельзя передать уравнением.

Но лишь произнёс:

– Если Болтон дойдёт до конца, значит, всё было не зря.

Если нет…

Вселенная просто начнётся заново.

Он улыбнулся – устало, но спокойно, как улыбается тот, кто уже видел и конец, и начало.

Затем медленно повернулся и вышел.

За ним остался лёгкий след – не шагов, не звуков, а едва уловимого колебания поля.

Анна стояла неподвижно, глядя в пространство, где только что исчез он.

Свет от резонатора мягко колебался, словно повторяя его дыхание.

И ей показалось, что сама станция слушает тишину – ту самую, из которой рождаются новые миры.

Глава 17. Изменение массы

Анна осталась одна. Станция была тиха – только ровный гул нейтринных фильтров и отдалённый шелест термостабилизаторов нарушали тишину.

С момента отлёта Громова прошло шесть суток.

Она продолжала расчёты – проверяла модель фрактального расширения, пересчитывала коэффициенты кривизны пространства для внешней точки.

Но вдруг, на экране детектора, на мгновение – меньше секунды – всё изменилось.

Сначала – лёгкий толчок, почти физический.

Затем приборы зафиксировали отклонение: масса Земли, Солнца и ближайших объектов возросла на 0.00021%.

Через мгновение всё вернулось в норму.

Анна не сразу поняла.

Пересмотрела данные, исключила сбой.

Изменение проявилось синхронно – не только в пределах Солнечной системы, но и на краю наблюдаемой зоны: Магелланово облако, галактика Андромеда, даже квазары на дальнем фоне.

Она замерла.

Это не ускорение, не движение центра масс.

Это – фазовое смещение плотности Вселенной.

Если масса изменилась одновременно везде – значит, сама метрика пространства изменила масштаб.

Вся Вселенная словно «вдохнула» – и вернулась в прежний объём.

Анна долго сидела, не двигаясь.

Она ощущала почти физически:

не Земля движется во Вселенной, а вся Вселенная – дрожит внутри чего-то большего.

Наша петля расширяется внутри Вселенной… с опережением, – тихо произнесла она.

Это значило одно: расширяется не пространство, а петля.

Она начала фиксироваться, становясь всё более жёсткой – как волна, что вот-вот схлопнется.

Анна поняла: когда петля достигнет края, произойдёт фазовый переход.

Критическая масса вырастет, и – новый Большой взрыв.

Она открыла новый файл расчётов.

Модель начала сходиться слишком быстро.

Время до катастрофы оказалось не миллионы лет, как полагал Громов, а несколько десятилетий.

Анна побледнела.

Её пальцы дрожали.

На экране медленно проступала формула – начало цикла: 𝑡0≈10^(−43)с, 𝑇=2𝜋(𝑅s)/𝑐

« Если 𝑅𝑠 – радиус Шварцшильда 𝑅𝑠=2𝐺𝑀/(𝑐^2) и подставив это в формулу, получила: 𝑇=4𝜋𝐺𝑀/(c^3) – это фундаментальная величина, характерный гравитационный период объекта массы 𝑀. Иногда её называют «периодом обращения на горизонте событий» – минимальное время, за которое фотон теоретически мог бы “обогнуть” чёрную дыру на горизонте событий.

Анна проговорила вслух:

Когда речь идет о внутренней частоте петли (вселенной)

То формула может описывать временной период замкнутого цикла метрики – аналог колебания по пространственно-временной окружности: 𝑇=2𝜋𝑅𝑠/𝑐 где 𝑅𝑠 – радиус петли, а 𝑇 – период её “обновления”, то есть время одного полного цикла расширения и схлопывания».

Она попыталась представить первые секунды нового мира.

Рождение фотонов.

Квантовая пена.

Температура в триллионы градусов.

Плотность, при которой даже свет теряет смысл.

Если всё повторится – значит, мы не просто часть цикла…

Мы – его инициаторы.

И тогда Анна впервые подумала: возможно, Громов ошибся не в формулах – а в самом смысле того, что он создавал.

Глава 17.1 Расчёты Анны

Она вывела новую сетку координат – не в метрах, а в логарифмах плотности энергии.

На оси времени – интервалы, где секунда разделялась на триллионы долей, и даже эти доли исчезали в экспоненте. t = 0 – сингулярность не имела протяжённости. Плотность энергии превышала 10^94 г/см³, температура – около 10^32 Кельвинов.

Закон физики переставал быть законом – всё сворачивалось в чистую геометрию. t = 10^{-43}) секунд – эпоха Планка.

Появилось время как понятие. Гравитация отделилась от остальных сил, но пространство ещё пульсировало, как живая ткань. Каждая точка была возможной Вселенной, и Анна понимала – именно туда, в это состояние, может вернуться мир, если петля схлопнется.

t = 10^{-36}) секунд – начало инфляции. Плотность вакуума стабилизировалась, и метрика стала раздуваться быстрее света.

Квантовые флуктуации растянулись до размеров будущих галактик.

Анна вычислила коэффициент расширения: 𝑎(𝑡)=𝑒𝐻𝑡,𝐻≈10^35с−1 и поняла – если этот же механизм запустится в текущем цикле, масса и время обнулятся одномоментно.

t = 10^{-32}) секунд – инфляция прекращается.

Энергия вакуума переходит в плазму элементарных частиц. Температура падает до 10^27 К. Фотон и лептон рождаются в хаосе, но именно здесь закладывается асимметрия материи и антиматерии – ошибка на уровне 10^−9, которая делает возможным существование звёзд.

Анна остановилась, вглядываясь в график.

Математика становилась поэзией.

Она видела, как в уравнениях появляются ритмы – моменты равновесия, где всё живое, всё возможное – замыкается в одном знаке.

Если мы запускаем петлю, значит мы – часть инфляции.

Мы – её осознанная фаза, – подумала она. t = 1 секунда. Температура упала до 10^10 К.

Формируются нейтроны, протон становится стабильным.

Появляется первый свет – ещё не прозрачный, но уже существующий.

t = 180 секунд. Рождение гелия. Первичный нуклеосинтез.

Вселенная становится дыханием из водорода и гелия.

t = 380 000 лет. Фотон больше не связан с веществом. Свет впервые свободен.

Анна написала на экране:

Вот где рождается время в человеческом смысле – там, где свет перестаёт быть пленником.

Она добавила последние параметры: 𝑡кр≈10^10 лет, 𝜌 кр=3𝐻28𝜋𝐺 и подставила значения новой метрики. Получилось, что при ускорении петли на уровне 10^−13 от текущего темпа вся Вселенная схлопнется в сингулярность через двадцать семь лет.

Он ошибся… – прошептала Анна. – Громов не учёл внутреннее ускорение петли.

Она выключила дисплей, но формулы продолжали стоять перед глазами – словно вспышки света после удара молнии.

Снаружи станции проплывали молекулярные облака.

Каждое из них – будущая звезда.

И если всё повторится, они тоже снова родятся, в новых координатах, с новыми законами, и кто-то, когда-нибудь, опять всё пересчитает.

Глава 17.2 Вселенная 5/4 π – Поиск Болтона

Анна закрыла глаза и на миг позволила себе подумать о море. В цифровом поле её образа оно было далёким и холодным, но идея была та же: двигаться туда, где волна ещё не сжалась, где было окно вероятностей.

– Надо двигаться виртуальный кварк, точка 3/4 π, – прошептала она себе, – там нет ни одной петли.

Громов уже улетел расставлять маркеры для Болтона. Он верил, что мир детерминирован, и значит, возможно, достичь рассчитанной цели. Она же занялась иным, тем, что невозможно рассчитать, находясь внутри кварка убежденная, что Громов совершил ошибку, и времени не осталось совсем.

Анна внесла изменения в схемотехнику резонатора.

Теперь он мог не только переносить объекты внутри Вселенной, но и создавать новые петли, а также, изменяя фазу относительно нормали, переносить объекты в виртуальные кварки – ещё свободные от петель и от 100% дублей материи.

Изменение касалось ключевого узла фазового инвертора: ранее он был согласован на фиксированную частоту нейтринного отклика, теперь же – Анна ввела динамический сдвиг фазы по уравнению Δ𝜑=2𝜋𝑅𝑠𝑐⋅𝑑𝑀/𝑑𝑡 где 𝑅𝑠 – радиус синхронного контура, 𝑐 – скорость света, а 𝑑𝑀/𝑑𝑡 – локальное изменение массы внутри поля при переходе через границу.

Это позволяло не просто перемещать объекты – а менять саму структуру пространства, создавая временные тоннели с автономной метрикой.

Она провела новые расчёты – и пришла к выводу, что виртуальная Вселенная 5/4 π – именно то, что нужно.

Виртуальная 5/4 π была почти зеркальной копией их Вселенной, только «до первого дыхания»: без нейтринных резонаторов, без петлевых искажений, где всё ещё сохранялась исходная симметрия.

В той вселенной технологии отставали, совет позволял лишь детектировать проникновения, но не проводить эксперименты. И именно в этом – Анна увидела шанс.

Там можно было вмешаться – незаметно, точно, вставить первую ноту в музыку, которая ещё не была сыграна.

Анна провела сутки за картографией миров, изыскивая точку входа за тридцать лет до того, как в их вселенной началась цепь. Она нашла его: координаты, временная метка – молодой Болтон в точке, где ещё было время учиться ошибкам.

Глава 18. Отражённый импульс

Когда Анна запустила резонатор, всё пространство лаборатории будто задержало дыхание.

Фазовый пик был идеален: амплитуда нарастала плавно, а фазовый угол сохранялся точно в пределах 5/4 π ± 0.003 рад.

На экранах вспыхивали кольца энергии – как срезы дыхания самой материи. Анна видела, как волновая оболочка медленно разворачивается, изгибаясь, будто пытаясь вспомнить собственное происхождение. Она пробивала границу кваркового слоя и уходила вглубь пространства-времени, туда, где уже не существовало различия между прошлым и будущим.

В лаборатории стало необычно тихо. Даже гул системы стабилизации звучал приглушённо, словно резонатор вытягивал энергию не только из материи, но и из звука.

На панелях вспыхивали строки данных, мириады чисел, меняющихся с нечеловеческой скоростью.

Через 0.12 секунды система издала мягкий звуковой сигнал.

На центральном экране появилось сообщение:

«РЕЗОНАНС ДОСТИГНУТ. СИГНАЛ ОТРАЖЁН».

Анна склонилась к панели.

– Координаты отражения?

«ХРОНОПОЛЕ: ЗЕМЛЯ. СЕКТОР – ЕВРАЗИЯ. ГОД – 1980».

Она замерла.

Сердце ударило один раз – чётко, будто подтверждая: всё идёт по плану.

Всё шло по расчёту.

Согласно модели, отражённый импульс должен был пройти сквозь хронослои, разделяющие реальности, и отразиться от границы соседней вселенной.

А затем – спустя две тысячи лет – вернуться обратно, в точку 5/4 π, где закольцованное пространство ожидало своего завершения.

На мгновение ей показалось, что она слышит этот импульс – не ушами, а всем телом. Низкое, едва различимое гудение, как дыхание космоса.

Она следила за графиками – тонкими линиями, постепенно сходившимися к одной точке.

– Пакет стабилен, – сообщила система.

– Подтвердите фазу приёмного отклика, – ответила Анна.

– Ожидается вторичный отклик через две тысячи лет. Вселенная 5/4 π.

Она не ответила. Только слегка кивнула, будто кто-то мог видеть этот знак через время.

На осциллограмме внезапно вспыхнула метка.

«ГЕЛЕОС. ХРОНОЛОКАЦИЯ АКТИВНА».

Эта надпись означала одно: сигнал принят.

Он достиг Болтона.

Анна прикрыла глаза.

Свет от резонатора переливался сквозь её ресницы, создавая иллюзию, будто она уже растворяется в нём.

– Пусть он услышит, – прошептала она. – Пусть вспомнит.

Во вселенной 5/4 π, за две тысячи лет от момента запуска,

Корабль « ГЕЛЕОС» тихо скользил в синем мраке орбиты Плутона.

Его обшивка, покрытая микроскопическими зеркальными чешуйками, мерцала отражениями звёзд, а навигационные антенны выстраивались в правильные углы, улавливая каждое квантовое колебание.

Лейтенант Болтон стоял на центральном мостике, рядом с панорамным экраном. За прозрачным щитом виднелась бездна – спокойная и немая. Лишь слабое свечение планеты снизу напоминало, что где-то далеко есть Солнце.

– Командир, фиксируем аномальный отклик в секторе 9, – раздался голос оператора связи.

– Источник?

– Неизвестен. Волновая форма… не похожа ни на один известный протокол.

Болтон подошёл к пульту, глядя на экран.

Перед ним плавала осциллограмма – тонкая, почти живая линия. Она дрожала, словно в ней скрывалась мысль.

– Запустите фильтр фазовой расшифровки, – приказал он.

Прошло несколько секунд.

Сигнал преобразовался.

Теперь на экране медленно проявлялись символы, будто кто-то писал их изнутри света.

«ПЕРЕДАЙТЕ ЭТОТ КОД БОЛТОНУ».

Офицеры замерли. Никто не произнёс ни слова.

Болтон почувствовал, как по коже пробежал холод – не страх, а нечто вроде узнавания.

– Это… старый формат, – сказал он, всматриваясь. – До эпохи Резонансных Полей. Кто вообще мог использовать такие обозначения?..

Он протянул руку, касаясь голограммы. Символы вспыхнули и развернулись в пространстве, складываясь в спираль, похожую на звёздную карту.

В центре спирали горела точка.

ОРБИТА ПЛУТОНА. ВРЕМЯ: НЕОПРЕДЕЛЁННО.

Болтон почувствовал, как что-то в его сознании будто сместилось. Ему показалось, что на долю секунды он видит – не экран, а женщину. Её лицо. Свет от резонатора.

И голос, тихий, как воспоминание:

– Пусть он услышит. Пусть вспомнит.

В этот миг приборы корабля начали фиксировать странный эффект: все магнитные поля на борту синхронизировались с частотой входящего импульса. Электроника колебалась в унисон с сигналом, словно корабль откликался на зов.

– Капитан, – произнёс оператор, – резонансная частота совпадает с параметрами квантового ядра станции “Эфтерпа”. Но… она должна была исчезнуть тысячи лет назад.

Болтон не ответил.

Он смотрел на светящиеся знаки, и в его взгляде отражалась не просто удивлённость – память, глубинная, чужая, как будто этот момент уже был однажды прожит.

Сигнал угас.

В космосе вновь воцарилась тишина.

Болтон медленно опустил руку.

– Зафиксировать пакет. Сохранить всё в архив.

– Под каким именем, сэр?

Он задумался. Потом тихо произнёс:

– “Код Болтона”.

На экране остался лишь след – мерцающая точка, уходящая всё дальше, за пределы времени.

И где-то в другой вселенной, в той самой лаборатории, где находилась Анна, этот след отразился на панели как мягкий свет – подтверждая, что связь установлена.

Она открыла глаза и улыбнулась, впервые за много часов.

– Он получил.

В поле нейтринного резонанса остался тонкий след, похожий на отпечаток дыхания на холодном стекле.

Анна записала последнюю строку в журнал:

«Контакт установлен. 5/4 π синхронизировано. Болтон откликнулся. Следующий этап – фаза 1982.»

Она выключила панели.

Тишина лаборатории вдруг стала оглушающей.

И только лёгкий, почти неуловимый отклик из хроносферы ещё звучал —

словно из глубины времён кто-то тихо произнёс её имя.

Глава 19. Первые коды

Сердце Болтона билось тяжело и неровно – словно синхронизатор времени давал сбой.

Он стоял у пульта связи, глядя на строки расшифровки, и понимал: это не просто сигнал.

Это петля, замкнувшаяся на нём самом.

«…передайте этот код Болтону…» и дальше

«Болтон. Ты должен услышать. Мы нашли тебя не случайно…»