Под пеплом вечности. Том 1

– Понятно, – голос Филатова был хриплым, сдавленным. – И все это шоу… для чего? Чтобы посмотреть, как я буду задыхаться и хоронить людей?

– Цель эксперимента – двойная, – голос Комарова оставался ровным, будто он объяснял техническое задание. – Всесторонне оценить вас для будущей миссии и изучить потенциал мальчика. Он уникален. И да, мы наблюдали не за вашими страданиями, капитан. Мы наблюдали за вашими выборами.

Гнев Глеба начал быстро вытесняться холодным интересом по поводу миссии, а потом и знакомым, пьянящим азартом.

– Вторая часть эксперимента, – продолжал Комаров, – с высадкой в ту самую пещеру и столкновением с… неведомыми угрозами, была отменена по моему решению. Мне хватило того, что я увидел в первой. Ты прошел. Я официально предлагаю тебе место в своей команде. В миссии, ради которой все это и затевалось.

– И что же это за миссия? – Филатов старался сохранить маску безразличия, но в его голосе все равно прозвучал интерес.

– «Герон».

Филатов замер.

– Серьезно? – уточнил он, уже без тени наигранности.

– Абсолютно, – подтвердил Комаров. – Вылет после двухлетней подготовки.

Глеб молчал, пропуская через себя информацию. «Герон». Два года. Команда Комарова. Риск, превышающий все мыслимые пределы. И ради чего? Ради призрака, о котором ходили лишь слухи?

– И зачем мне все это? – Филатов покачал головой, – тем более с такими-то методами вербовки.

– Весь экипаж станет легендой. Тебя покажут по всем новостным каналам мира. Твоя дочь будет гордиться тобой так, как никогда еще не гордилась ни одним человеком. А еще… – Комаров сделал театральную паузу, зная точно, куда нужно бить, чтобы достичь цели. – Мы выдадим тебе личный, опытный образец боевого экзокостюма «Ратник-Н7». Не в симуляции. Наяву.

Глаза Филатова загорелись неподдельным, почти детским, жадным восторгом. О такой «игрушке» он мог только мечтать.

– Я согласен! Вы сейчас не шутите? «Ратник-Н7»? Серьезно?

– Абсолютно серьезно, – Комаров позволил себе редкую, едва заметную, но искреннюю улыбку. – Добро пожаловать в «КРИЗИС», капитан.

Когда майор вышел, оставив Глеба наедине с величественным и пустынным лунным пейзажем, Филатов откинулся на подушки. На его лице расплылась медленная, глубокая, довольная улыбка. Он смотрел на безжизненные, испещренные кратерами равнины и думал не о грядущей миссии и не об опасности. Он думал об одном. «А ведь было чертовски кайфово».

***

Каюта майора Комарова на лунной базе была аскетичным убежищем – металл, стандартные панели управления, единственным признаком личного пространства служила фотография старого земного леса на столе. Владислав скинул китель, оставаясь в черной форменной рубашке, когда на экране замигал вызов. Он выпрямился, приняв привычную собранную позу, прежде чем принять связь.

На мониторе возникло иссушенное, испещренное морщинами лицо генерала Молотова. Глаза, похожие на два прицельных пятна, мгновенно оценили обстановку.

– Докладывайте, майор, – голос был ровным, без приветствий, экономя время и силы.

– Капитан Филатов прошел первую фазу, —отчеканил Комаров, глядя в камеру. – Продемонстрировал не только навыки кризисного управления, но и готовность к личному риску для сохранения жизней подчиненных и гражданских. Оценка – «соответствует».

Уголок рта Молотова дрогнул в подобии улыбки.

– Убедительно. А на вас лично, майор? Какое впечатление произвел эксперимент?

– Это был… уникальный опыт, – Комаров тщательно подбирал слова. – Границы реальности оказались более размыты, чем предполагалось.

– Согласен. Данные, которые передает мальчик, переворачивают представления о возможностях психики. Нонсенс, – Молотов замолчал перед тем как продолжить, – жаль, мы его теряем. Врачи дают не больше полугода. Дар сжигает его изнутри, – взгляд генерала, только что острый как бритва, на мгновение стал отрешенным.

Майора, неожиданно для него самого, кольнуло где-то глубоко в груди. Всплыла память: бледное, сосредоточенное на эксперименте лицо Ильи, его тихий голос, когда он спрашивал можно ли не убивать майора.

– Потеря… невосполнимая, – сухо констатировал Комаров, загнав внезапную жалость в самый дальний угол.

– Что с Филатовым? – генерал вернулся к делу.

– Согласился на вступление в «КРИЗИС».

С лица Молотова мгновенно испарилась всякая отрешенность.

– Объясните. Вторая часть эксперимента была обязательна. Проверка в условиях прямого контакта с враждебной неизвестностью. Без нее его психологическая устойчивость под вопросом.

Комаров почувствовал, как напряглись мышцы спины.

– Я отменил ее. И проинформировал капитана об истинной природе испытания. Его реакция подтвердила адекватность. Вторая фаза, с потерей команды, могла сломать его мотивацию, а не укрепить. Я считаю, он готов.

– Вы своевольничаете, майор, – голос Молотова стал тише и оттого опаснее. – Этот протокол утверждался задолго до вашего назначения. Вы рискуете всей миссией, полагаясь на собственную интуицию.

– Я рискую, опираясь на анализ его личности и боевого опыта, – парировал Комаров, чувствуя, как нарастает внутреннее сопротивление. – Смерть товарищей в симуляции не закалит того, кто и так знает им цену. Она его озлобит. А нам нужен солдат, а не мститель.

Экран замер. Молотов изучал его с холодной, безжалостной проницательностью. Воздух в каюте стал густым и тяжелым.

– Ладно, – наконец отрезал генерал, и в его голосе вновь появились привычные металлические нотки. – Ваша ставка сделана. Руководствуйтесь ей. Но чтобы это было в последний раз.

– Так точно.

– Впереди два года интенсивной подготовки. Этого должно хватить. И, майор… Пока вы были заняты театром, ученые с «Зари» нашли кое-что любопытное, связанное с экспериментом, в котором участвовал Ельчин. Данные у вас в шифрованном пакете. Ознакомьтесь. Исходя из ситуации можете использовать их для вербовки Беловой. Конец связи.

Комаров откинулся на спинку кресла, позволив себе один глубокий, снимающий напряжение выдох. Ослушаться Молотова было все равно что играть в русскую рулетку. Но он был уверен в своем решении.

***

Луноход, похожий на бронированного паука, резал безвоздушную пустыню. В салоне, приглушенный вакуумом, стоял лишь ровный гул двигателя и прерывистое дыхание Ильи в шлеме. Мальчик вцепился в поручень так, словно от этого зависела его жизнь. Сквозь стекло, покрывающееся тончайшей серой пылью, проплывали безмолвные пики гор, залитые призрачным светом далекой Земли.

Комаров наблюдал за ним краем глаза. Бледное лицо Ильи, обычно застывшее в маске не по годам взрослой серьезности, сейчас светилось изнутри тихим, непрерывным восторгом. В его взгляде, устремленном в иллюминатор, полыхала такая пронзительная, ненасытная жажда жизни, что у Владислава вновь, в обход всех защитных механизмов, шевельнулось внутри что-то острое и неуместное. Он анализировал это чувство, как анализировал бы какую-то неисправность, брешь. Ответственность? Да. Но что-то еще. Что-то примитивное, от чего он годами выстраивал баррикады. Собственных детей у него не было – сама служба была надежным контрацептивом. И теперь он не знал, как реагировать на это тихое ЧП у себя внутри.

– Дядя Владислав, а мы долго еще будем ехать? – голос Ильи, приглушенный скафандром, вывел его из раздумий.

– Столько, сколько тебе захочется, – Комаров почувствовал, как в углах его губ непроизвольно дрогнули мышцы. – Куда направим? К кратеру Тихо? Или к горам?

Илья нахмурил брови, весь превратившись в сосредоточение.

– Мне бы просто… посмотреть, – тихо сказал он. – Чтобы было красиво.

Комаров коротко переговорил с водителем. Машина, взметая фонтаны реголита, вынесла их на небольшую равнину, усыпанную миллиардами сверкающих кристаллов.

– Смотри, – Владислав указал рукой на переливающуюся полосу. – Лунный лед. Видишь, как свет преломляется?

Илья ахнул, и этот звук, полный настоящего детского удивления, снова кольнул Комарова в грудь. Кристаллы отражали земной свет, создавая иллюзию сияющего, неземного моста. Картина была настолько совершенной, что казалась чужой, не предназначенной для человеческих глаз. По команде майора луноход замер.

– Пойдем, – его голос прозвучал в шлеме тверже, чем он планировал. Он открыл люк. – Пора оставить свой след.

Глаза Ильи расширились.

– Правда, можно?! Дядя Владислав, это… это лучший день!

– Идем же, – Комаров протянул руку, и его мощная, привыкшая к оружию ладонь обхватила тонкую, почти невесомую руку мальчика.

Они ступили на грунт. Да, Владислав и сам был здесь впервые. Вся его подготовка, все моделирования меркли перед этой гнетущей, величественной реальностью. Он сделал шаг – и под его ботинком легкий, пористый реголит спрессовался в четкий, неровный отпечаток. Илья, старательно переставляя ноги, оставил рядом свой, маленький и аккуратный.

– Я читал, что следы здесь могут храниться миллионы лет, – тихо, но четко сказал мальчик. – Когда меня не станет… мой след останется. Здесь. Рядом с вашим.

Сердце Комарова в этот момент сжалось с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Он смотрел на два следа – один большой, решительный, другой – хрупкий и обреченный. Все чувства застряли в горле мертвым грузом.

Он так и молчал, не в силах найти, не в силах сказать необходимые слова.

Холодный, отраженный свет омывал их фигуры, отбрасывая длинные, уродливо искаженные тени. Илья был спокоен. Его глаза, казалось, вобрали в себя всю бездонную черноту космоса и теперь отражали какую-то далекую, непостижимую истину.

– Смотрите… дядя Владислав… – прошептал мальчик, и его пальцы слабо сжали руку майора.

Одного мгновения хватило, чтобы лунная равнина рассыпалась на пиксели. Не было плавного перехода – был сбой, щелчок выбитой пробки в сознании. Реальность, которую Комаров знал, отступила, захлестнутая лавиной чужой памяти.

Он уже не стоял на Луне. Он плыл в немой, ледяной пустоте, а перед ним, заслоняя полнеба, висел корабль. Не творение земных инженеров с их угловатой геометрией, а нечто органичное, плавное, изящное. Белый корпус мерцал тусклым, нездешним светом, и вокруг него, словно рои насекомых-механиков, суетились десятки меньших аппаратов, занятых непонятной, сложной работой.

Его сознание, без его воли, пронзило обшивку. Внутри – гигантские, стерильные залы, уходящие в темноту. Бесконечные ряды криокапсул, словно ячейки колоссального хранилища. Тысячи капсул. И в них – они. Существа. Высокие, до неестественности хрупкие, с кожей цвета лунного света и большими, слишком большими глазами, в которых застыла вечность сна. Их облик был чуждым, но в чертах сквозила призрачная, едва уловимая гармония, словно отголосок давно забытого сновидения. Длинные, полупрозрачные волосы плавали в анабиозной жидкости, как белые водоросли. И на всех без исключения лицах – один и тот же отпечаток: сплав леденящего ужаса и оскаленной, отчаянной решимости. Они не просто летели. Они бежали. От чего-то, что не оставляло шансов.

Сознание Комарова, как беспристрастный сенсор, зафиксировало новую фазу. На окраинах Солнечной системы, в темноте, куда не доходило тепло солнца, начали разворачиваться гигантские, непостижимые структуры. И тогда пространство содрогнулось от колоссального, невидимого импульса. Энергетическое поле, титанический щит, окутал всю систему, от края до края. Последний рубеж. Отчаянная попытка спрятаться.

И тогда его бросило вниз, сквозь время. Он ощутил всем существом – жар молодого, агрессивного солнца, влажный, густой запах чужих джунглей, кислотный привкус страха. Он был среди них, этих бледных беглецов, смотрел их глазами на враждебный, дикий мир. Он чувствовал, как они умирают от неизвестных вирусов, как кричат от боли в когтях местных хищников, как отчаянно цепляются за жизнь.

Видение сменилось, как кадр при перемотке. Теперь он видел сияющий город, стремительные силуэты инженеров и ученых, лихорадочную работу. Но даже здесь, в этом убежище, в их глазах горел все тот же, неусыпный страх. Они знали. Опасность не исчезла. Она была там, за пределами щита, в глубинах космоса. И она ждала.

Резкий, обжигающий щелчок в сознании – и его вырвало обратно. Он снова стоял на Луне. Ноги были ватными, в ушах звенела оглушительная тишина. Илья смотрел на Землю. Его взгляд потух, будто отдав последние силы.

– Дядя Владислав, Вы видели? Они убегали. И спрятались здесь, – его голос был слабым радиосигналом на грани обрыва.

– Илья… что это было? – собственный голос показался Комарову хриплым и чужим. – Ты сделал… как с дядей Глебом?

– Нет. Это не иллюзия. Это – эхо. Настоящее прошлое. Здесь, на Луне, оно… чище. Я наконец узнал правду. Вместе с Вами… – мальчик медленно выдохнул. – Теперь я могу спокойно отправляться домой. Спасибо, дядя Владислав.

Комаров молчал. Его разум, отточенный для анализа тактических ситуаций, вновь беспомощно буксовал перед открывшимся масштабом. Но одна мысль кристаллизовалась с железной ясностью: теперь он знал —одиночество человечества в галактике – это иллюзия, защита, тщательно выстроенная расой инопланетян, прибывших на Землю миллионы лет назад.

Тишина за пределами Солнечной системы была не пустотой, а глухой стеной, за которой могло скрываться что угодно. Или кто угодно.

Глава 4. Поверь глазам своим

Мария обвела взглядом аудиторию, и в ответ десятки пар глаз замерли, пойманные ее вниманием. Ни одного телефона, ни одного отведенного в сторону взгляда – только полная, почти физическая поглощенность. Ее голос, низкий и поставленный, легко достигал самого дальнего угла, не нуждаясь в микрофоне.

– Шумеры, – ее голос, заставил вздрогнуть даже самых невнимательных, – не просто оставили нам колесо и клинопись. Они оставили нам идею колыбели человечества. Первый миф о нашем общем доме, о месте, откуда все началось. Здесь, в междуречье Тигра и Евфрата. Они возводили зиккураты не только для молитв. Они строили лестницу в небо, потому что чувствовали это костями: главный ответ – кто мы и зачем? – находится не здесь. Они искали его там, наверху, среди безразличных звезд. Их цивилизация рассыпалась в пыль, но их вечные вопросы остались: одни ли мы? Что ждет нас за горизонтом?

Легкое движение ее пальца на пульте сменило изображение, и на гигантском экране за ее спиной возникло новое: безжалостно ясное, усыпанное бриллиантами звездное небо, нависшее над древними, истерзанными временем руинами Ура. В этот момент ее взгляд, скользя по задним рядам, зацепился за незнакомца.

Он сидел один, в полутьме под амфитеатром. Молодой человек в простом темном джемпере. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но все в нем – от идеально прямой спины до сложенных на коленях рук – кричало о вышколенной дисциплине. И его взгляд… Он не просто смотрел на нее. Он изучал. Острый, пристальный, сканирующий взгляд, в котором не было ни капли студенческого любопытства. Будто он ждал именно этих слов, и теперь сверял их с неким внутренним эталоном.

Мария на секунду сбилась, почувствовав, как под этим взвешивающим, безжалостным вниманием уходят мысли. Легкий укол раздражения кольнул ее. Кто этот тип? Не студент – слишком стар. Не коллега – лицо абсолютно незнакомое. Журналист? Еще один помешанный на конспирологии чудак, пробившийся с улицы? Она собралась с мыслями и продолжила, но тень неловкости уже легла на ее сознание.

Когда прозвенел долгожданный звонок, студенты не бросились к выходу, а нехотя начали собирать вещи, некоторые подходили с вопросами. Мария отвечала автоматически, на автопилоте, краем глаза отмечая, как незнакомец поднялся и неспешно, с убийственной уверенностью хищника, знающего, что добыча никуда не денется, направился к кафедре.

Он ждал, пока последний студент не удалился. Теперь, вблизи, он казался еще более… сфокусированным. Энергия, исходившая от него, была почти физической.

– Блестящая лекция, – сказал он. Его голос был ровным, бархатным, но без тени подобострастия или лести. – Хотя я бы позволил себе поспорить с одним ключевым тезисом.

– С каким именно? – Мария с вызовом подняла подбородок, откладывая в сторону стопку конспектов. Она ненавидела, когда дилетанты пытались учить ее работе.

– С тем, что Месопотамия – первая колыбель разумной жизни на Земле. – Он сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть глубже. – Что, если мы просто новые жильцы в старом, давно обжитом доме? А первые строители… гораздо, неизмеримо старше. На миллионы лет старше. И следы их ведут не в пыль пустынь, а туда, где геология встречается с историей, которой не должно быть.

Внутри у Марии все сжалось в холодный, знакомый комок раздражения. «Ну вот, началось. Очередной пророк из интернета, начитавшийся лженаучного бреда».

– Археология – наука о фактах, а не о догадках, – холодно, почти ледяным тоном парировала она, демонстративно собирая бумаги в кожаный портфель. – Без материальных доказательств все это остается на уровне красивых, но бесплодных сказок.

– А если доказательства есть? – Он мягко, почти небрежно положил на столешницу кафедры визитку. Не бумажную, а из черного матового пластика. Ни должности, ни организации. Только имя – «Владислав» – и номер телефона, выгравированный тонким шрифтом.

– Сказки меня не интересуют.

Он молчал. Секунду, другую.

– Профессор Каримов не считает это сказками. И просил передать вам самые теплые пожелания.

Уголок губ Марии дрогнул в едва заметной, кривой улыбке. Она демонстративно захлопнула планшет с лекцией, словно закрывая не только файл, но и саму возможность разговора.

– Тогда передайте в ответ и ему, – ее голос стал тонким и острым, как лезвие бритвы. Она развернулась и пошла прочь, не дав ему больше сказать ни слова.

Она шла по коридору, и каблуки отбивали дробь её ярости.

– Никакой фантазии. Нашел чужое имя – и решил, что этого достаточно.

***

Звонок ректора застал ее в конце последней, вечерней пары. Голос Михаила Ивановича, обычно бархатный, спокойный и отеческий, был пронзительно-нервным, сдавленным.

– Мария Александровна, зайдите, пожалуйста. Срочно. В мой кабинет. Безотлагательно.

Тревога, холодная и липкая, сковала ее сердце. Она вошла в его просторный, залитый вечерним солнцем кабинет и сразу поняла – происходит что-то из ряда вон выходящее. Михаил Иванович метался по кабинету, его лицо пылало неестественным румянцем, седые, всегда идеально уложенные усы торчали щеткой.

– Мария, дорогая, вам нужно… то есть вас просят… мне позвонили, и я не мог… – он бессвязно бормотал, хватая ее за руку и почти силой усаживая в глубокое кожаное кресло для посетителей.

– Михаил Иванович, успокойтесь, умоляю. Сядьте. Глубоко вдохните. Что случилось?

– Вам нужно поговорить с этим человеком. Мне… мне приказали оказать ему полное содействие… – он говорил шепотом, словно боялся, что его подслушают.

– Мы, кажется, не успели как следует познакомиться утром, – раздался спокойный, узнаваемый голос из глубины кабинета.

Мария вздрогнула и обернулась. Он стоял у огромного окна, отвернувшись от вечерней панорамы города. Теперь на нем была не гражданская одежда, а строгая, идеально сидящая черная форма с погонами майора. Он подошел, и его движения были такими же беззвучными, плавными и точными, как и раньше.

– Майор Комаров. «КРИЗИС».

Негромкий, почти интимный смешок вырвался у нее – звук, полный горького понимания.

– Так вы не врали, – тихо произнесла она, наконец глядя ему прямо в глаза. – Вы принесли мне не теплые пожелания, майор. Вы принесли повестку. Что на этот раз? Новый сигнал, на который я снова должна потратить еще год жизни?

Она отступила на шаг, дистанцируясь.

– Я не вернусь в «КРИЗИС». Ни за что.

Ректор, все более бледнея, беспомощно заерзал в своем кресле, его пальцы судорожно теребили край стола.

– Может, воды? Или чего покрепче? Я, кажется, мне нехорошо…

– Не нужно, – коротко, почти резко бросил Комаров, пристально глядя на Марию. – Дело не в сигналах. Вам показывали когда-нибудь нечто, что не поддается абсолютно никакому объяснению с точки зрения вашей уважаемой «науки о фактах»?

Мария скрестила руки на груди. На мгновение во взгляде вспыхнуло неподдельное любопытство, но она тут же прищурилась, скрывая его.

– О чем вы, майор? – Устало спросила она, – Речь о «Героне»?

Параллельно ее вопросу Михаил Иванович сдавленно, по-стариковски крякнул. Его лицо из бледного стало землисто-серым. Он попытался встать, опираясь на стол, но его рука бессильно скользнула по глянцевой поверхности, и он тяжело, словно подкошенный, рухнул на ковер, не пытаясь даже смягчить падение.

Оцепеневшая Мария могла лишь наблюдать за пугающе быстрой реакцией майора. Он подскочил к профессору, его команды были четкими, как выстрелы, разрезающими панику: «Скорая! Немедленно!», «Освободить шею!», «Аптечка, где у вас аптечка?!».

Мария, будто сквозь туман, судорожно набирала номер, ее пальцы не слушались, глотая слезы. Он работал быстро, профессионально, без суеты. Его пальцы уверенно расстегнули воротник, вложили нитроглицерин под язык. Он был сосредоточен, холоден, абсолютно эффективен. И от этой слаженности, от этого полного контроля над хаосом, у Марии перехватило дыхание.

Когда врачи, забрав Михаила Ивановича, уехали, в опустевшем кабинете повисла давящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

– Если бы не вы… – начала Мария, все еще не в силах совладать с дрожью в руках и комом в горле.

– Это моя вина, – перебил он ее, его голос вновь был ровным и лишенным эмоций. – Не следовало давить на него, пуская в ход свои ресурсы. Просчет.

В его голосе не было ни капли оправданий, лишь сухая констатация факта. Мария лишь машинально кивнула в ответ.

– Спасибо, – выдохнула она, наконец поднимая на него глаза. – Так для чего вы меня нашли, Владислав?

– Предлагаю продолжить не здесь, – окидывая взглядом пустой кабинет, ответил он.

– Согласна. Через дорогу есть небольшое кафе. Кажется, мне сейчас не помешает чашка кофе.

***

Кафе было тихим, практически пустым. Полумрак и бархатная обивка кресел создавали ощущение кокона, отгораживающего от внешнего мира.

Когда официант, приняв заказ, удалился, Комаров откинулся на спинку кресла. Маска безразличия слегка спала, обнажив усталость.

– Вы выглядите измотанной, Мария, – констатировал он.

Сейчас усталость проступала и сквозь его обычную сдержанность.

– У меня был эмоционально насыщенный день. Частично – благодаря вам, – пробормотала она, сжимая горячую чашку. – Итак, зачем вы меня искали? После провала в «КРИЗИС» я думала, мое досье у вас с пометкой «неблагонадежна».

– Напротив. Каримов настаивал, что ваш аналитический ум и знание древних языков – единственное, что может помочь.

– Все-таки про «Герон»?

– Я предлагаю вам присоединиться к экспедиции, которая отправится к кораблю. Ваша задача – установить контакт с его обитателями.

Мария от неожиданности едва не расплескала горячий напиток. Кофе обжег пальцы, но не так сильно, как само предложение.

– Устанавливать контакт? Я?

Это был не вопрос, а требование подтвердить абсурд.

– Все верно, – Комаров не отводил взгляда, его сложенные на столе руки были неподвижны. – Нам нужен ваш опыт, ваш аналитический ум. Вы лучше всех сможете понять их систему коммуникации. Вы – филолог, который мыслит не текстами, а кодами. Именно это нам и нужно.

– Мой опыт? – она коротко, беззвучно рассмеялась. – Мой опыт, майор, – это год жизни, потраченный впустую на сигналы, которые я так и не смогла расшифровать. И вы после этого предлагаете мне не набор данных, а живой контакт? Где цена ошибки – не досадная пометка в отчёте, а непредсказуемые последствия? Вы хотите, чтобы я не просто снова потерпела неудачу, а устроила межрасовый конфликт?

– Риск есть, – отрезал Комаров, его взгляд стал твёрже. – Но это риск, основанный на реальном объекте, а не на гипотетическом сигнале. Пять лет – цена за возможность задать вопросы самой цивилизации, а не гадать на её обломках. Вы боитесь ответственности, но именно ваш прошлый «провал» – та причина, по которой мы здесь. Ошибки – самый ценный ресурс. Они сужают поле слепого поиска. Вы боитесь их повторения, или того, что окажетесь недостаточно хороши, когда ставки станут выше?

Его слова, холодные и точные, вскрыли самую суть её страха. Она резко выпрямилась, глаза вспыхнули.

– Вы пытаетесь купить меня дешёвой провокацией, майор? – её голос стал низким и острым, как лезвие. – Моя неудача не даёт вам права ставить на мне крест и тем более – бросать меня в первую линию. Вы ищете не гения, а козла отпущения на случай, если ваш первый контакт обернётся катастрофой. И нет, я не дам вам списать на меня будущий провал. Это не осторожность. Это самосохранение. Это все? Я могу идти?

– Нет, – его голос прозвучал тихо, но с такой незыблемой уверенностью, что это прозвучало не как приказ, а как констатация закона физики. – Потому что вы только что доказали, что я не ошибся в выборе.