Под пеплом вечности. Том 1

Он позволил паузе повиснуть в воздухе, давая ей осознать эти слова.

– Человек, которого не терзает страх перед провалом и ответственностью, для этой миссии непригоден. Самоуверенный дилетант, горящий жаждой славы, устроил бы ту самую катастрофу, о которой вы говорите. Ваш страх, ваша ярость – это не слабость. Это адекватная реакция на масштаб задачи.

Майор коротко вздохнул, словно отбрасывая последние сомнения. Затем он неторопливо достал смартфон, отыскал файл и положил аппарат на стол между ними, подтолкнув его к ней кончиками пальцев.

– Забудьте пока о "Героне", он может подождать. Но то, что мы нашли, ждать не будет. И не простит невнимания.

Мария испытывала жгучее желание отшвырнуть телефон. Однако его уверенная настойчивость сломила сопротивление. Она протянула руку и включила запись.

И то, что она увидела, заставило ее кровь похолодеть.

Это была не графика. Это была сырая, необработанная запись, сделанная, судя по всему, из кабины самолета. Дрожащий, нервный голос пилота отсчитывал параметры. Разгон, невыносимые перегрузки, давящие на глазные яблоки. Щелчок тумблера – и…

Разлом.

Реальность за стеклом поплыла, исказилась. Гигантские, незнакомые папоротники, молочно-белесое, чужое небо. И другой самолет, плавный, бесшумный, с обводами, не подчиняющимися законам аэродинамики. Он висел рядом. В кабине – пилот в странном шлеме. Потом – стремительный, сумасшедший полет над измененной планетой. И черный, отполированный до зеркального блеска саркофаг, одиноко стоящий на плато. Отчаянные движения сопровождавшего пилота, указывающего на него были полны такого трагического, многослойного смысла, что становилось больно смотреть.

И финал – огненный апокалипсис, испаряющиеся океаны, небо, полыхающее в ядерном зареве. Сходящая с ума планета.

Запись оборвалась. Мария опустила телефон на стол, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног. Ладони были влажными, в горле пересохло. Это было не кино. Точно не кино.

– Что… что это было? – ее голос сорвался на шепот.

– Эксперимент. Пилот Ельчин. Результаты непредсказуемые. Он стал свидетелем гибели цивилизации, обитающей на Земле шестьдесят шесть миллионов лет назад.

– Бред, – выдохнула она, – это… монтаж. Дешевые спецэффекты. Наука…

– Наука должна объяснять факты, – мягко, но неумолимо перебил он. – Этот полет – факт. Этот монолит оставленный древней цивилизацией, – тоже факт. Но самое главное то, что мы его нашли. Анабарский щит, Сибирская платформа. Раскопки уже ведутся.

Мария застыла, не в силах издать ни звука. Воздух перестал поступать в легкие.

– Я предлагаю тебе быть там. Как ученому, который первым прикоснется к артефакту, не принадлежавшему человечеству. К наследию цивилизации, которая была старше нашей на миллионы лет. Мы зовем их – Предтечи.

Мария молчала, глядя на потемневший экран смартфона. Стены ее реальности рушились с оглушительным грохотом. Внутри нее бушевала война.

Владислав медленно поднялся, и вновь достав свою черную визитку, положил её на край стола.

– Я даю вам время подумать, Мария. Завтра в шестнадцать часов мой рейс улетает к месту раскопок. Там, мы ищем ответы… а не тех, на кого бы списать провал.

Он развернулся и ушёл, оставив её один на один с тишиной, гневом и этой черной визиткой, что лежала на столе, как приговор её спокойной жизни.

***

Она ехала в такси, и мир за окном казался бутафорией, наспех собранной декорацией к той пьесе, что разыгралась в кабинете ректора и в кафе. Реальность треснула, и в ней зияла бездна. Ее прежняя жизнь отступила в туманную даль, словно чужой сон, не имеющий над ней власти.

Мария вернулась домой, и ее встретил не просто запах ужина, а сам воздух упорядоченного мира – пахло воском для паркета, старой бумагой и его дорогими духами. Этот запах когда-то успокаивал, а теперь казался удушающим. Дмитрий стоял у книжной полки, вчитываясь в строки старого тома. Он не обернулся, услышав ее шаги.

– Твое молчание было красноречивее любого сообщения, – сказал он, не отрываясь от книги.

Мария застыла в дверном проеме, сжимая ремень сумки. В его голосе не было ни тревоги, ни упрека. Лишь ровная, тяжелая констатация.

– Случилось кое-что, – голос ее прозвучал хрипло. – У Михаила Ивановича… инфаркт. Прямо в кабинете.

Он медленно закрыл книгу, поставил ее на полку с отточенной точностью и наконец повернулся к ней. Его лицо было неестественно спокойным, будто перед решающим движением в шахматной партии.

– Серьезно? Жив? – спросил он безразлично, будто уточняя погоду.

– Жив. Его спас… человек, который ко мне приходил.

Она сделала паузу, ожидая вопроса. Какого человека? Зачем? Но Дмитрий лишь смотрел на нее своим тяжелым, изучающим взглядом, в котором читалось лишь одно: «Продолжай. Я жду».

Давление его молчания заставило ее выложить все одним выдохом, сбивчиво, почти оправдываясь.

– Майор Комаров. Из «КРИЗИСа». Он показал мне… Он предложил работу. Экспедицию.

Его спокойствие было обманчивым. Оно было того же свойства, что и спокойствие Комарова – вышколенное, глубинное. Но Дима был… иным. Он был философом-прагматиком, считавшим, что вселенские тайны нужно искать не в звездах, а в человеческом разуме.

– Он показал мне одну запись, Дим, – голос Марии прозвучал хрипло. – Он показал мне конец цивилизации, которая была старше нашей на миллионы лет. Он показал факт.

Его взгляд, тяжелый и пронзительный, упал на нее.

– Факт? – он мягко усмехнулся. – Мария, ты, из всех людей, должна понимать: самый опасный самообман – это принять интерпретацию за факт. Наверное, ты видела монтаж. Спецэффекты. Игру света. А он подал тебе это как откровение.

– Это не было игрой! – вырвалось у нее, и в голосе впервые зазвучали надрывные нотки. – Я чувствую разницу!

– Чувствуешь? – он сделал шаг к ней, и его фигура вдруг показалась ей не уютной, а подавляющей. – Именно чувствами он на тебя и давит. Он предлагает тебе готовый миф. Красивый, глобальный, таинственный. А что я предлагаю тебе? – он широким жестом обвел их заполненную книгами гостиную. – Я предлагаю тебе титанический труд по созданию своего собственного. По созданию себя. Не искать ответы среди звезд, а выковать их здесь, в горниле собственного духа.

Это была их старая, никогда не прекращавшаяся война. Он – за самоограничение и силу воли. Она – за экспансию и познание внешнего.

– Он зовет меня в экспедицию, – повторила она, и слова прозвучали как вызов.

– Я запрещаю тебе, – ответил он с ледяным спокойствием.

Повисла тишина. Словно два разных вселенских закона столкнулись в тесном пространстве их гостиной.

– Ты… что? – прошептала она.

– Я не позволю тебе снова стать разменной монетой в чужих играх. «КРИЗИС» сломал тебя однажды, и я потратил год, чтобы собрать осколки. Я не отдам тебя им снова. Твое место здесь. Рядом со мной. В нашем общем деле.

«Наше общее дело» – его философский трактат, его жизнь, его вселенная, в которой ей отводилась роль музы, ученицы, хранительницы очага.

И тут она поняла. Ее тяга к звездам, к древностям, к разгадкам – все это он воспринимал не как призвание, а как досадное отклонение, болезнь роста, которую нужно переждать и вылечить.

– Ты не можешь мне запретить, – сказала она, и ее голос обрел стальную твердость. – Я не твоя собственность. И я не часть твоего «проекта».

– В том-то и дело, что часть! – его маска спокойствия треснула, и в глазах вспыхнул тот самый огонь фанатизма, который она раньше принимала за силу. – Мы – единственное, что имеет значение! Наша мысль, наша воля! Все остальное – иллюзия, которую нам подбрасывают, чтобы отвлечь от главного!

Он схватил ее за плечи, и его пальцы впились в кожу почти с болью.

– Проснись, Мария! Он не предлагает тебе знание! Он предлагает тебе яркую клетку! Ты будешь бегать по его лаборатории, как белая мышь, ты отдашь ему свои лучшие годы, а в итоге получишь лишь сувенир из пластика и горсть пыли! Я предлагаю тебе вечность! Здесь!

В его глазах она увидела не любовь, а одержимость. Он не любил ее. Он любил свою идею о ней. Идею совершенного спутника для своего интеллектуального путешествия.

Она медленно высвободилась из его хватки. Ее лицо было бледным, но абсолютно спокойным.

– Ты ошибался все это время, Дима, – сказала она тихо. – Ты говорил, что главные ответы – внутри. Но ты никогда не понимал, что чтобы заглянуть внутрь, нужно сначала выйти наружу. До самых звезд. Или до самых древних камней. Прощай.

Она повернулась и пошла прочь. Он не бежал за ней. Он стоял, как побежденный пророк, среди рухнувшего храма своей веры.

Мария вышла на улицу, и ветер резко хлопнул дверью подъезда, словно навсегда закрывая прошлую жизнь. Она шла, не чувствуя под ногами асфальта, и ей казалось, будто за ее спиной тянется невидимая нить, связывающая ее с только что пережитым кошмаром.

Эта нить вела вглубь дня, в тот самый момент, когда ловушка захлопнулась, в тот момент, который произошел еще до ее встречи в кабинете ректора.

Рабочий кабинет Дмитрия был другим миром. Не хаотичным миром Марии с картами и артефактами, а строгим, почти монашеским пространством. Книги в идеальном порядке, стопки рукописей, запах старой кожи и кофе. Дмитрий сидел за массивным столом, вчитываясь в текст, когда в дверь постучали.

– Войдите.

На пороге стоял Комаров. В своей строгой черной форме он выглядел здесь инородным телом, хищником, забредшим в библиотеку.

– Дмитрий, – голос Комарова был ровным, без вопросительной интонации. Он уже знал ответ.

– Я вас не ждал. Кто Вы? – Дмитрий отложил перо. Его поза выражала не страх, а настороженность ученого, увидевшего редкий экземпляр.

– Майор Комаров. «Кризис».

Он вошел без приглашения, его взгляд скользнул по корешкам книг – Гегель, Шопенгауэр, Ницше.

– У вас очень импрессивная библиотека. Теория воли. Стремление к порядку из хаоса.

– Вы пришли поговорить о философии, майор? – в голосе Дмитрия прозвучала легкая насмешка.

– Я пришел поговорить о применении философии на практике. О вашей жене.

Дмитрий замер. Его пальцы сжались.

– Мария не имеет отношения к моим работам.

– Ошибаетесь. Она – ваш главный практический проект. Год назад «КРИЗИС» его едва не разрушил. Вы потратили уйму сил, чтобы собрать ее, вернуть в эту… – Комаров медленно обвел взглядом кабинет, – в эту идеально упорядоченную реальность, которую вы для нее выстроили.

– Я помог ей обрести почву под ногами. То, что вы называете «реальностью», – это единственное, что имеет значение. Не ваши звездные сказки.

– Согласен, – неожиданно сказал Комаров. Дмитрий вздрогнул. – Ваша реальность – это стены, пол и потолок. Надежные. Предсказуемые. Но у некоторых людей, Дмитрий, душа не помещается в комнате. Их сознанию нужен космос. Даже если этот космос их убьет.

– К чему вы ведете? – голос Дмитрия потерял надменность, в нем послышалась сталь.

– Я веду к тому, что сегодня я предложу Марии шаг в тот самый космос. И она его сделает. Потому что не может иначе. И вы не сможете ее удержать. Ваши стены для нее – тюрьма. Ваша забота – удушье.

– Она не посмеет, – прошипел Дмитрий, но в его глазах промелькнула тень сомнения, которое он сам себе не признавал.

– Посмеет. Потому что я покажу ей нечто такое, перед чем ваши философские построения покажутся детским лепетом. И когда она уйдет, вы будете стоять здесь, среди своих книг, побежденный не солдатом, а идеей, которая оказалась больше вашей.

Комаров сделал паузу, давая словам впитаться.

– Но я могу дать вам шанс. Не остановить ее – это невозможно. А сохранить лицо. Сделать так, чтобы ее уход был не вашим поражением, а… триумфом вашей воли.

Дмитрий смотрел на него, загипнотизированный, как кролик на удава.

– Что вы имеете в виду?

– Скажите ей: «Останься, чтобы доказать свою верность Истине. Моей Истине». Возвысьте это. Сделайте испытанием. Сможете ли вы это сделать – вот настоящая проверка вашей воли.

Комаров произнес это с легкой, почти незаметной усмешкой в уголках губ. Он не сомневался в результате этой «проверки».

Дмитрий медленно опустился в кресло. Он смотрел в пространство, и в его глазах шла борьба. Гордость, страх, одержимость. Комаров бил точно в цель.

– Вы… дьявол, – тихо выдохнул Дмитрий.

– Нет. Я – практик. Я вижу структуру вещей и использую ее. Ваша структура хрупка, Дмитрий. Она держится на ее подчинении. Сегодня это закончится. Вы можете либо стать жертвой, либо… архитектором ее чувства вины. Выбор за вами.

Комаров развернулся и вышел, оставив Дмитрия наедине с его демонами и с циничным, безупречным планом.

***

Мария отдалась на волю старой памяти и ночного города. Огни за окном плыли мимо, не цепляя взгляд и не рождая мыслей. Дорога вела ее на смотровую площадку за городом, когда-то бывшая местом свиданий, а потом – убежищем. Она ждала найти там только ветер и одиночество, чтобы наконец дать волю чувствам, которых так упорно не допускала весь день.

Но место было занято. На самом краю обрыва, свесив ноги в темноту, сидел человек. Спиной к ней, но его силуэт, вырезанный на фоне россыпи городских огней, был узнаваем с первого взгляда. Рядом с ним стояла початая бутылка дорогого виски.

Она не удивилась – будто часть ее ждала этого. Затем она сделала шаг вперед. Подошла почти бесшумно, но не сомневалась – он знал, что кто-то есть.

– Вы следите за мной? – ее голос прозвучал тихо, без прежнего вызова.

Комаров не повернулся. Его взгляд был прикован к огням внизу, будто он вел с ними безмолвный диалог. Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил в пространство, обращаясь к ночи больше, чем к ней.

– В этом не было необходимости, – ответил он тихо. – Я знал об этом месте из вашего досье. И оно… показалось мне подходящим. Иногда чужие убежища кажутся… привлекательнее своих.

Он не спрашивал, что она здесь делает. Он и так знал. Мария, не говоря ни слова, опустилась на холодную землю рядом с ним, в метре от края. Плечом к плечу с бездной и с ним. Он молча протянул ей бутылку. Она, не колеблясь, взяла ее, и сделала долгий, обжигающий глоток из горлышка. Жидкость огненной змейкой скользнула внутрь, разгоняя лед в жилах.

Они сидели в тишине, которая была громче любых слов. И вот, глядя на огни внизу, она наконец спросила. Без гнева, без упрека – просто выдохнула слова, которые висели в воздухе ожидая своей минуты.

– Вы ведь всем манипулировали? Мной. Ректором. Моим мужем. Весь этот день… это был ваш сценарий?

– Да, – его ответ был простым констатированием факта. Не оправданием, не вызовом – снова лишь фактом.

Она кивнула. Потом повернулась к нему, и в ее глазах читалось не осуждение, а странное, почти профессиональное любопытство.

– И каково это? Цель всегда оправдывает средства?

Комаров взял у нее из рук бутылку, его пальцы на секунду коснулись ее кожи – холодные. Он отпил, смотря в темноту.

– А оправдывает ли хирурга, который ампутирует конечность, его цель предотвратить неминуемое?

Мария медленно выдохнула, и вместе с паром в холодный воздух ушло последнее сопротивление. Она больше не ждала ответа. Он был в самой постановке вопроса. В его безжалостной, хирургической точности.

В этот момент сзади беззвучно подъехали две машины с выключенными фарами. Комаров поставил бутылку на землю, повернулся к ней. Вся тень усталости исчезла с его лица, сметенная привычной, железной волей. В его глазах снова горел тот самый хищный, всевидящий огонь.

– Мне пора. Как закончите, вас отвезут в отель. Номер зарезервирован. Завтра утром водитель за вами заедет. Будьте готовы.

Он поднялся, отряхнул форменные брюки и, не оглядываясь, пошел к машине, оставив ее одну с бутылкой, ночным городом и принятым решением.

Мария посмотрела ему вслед, и подняв бутылку допила остатки виски до дна. Горько. Но честно.

Глава 5. Тот, кто знает тропы

Утренний свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывая из полумрака безликую мебель номера. Мария проснулась от непривычного гула – не города за окном и не ровного храпа Димы с другой стороны кровати, а монотонного, механического дыхания кондиционера. Чужой звук в чужом пространстве.

Она лежала неподвижно, позволив реальности вернуться к ней холодным, точным уколом. Когда она, наконец, поднялась, движения были медленными, будто сквозь вязкую среду. Душ, одевание – все происходило на автомате.

Водитель, молчаливый и непроницаемый, ждал ее в холле. «У вас есть час», – сказал он, когда машина остановилась у знакомого подъезда. Не «ваш дом», а «у вас есть час».

Она поднялась в полной тишине. Пустая квартира пахла пылью и одиночеством. Следы вчерашней ссоры витали в воздухе, невидимые, но ощутимые, как запах гари.

Сборы в этой новой тишине были похожи на ритуал отречения. Она методично, почти бездумно, сверялась со списком, который сама же и составила когда-то для полевых исследований. Термобелье. Аптечка. Планшет. Каждый предмет – кирпичик в стене, отгораживающей ее от вчерашнего кошмара. Она брала только свое, купленное еще до Димы.

Пара звонков – в университет и в больницу ректору – лишь подтвердили: все было предопределено. «Спасибо, Владислав», – мысленно поблагодарила она, ощущая смесь признательности и досады от этой тотальной расчетливости.

Внезапная волна паники накатила на нее – позвонить, отменить, вернуть все как было. Но мгновение спустя, сжав зубы, она отбросила телефон. Пути назад не было.

Мария глубоко вздохнула, и взгляд ее, скользнув по полкам, упал на рамку с фотографией родителей. Подойдя ближе, она взяла ее в руки. Пыль легла на стекло тонким слоем, но улыбки сквозь него проступали ясно.

– Простите, что не стала нормальной, – прошептала она, убирая снимок в рюкзак. Не память – амулет.

Она оглядела пустую гостиную в последний раз, вышла и закрыла дверь с тихим, окончательным щелчком.

В зале ожидания он возник из толпы беззвучно. Черная форма, единственный рюкзак. Его взгляд скользнул по ее лицу, выхватывая не детали, а общее состояние – бледность, синяки под глазами, собранную в кулак волю.

– Не передумали? – спросил он, встретив ее взгляд.

– Даже не рассчитывайте, – парировала она, поднимая подбородок. В ее глазах читалась та самая стальная воля, что он вчера в ней разглядел.

Регистрация, посадка. Он занял место у прохода, оставив ей иллюминатор – не столько жест галантности, сколько тактическое решение.

Взлет был стремительным, отрывая их от земли с почти жестокой уверенностью. За стеклом поплыла бескрайняя сибирская тайга – зеленое, бездушное море. Мария прильнула к иллюминатору, впитывая эту суровую мощь. Владислав откинулся на спинку кресла, глаза прикрыты, но расслабленности в его позе не было ни на йоту.

Удачный встретил их выдохом промерзшей земли. Аэропорт – бетонная коробка. Морозный воздух обжег легкие.

– Вертолет только завтра, – констатировал Комаров. – Переночуем здесь.

Гостиница оказалась аскетичным, но добротным приютом. Стены из проверенного временем морозостойкого камня, тройные рамы – здесь все говорило не о забвении, а о разумной экономии сил в борьбе со стихией. Они сняли номера и вышли на улицу.

Город встретил их суровой, выверенной геометрией. «Новый город», лишенный названий улиц, был лабиринтом из нумерованных кварталов, где добротные панельные дома советской закалки соседствовали с более поздними постройками из темного полярного гранита. Над ними возвышался храм Серафима Саровского – не островок прошлого, а органичная часть ландшафта, его золоченые купола сверкали под низким солнцем с той же уверенностью, что и строгие контуры административных зданий.

Воздух был хрустальным от мороза и гудел от работы далекого ГОКа – негромкий, ровный гул, свидетельство наращивающей мощь жизни. У стелы в память воинам-защитникам лежали свежие цветы, припорошенные инеем. Здесь, за полярным кругом, не было места упадку: только постоянная, упрямая работа, превратившая поселок геологов в прочный форпост человечества в вечной мерзлоте.

Он молча вел ее через этот город-крепость, к его промышленной окраине, где начиналась дорога к карьеру.

А потом открылось оно – гигантское, зияющее жерло. Кимберлитовая трубка «Удачная». Техногенная пропасть на лике планеты, подсвеченная одинокими прожекторами. С ее края гигантские карьерные самосвалы казались усердными муравьями в рудном муравейнике, подчеркивая титанический, почти нечеловеческий масштаб работы. Зрелище было невероятным и захватывающим.

Но еще более захватывающим стало небо над ними. Северное сияние. Не те бледные отсветы с открыток, а живая, яростная плоть космоса. Фантасмагорические сполохи зеленого, синего, фиолетового извивались в пустоте, заливая все вокруг мерцающим, призрачным светом. Казалось, сама реальность трескалась и из щелей сочилось дыхание иных миров.

Мария замерла, подняв лицо к этому безумному танцу. В ее глазах отражались целые галактики. Она не заметила, как поежилась от пронизывающего холода, но заметил он и молча сняв куртку накинул ей на плечи. Грубая ткань хранила тепло его тела.

Волна благодарности и внезапной, острой близости подступила к горлу. Она почувствовала неодолимую тягу к этому теплу. Расстояние исчезло. Сначала лишь рукав его куртки коснулся его руки. Потом ее висок, холодный от непролитых слез, нашел опору на его плече. Тяжелая голова, набитая обломками реальности, наконец обрела покой.

И тогда случилось невозможное.

Его рука, действуя вразрез всем годам дрессировки, всем инстинктам солдата, поднялась и обвила ее плечи. Нежно, почти неуверенно, будто конечность внезапно перестала ему подчиняться. Это было грубейшее нарушение устава его собственной жизни. Контакт, не обусловленный тактической необходимостью. Просто… тепло.

Он замер, осознав случившееся с запозданием. Этот жест был абсолютно чужд всему, чем он был. Выученной сдержанности, железной самодисциплине, всей его выстроенной вселенной контроля. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки – не от холода, а от панической ясности: вот она, брешь в его броне. Уязвимость, которую нельзя допускать. Но он медленно выдохнул, и… не отстранился. Не смог. Тепло ее плеча под его ладонью было страшнее любой угрозы, с которой он сталкивался, потому что эта – исходила изнутри.

– Спасибо, – прошептала она, и слова затерялись в ледяном воздухе. – Что привез меня сюда.

Обратно они молчали. Но это молчание было иным – густым, насыщенным, обжигающе живым.

В коридоре гостиницы, у своих дверей, они застыли на пороге.

– Завтра рано, – его голос прозвучал низко, с новой, несвойственной хрипотцой.

– Я знаю, – кивнула она, глядя ему прямо в глаза, – спокойной ночи, Владислав.

Когда ее дверь закрылась. Он остался по свою сторону, впервые за долгие годы чувствуя не тактическую победу, а смутную, тревожную уязвимость, которая может стоить дороже любой ошибки.

А она, прислонившись спиной к холодному дереву своей двери, понимала – точка невозврата была не дома и не в аэропорту. Она была здесь, на краю алмазной пропасти, под безумным, пылающим небом, где его куртка все еще пахла ветром и оружием.

***

Сон майора прервал резкий, настойчивый звонок в два часа ночи.

Владислав вырвался из небытия, каждый нерв натянут струной. Никогда в это время не звонят с хорошими новостями.

– Комаров, – его голос прозвучал хрипло, но сознание было уже чистым и острым.

– Майор, срочно поднимайся и буди Белову. – Голос Молотова был лишен обычной уставной металлической окраски. В нем слышалось нечто редкое – напряжение, приправленное спешкой. – Планы поменялись. Кардинально.

Владислав уже сидел на кровати, холодный паркет под босыми ногами. Он включил светильник – мягкий свет выхватил из тьмы строгие контуры номера.

– Что случилось, товарищ генерал?

– Случилось, кое-что… необычное. Курьер уже выехал к вам. Привезет вам вещи. Вы их все возьмете с собой. – Молотов сделал особый акцент на слове «все». – Водитель будет у отеля через полчаса. Доставит к вертолету. Вы отправитесь в точку, где вас встретит Нестор Петрович. Выполняйте все, что он скажет. Без вопросов.

Майор мысленно фиксировал инструкции, ощущая, как привычная, выстроенная как шахматная доска реальность начинает трещать по швам. Никаких Несторов Петровичей в оперативных планах не значилось. Их вертолет был назначен на десять утра.

– Кто этот Нестор Петрович? И что происходит? Раскопки? – Спросил он, пытаясь вернуть хоть какой-то контроль.

– Раскопки я только что остановил. Приостановил вообще всю деятельность в районе. – Голос Молотова стал тише, но от этого не менее весомым. – Ты не представляешь, чего мне стоило за час найти в вашей дыре новый вертолет и… предметы, которые вам привезут. Доберетесь до места – немедленно доложи. Конец связи.