Под пеплом вечности. Том 1

Нестор Петрович, не говоря больше ни слова, развернулся и вновь заковылял вперед, его посох безошибочно находил опору в снегу. Дорога продолжилась.

Они шли молча, каждый погруженный в свои мысли, как в плотный, непроницаемый кокон. Для Марии мир после водопада знаний казался иным – более гулким и значимым. Она ловила себя на том, что видит в спиралях древесных сучков, в завитках инея на ветвях отголоски той самой, спасшей ее ракушки. Ее ум, всегда жаждавший анализа, теперь с опаской скользил по поверхности вещей, боясь нарушить хрупкое равновесие, найденное в отказе от всезнания.

Владислав же шел, ощущая внутри выжженную пустыню. Призраки Ильи и «Сойки» неотступно следовали за ним, беззвучными тенями скользя меж стволов сосен. Он был солдатом без знамени, офицером, усомнившимся в приказе. Каждый шаг отдавался эхом невысказанных вопросов к самому себе. Рука, в которой он инстинктивно сжимал воображаемую рукоять оружия, была пуста. Единственной реальной точкой опоры был след Марии в снегу перед ним.

Они не заметили, как сиреневая мгла полярного утра сменилась хмурым, низко нависшим днем, а тот беззвучно уступил место глубоким, бархатно-синим сумеркам. Тайга погружалась в предвечернюю тишину, и лишь их собственные шаги нарушали ее безмолвие.

– Пора сделать привал, внучки. Пора отдохнуть, – неожиданно поднял руку Нестор Петрович.

Действуя на автомате, Комаров сбросил свой рюкзак. Его пальцы, привыкшие к оружию и снаряжению, сами нашли применение вещам из таинственного рюкзака. Связка сухих, идеально обтесанных дров, факельная зажигалка и через минуту огонь с сухим треском впился в смолистую щепу, разгораясь ровным, жарким пламенем, от которого сразу же потянуло уютным теплом и живительным запахом дыма.

Мария, тем временем, расстелила на очищенном от снега участке земли брезент, разложила сухпайки, термос. Действовала методично, почти бездумно, давая усталому телу заниматься привычными делами, пока разум зализывал раны.

Нестор устроился на валежине поудобнее, с тихим стоном разминая затекшие колени. Его глаза, отражавшие танцующие языки пламени, с немым одобрением наблюдали за их слаженными действиями. Потом его взгляд упал на рюкзак Комарова.

– А дыньку-то, внучек, не забыл? – спросил он, и в его хриплом голосе прозвучала непривычная, почти детская надежда. – Давно я их не ел. С детства, пожалуй.

Комаров, выкладывавший фальшфееры, замер на секунду. Абсурдность этого фрукта в якутской тайге, в эпицентре всего этого сумасшествия, вновь ошеломила его. Он молча порылся в рюкзаке и извлек на свет божий ярко-желтую, увесистую дыню. Она казалась инородным телом, артефактом из другого, простого и понятного мира.

Он протянул ее старику. Тот взял дыню бережно, почти с благоговением, повертел в узловатых пальцах, понюхал ее сладковатую, летнюю кожуру, такую чужеродную в этом ледяном воздухе, пахнущем хвоей и дымом. Достал из-за пазухи небольшой, отточенный годами ножик и медленно, с явным наслаждением, разрезал ее пополам. Подмерзшая, но все равно сочная, медово-золотистая мякоть блеснула в огне. Аромат спелого лета, пыльных дорог и южного солнца вдруг разлился вокруг, настолько густой и материальный, что, казалось, можно было к нему прикоснуться.

Именно этот контраст – дикий аромат дыни на фоне суровой таёжной ночи – словно вырвал Владислава из оцепенения. Он резко поднял голову, и его взгляд, острый и сфокусированный, впился в Нестора.

– Хватит, – его голос прозвучал тихо, но с такой напряженной силой, что Мария невольно вздрогнула. – Хватит загадок и испытаний. Что происходит? Что это за представление? Эти… иллюзии. Они связаны с монолитом, тем саркофагом из раскопок? Откуда вы все это знаете? Про ракушку, про Илью? Кто вы такой?

Он не кричал. В его словах не было злости – лишь жесткое требование правды. Правды, которая стала для него дороже приказа, дороже собственного спокойствия.

Глава 6. Сквозь слои времени

Нестор Петрович медленно доел свой кусочек дыни, вытер пальцы о край шубы и обвел их обоих своим бездонным, усталым взглядом.

– Хорошо, внучек. Спрашиваешь – отвечу. – Он кивнул на Владислава. – Хватит загадок.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом начал, и его хриплый голос зазвучал под аккомпанемент таежной ночи.

– Больше двух лет назад дело было… Вышел я по грибы-ягоды, да заплутал. Не в моих это правилах, я здесь каждую тропку знаю, но видимо, сама судьба с пути сбила. К ночи наткнулся на незнакомую пещерку. Кое как переночевал. А утром… любопытство, будто червь заточило. Пошел глубже.

Мария притихла, забыв о еде. Владислав неподвижно сидел, его профиль был резким в свете костра.

– Спустился я глубоко. Наклон крутой, скользкий. А там – обрыв. Увидите потом. Еле-еле спустился, как не расшибся сам не знаю… Там увидел… Ворота. Не каменные, не железные. Символы на них светились изнутри, будто живые. Коснулся я одного, самого простого… и они открылись. Беззвучно.

– Внутри… будто храм или библиотека. И свет… непривычный такой, холодный. Каменные великаны стоят перед тобой рядами. Смотрят на тебя сквозь века, и в глазах у них – знание, от которого кровь стынет. Глазам не поверил. «Чудится старику», – подумал. А потом, вдруг, в голове помутилось. Чувствую, что поселился в ней кто-то. Говорит со мной, но не словами, а… картинками. Чувствами. Целыми мирами. И в конце… как озарение, ясное и холодное: «Один день, чтобы привести сюда достойных». Очнулся я на каменном полу и деру дал оттуда, будто нечисть гналась по пятам.

Он замолчал, глядя в огонь, словно вновь переживая тот ужас.

– И что же? – тихо спросила Мария.

– А потом я понял, не сразу правда, что день то мой… повторяется. – Старик поднял на них глаза, и в них читалась вся бесконечная усталость прожитых заново суток. – Сегодня у меня… семьсот тридцать второй повтор. А вас я встречаю в двести семнадцатый раз.

Мария замерла, её дыхание прервалось, будто от удара в солнечное сплетение

– Семьсот… – выдохнула она. – Вы прожили один и тот же день больше двух лет?

– Для мира – один день. Для меня – маленькая вечность… Устал я, внученька. Устал от одного и того же рассвета, от одних и тех же птиц, от одних и тех же волков у ручья. Надеюсь, сейчас… надеюсь, что сейчас время меня отпустит.

И тогда он рассказал им все. Не просто историю открытия, а историю его личного, многослойного ада.

– Сначала я был как сумасшедший. Бежал в поселок, кричал, что нашел нечто невероятное. Они меня, старого чудака, всерьез не принимали. Потом бежал к местным ученым, но и там тоже самое: «Нестор Петрович, отдохните», «Не мешайте работе». В лучшем случае отмахивались. В худшем… – он горько усмехнулся, – в худшем случае я слишком настойчиво пытался доказать, тащил их за рукав, и меня либо выдворяли, либо, в паре десятков циклов, дело доходило до вызова врачей, полиции. А в полночь, где бы я не был, я снова просыпался в своей избушке, и день начинался по новой.

Нестор Петрович вздохнул, утирая пот со лба.

– Потом я решил звонить. В Якутск, в Новосибирск, в Москву. В Академию Наук. – Он с горькой усмешкой покачал головой. – Попробуйте объяснить дежурному ученому секретарю по телефону, что вы нашли светящие врата и у вас день, который повторяется. Они вешали трубку, принимали за сумасшедшего. На это ушло, наверное, полсотни циклов. Я записывал номера, искал подходы, менял тактику… все бесполезно.

– А потом, почти случайно, я услышал о генерале Молотове, курировавшего новые раскопки. Узнать его телефон стоило мне еще тридцати циклов. Потом начались попытки до него достучаться. – Он перевел взгляд на Владислава. – Убедить его по телефону, что отшельник из Удачного знает нечто важное – это было подобно попытке сдвинуть гору голыми руками. В лучшем случае он вешал трубку. В худшем – запускал проверку, и ко мне в тот же день приезжали люди, что заканчивалось либо изоляцией в медпункте, либо… чем похуже. Ведь хранилище им не показывалось. Никак. На то, чтобы найти нужные слова, чтобы мое сообщение не выглядело угрозой или бредом, а попало в самое яблочко его интересов, ушло около тридцати повторов.

– И даже когда он, наконец, поверил и прислал вас… – Нестор тяжело вздохнул. – Это был лишь новый круг ада.

Он умолк, давая им осознать масштаб этой безумной работы.

– Эти испытания… они не моя придумка. Они – проверка. Без их прохода дорога к пещере для вас не открывается, не считает вас достойными. Тропа не находится. А как научить вас их проходить, если я и сам не знал, в чем их суть? – В его голосе прозвучала настоящая, выстраданная боль. – Мне пришлось учиться. Учиться вместе с вами на ваших ошибках. На ваших смертях.

Он посмотрел на Марию, и его взгляд стал остекленевшим от воспоминаний.

– Ключ к твоему испытанию, внученька… я узнал от тебя самой. В сорок восьмом нашем цикле. Ты очередной раз не выдержала того водопада. Твой разум, жаждущий знаний, не мог оторваться. Ты начала кричать, у тебя пошла кровь из носа… и перед тем, как ты потеряла сознание навсегда, ты прошептала: «Жаль, ту ракушку…» Больше ты ничего сказать не успела. Но для меня это было как удар молнии. Я понял, что может нужно не искать нужное знание в этом потоке, а отвергнуть его и искать ее. В следующем цикле я спросил тебя о ракушке, пока мы шли. Ты удивилась, но рассказала. И потом… потом ты прошла.

Он перевел свой тяжелый, знающий взгляд на Владислава. Тот сидел не двигаясь, но по напряжению его спины было видно – он слушает каждое слово.

– А твой ключ, майор… он дался мне дороже. Гораздо дороже. Я видел, как ты ломался раз за разом. Как твой двойник убеждал тебя, и ты выбирал одиночество, железный контроль. И либо сходил с ума в той пустоте, либо поворачивался и уходил, бросая нас, потому что тактика предписывала отступить. А в одном цикле… – голос Нестора дрогнул, – ты, не выдержав давления призраков… застрелился. Чтобы не подвести. Чтобы не стать слабым звеном, в надежде, что Мария сможет пройти дальше одна…

Комаров резко поднял голову. В его глазах мелькнуло неподдельное потрясение. Он никогда бы не подумал о таком, но теперь, зная всю глубину той боли, понимал, что это было возможно.

– Илья и «Сойка»… я шел к ним почти вслепую. В ста двадцатом цикле, когда ты, Владислав, в очередной раз оказался на грани, ты прорычал сквозь зубы: «Молчи, Илья!» Всего два слова. Я зацепился за это имя. Стал в следующих циклах подбрасывать его в разговоре. Реакция была всегда – сталь и лед. Но в цикле сто пятидесятом, когда Мария не прошла свое испытание и погибла, мы вернулись в поселок, где ты напился в баре. Впервые за все повторы. И ты рассказал никому не нужному старику историю про мальчика, который мечтал о Луне. А потом… потом и про «Сойку». Сказал, что она кормила кошек и… много что еще.

Владислав медленно, будто против воли, покачал головой.

– Ваша история невероятна, Нестор Петрович. Что двигало вами? Почему не махнули на все рукой? – подняв взгляд, проговорил он.

– Сам не знаю внучек. Когда уже сотни раз все прошел, все знаешь, думаешь – вот-вот все получится, все сложится… но нет, не получается, не складывается. В какой-то момент мне стало казаться, что выхода нет. Что я навеки в этой ловушке. Двести пятьдесят первый… Триста четвертый… Четыреста десятый… Будто капли, точащие камень. Но я не хотел сдаваться. Собирать эти обломки по крупицам, цикл за циклом… это было похоже на сборку мозаики в полной темноте. Но я собрал. И сегодня… сегодня я впервые увидел, как вы оба проходите испытания. Не каждый в отдельности, а вместе. Помощь и доверие. Это был двести семнадцатый, но первый, по-настоящему успешный раз.

Он посмотрел на них, и в его усталых глазах наконец-то затеплился не огонек надежды, а ее полное, ясное пламя.

– …Так что, внучки, не я вас веду. Я… просто показываю тропу, которую мы протоптали вместе за много-много наших общих дней. Тропу, полную ваших смертей, ваших срывов и моих отчаяний. А теперь… – он с нечеловеческим усилием поднялся, опираясь на посох, – теперь давайте дойдем до конца. Чтобы мой завтрашний день, если он наступит, был хоть чуточку другим.

Старик повернулся и стал собираться, давая им время осознать услышанное.

Мария не знала, что сказать, она сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь, но видела она не пламя. Она видела себя – другую себя – сходящую с ума в водопаде знаний, умирающую с именем ракушки на устах. От этой мысли становилось не по себе, щемяще и горько.

Владислав неподвижно сидел напротив. Его взгляд был прикован к спине Нестора. Он был солдатом и привык к жертвам. Но эта жертва была за гранью его понимания. Это был новый, невыносимый уровень долга. Он поймал взгляд Марии и не отвел глаз. В них было то же опустошенное понимание. Они были связаны теперь не общей целью, а общей виной перед этим человеком и общей ответственностью за его надежду.

– Отдохнули? – спросил Нестор, и в его голосе не было нетерпения, лишь бесконечная, каменная решимость. – Тогда идем. Последний переход.

Они шли за ним уже не как за загадочным проводником, а как за мучеником, несущим свой крест. Лес словно почувствовал это изменение. Тайга расступалась перед ним, тропа, невидимая ни для кого другого, возникала под его посохом сама собой. Деревья отступали, открывая путь к скалистому выходу, скрытому завесой свисающих с ветвей снежных шапок и колючего стланика.

И тогда он показался им. Черный, слепой провал в подножии горы, похожий на зев спящего чудовища. Воздух у входа был неподвижен и густ, пахнул вековой сыростью, камнем и чем-то еще – слабым, но настойчиво уловимым.

Нестор Петрович остановился и обернулся к ним.

– Пришли, внучки, – он ткнул посохом в черноту, – нам туда.

Владислав молча кивнул. Мария, преодолевая тяжесть в ногах, сделала шаг вперед. Путь через пещеру был впереди, но главный переход – от знания к принятию – они уже совершили. Теперь им предстояло идти дальше – не слепо, а с полным пониманием тяжести того, что лежало на их плечах, и того, кому они были обязаны этим шансом.

Лучи их фонарей выхватывали из тьмы сырые, покрытые изморозью стены. Дыхание путников стелилось густым белым паром, но с каждым шагом вглубь воздух становился странно теплее, и пар исчез, уступив место мертвой, статичной атмосфере.

– Нестор Петрович, почему?.. – спросила Мария. – Почему вы не рассказали нам сразу? О пещере, о… цикле? Обо всех этих смертях?

– По началу рассказывал, внученька, да времени много на это уходило. А потом, раз за разом, вы не справлялись с испытаниями. Вот и надоело мне рассказывать. Да и вообще надежда уже стала покидать меня, внученька. Домой хочу, в свою жизнь хочу, – бросил он через плечо, не сбавляя шага.

Их спуск был крутым и опасным. Под ногами хрустел щебень, камень под тонкой коркой льда был скользким, как стекло. В какой-то момент Мария поскользнулась, но рука Владислава была уже тут – крепкая, уверенная, молчаливая.

Когда они завернули за очередной выступ, пещера неожиданно распахнулась, представив их взору край пропасти, за которым простирался колоссальный грот с захватывающим дух видом.

Здесь, в сердце земли, развернулась картина необычной красоты, сотканной из тьмы и света. Люминесцентные грибы, словно мириады крошечных звезд, рассыпались по сводам, излучая мягкое, призрачное сияние. Оттенки их света варьировались от нежно-голубого до изумрудно-зеленого, создавая иллюзию подземной вселенной.

Внизу – озеро, словно зеркало, отражало это неземное свечение. Его темная гладь местами была покрыта листьями странных, полупрозрачных растений, чьи стебли уходили вглубь, к скрытым от глаз корням. Казалось, они питались не солнцем, а самой магией этого места, преобразуя тьму в жизнь.

Сталактиты и сталагмиты, рожденные веками медленного, неустанного роста, возвышались, словно колонны древнего храма. Их причудливые формы, от острых, как кинжалы, до округлых, как каменные изваяния, заставляли воображение рисовать картины давно минувших эпох. Они стояли, немые свидетели геологических катаклизмов и медленного течения времени, словно каменные стражи, оберегающие тайны этой подземной обители. И вот среди них покоились белые кости, останки древнего большого ящера, не весть как оказавшегося здесь. Его челюсти были сомкнуты, ноги вытянуты. В этом бледном свете представлялось, как когда-то он просто лег передохнуть посреди такой красоты. Но так здесь и остался.

Тишина, царившая здесь, была настолько глубокой, что казалась почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим шелестом воды в озере и редкими каплями, падающими со сводов пещеры. Это было место, где время останавливалось, а реальность теряла свои привычные очертания, позволяя погрузиться в мир фантазий и грез.

У Марии от восторга даже дыхание перехватило. Нестор Петрович дал им немного полюбоваться видами, потом заговорил.

– Доставай веревку, внучек. Бочком тут уже не получится, обвал случился.

Комаров оторвавшись от созерцания, достал из рюкзака веревку с альпинистским снаряжением и принялся крепить ее к выступу скалы. Первым начал спуск Нестор Петрович. Он облачился в обвязку и аккуратно скользнул вниз по веревке, исчезая в глубине пропасти.

– Откуда только сил у старика, – пробубнил Комаров.

Он показал как пользоваться снаряжением Марии, с тревогой посмотрел на нее и спросил:

– Готова?

– Готова, – с блеском в глазах ответила та.

Мария с опаской свесилась в обрыв и оперлась ногами в край уступа. Глянув вниз, медленно начала спуск. Каждый метр спуска давался с трудом, но мысль о том, что их ждет внизу, придавала ей сил и решимости.

Постепенно, осторожно и не спеша она достигла дна пропасти. Здесь, внизу все это пространство казалось еще более огромным и великолепным. Пока они ждали Владислава она подошла к озеру и коснулась воды.

– Можно пить, внученька, я тот раз вдоволь напился.

Маша набрала в ладони воды и сделала глоток. Вода была прохладной, чистой, свежей и вкусной. Подошла к костям, дотронулась.

– Сколько же ты тут пролежал…

Когда майор спустился, старик повел их узким проходом вдоль озера, и через несколько десятков метров скальный выступ открыл им вид на огромные врата.

Они были сделаны из неизвестного сплава, в котором угадывались отливы темного материала и перламутра. Они не были встроены в скалу – они будто вырастали из самого камня, составляя с ним единое целое. Их поверхность покрывала сложная вязь символов, и они светились изнутри тем же бирюзовым светом, но здесь он был ярче, живее. Свет пульсировал, то ускоряясь, то замедляясь, и Владиславу показалось, что он стучит в такт его собственному учащенному сердцу.

Тишина стояла абсолютная, давящая.

– Тот монолит, Владислав… Это ведь он. На его раскопки мы летели… – с трепетом прошептала Мария.

– Ну же, Машенька, момент настал, – Нестор Петрович взял ее руку. Его пальцы были холодными и твердыми, как древний камень. – Твое право. Ты нашла путь сквозь знание. Твое прикосновение его откроет.

Он приложил ее ладонь к одному из символов – не тому которого касался сам, а тому, что напоминал ту самую, спасшую ее спираль.

На секунду ничего не произошло. Затем тихий, нарастающий гул, исходящий не от ворот, а ото всюду одновременно, заполнил пространство, войдя в резонанс с костями. Символ под ее ладонью вспыхнул ослепительно-белым светом, болезненным и чистым.

Тяжелые створки медленно с глухим скрежетом отворились, пропуская внутрь слабые лучи света от их фонарей. Запах древности и пыли ударил в нос, заставляя Белову тихонько чихнуть. Нестор Петрович, опираясь на свой потрепанный временем посох, опустился на ближайший валун.

– Дальше вы сами внучки, а я присяду тут, переведу дух. Проходите, там есть на что посмотреть, – махнул рукой старик, указывая направление.

– Спасибо вам, – голос Марии дрогнул. Она смотрела на старика, понимая, что стоит перед человеком, который ради этого мига прожил ад. – Спасибо, что не сломались. Что нашли в себе силы вести нас снова и снова.

Старик слабо улыбнулся, и в его усталых глазах мелькнула тень былой мудрости.

– Вы главное берегите друг друга. Чувствую многое у вас впереди. Теперь идите. И не оглядывайтесь.

Владислав молча кивнул и слегка коснулся его плеча рукой. Затем обернулся и встретился взглядом с Марией. В ее глазах отражалась непередаваемая буря эмоций, от нетерпения, любопытства и надежды, до неуверенности и страха.

Стоя перед входом они ощущали торжественность и величие момента. Ведь еще совсем недавно они и представить не могли что будут стоять здесь – на пороге величайшего открытия. Владислав взял Марию за руку, и они вместе шагнули внутрь.

***

Едва они сделали шаг, воздух дрогнул, и из самих стен, из потолка, родился мягкий, рассеянный свет. Он был непривычным для глаза – в его спектре было больше холодных, бирюзовых оттенков, отчего окружающие предметы приобретали призрачное, неестественное свечение. Этот свет выхватил из тьмы пространство, от которого у Марии перехватило дыхание.

Они стояли в центре грандиозного зала, больше похожего на святилище. По обеим сторонам, уходя вдаль, возвышались статуи из светлого, почти белого камня, отполированного до матового блеска. Существа с удлиненными конечностями и лицами нечеловеческой, отстраненной красоты. В их руках – не оружие, а символы, высеченные из того же камня: один сжимал звездную сферу с вырезанными созвездиями, другой – геометрическую фигуру, чья сложность бросала вызов восприятию, третий – свиток, развернутый в вечном молчании.

Стены от пола до потолка покрывали барельефы невероятной сложности. Это была не абстракция, а хроника, высеченная в камне. Мария, с замиранием сердца, читала ее, как книгу.

Первый барельеф был наполнен силой первозданного открытия: их пробуждение. Существа, еще не обретшие своей утонченной формы, впервые подняли глаза к небу, где горели два солнца – одно, ослепительно-золотое, и другое, большее, угрюмо-багровое. Они взирали на этот двойной свет не со страхом, а с жаждой понять его природу.

Следующие панели рассказывали о Великом Исходе. Она видела, как их первые, неуклюжие корабли, больше похожие на обточенные ветром камни, отрывались от почвы родного мира. Затем – как эти корабли, с каждым веком становясь все изящнее, прокладывали пути к соседним звездам, закладывая первые колонии. Они не покоряли галактику – они осторожно осваивали свой уголок, возводя города-убежища в пригодных мирах.

И наконец, барельефы запечатлели их величайшую страсть – погружение в науку. Мария видела фигуры, склонившиеся не над алтарями, а над чертежами и сложными расчетами. Они изучали рождение и смерть звезд, искали способы продлить жизнь и исцелить любую болезнь. Их сила была не в колдовстве, а в глубинном понимании законов Вселенной, которую они стремились постичь до мельчайших деталей.

– Это их история, – прошептала Мария, и ее голос дрожал от благоговения. – От первого взгляда в небо до…

Мария, словно завороженная, сделала несколько шагов к центру зала. Там, на массивных каменных пьедесталах, лежали артефакты. Сотни, тысячи их.

Мария подошла ближе, пораженная. Это были таблички – плоские, прямоугольные пластины. Они были сделаны из незнакомого материала, напоминавшего одновременно камень и темный, непрозрачный пластик, на ощупь холодные и невероятно прочные. Их форма и шершавая, матовая поверхность казались до странности… знакомыми.

– Смотри, – она провела пальцем по краю одной из табличек. – Форма… шумерские клинописные таблички. И египетские палетки. Только это… оригиналы.

В ее голове складывалась головокружительная догадка.

– Древние люди копировали их! Находили обломки, пытались воспроизвести форму на глине и камне, перенести непонятные знания… Это не архив. Это – источник. Источник всех наших первых письменностей. А это значит…

– Что это хранилище не единственное в своем роде, – продолжил за нее Владислав, проводя рукой по холодной поверхности одной из табличек. – Но тогда… что стало с другими? Если их находили, почему знания в них не были использованы?

Мария задумалась на мгновение, её взгляд блуждал по бесконечным рядам пьедесталов.

– А кто сказал, что не были? – наконец произнесла она. – Посмотри на шумеров, египтян, индейцев майя… Всплеск астрономии, математики, медицины буквально из ниоткуда! Возможно, они как раз и нашли подобные хранилища. Использовали, но… отрывочно. Как слепые, пытающиеся описать слона, трогая его за хвост или ногу. Они переняли форму – эти символы, мифы о богах, пришедших со звезд. Но не сумели понять сути технологий. А потом… войны, катаклизмы, время. Знания искажались, обрастали суевериями, дробились. Кто знает, в каком состоянии были те хранилища и сколько их вообще нашли? Возможно, это – единственное, уцелевшее почти нетронутым.

От этой мысли стало одновременно и тревожно, и величественно. Они стояли не просто в музее. Они стояли у истока, из которого тысячелетиями бился ручеек человеческого знания, чтобы в итоге привести их сюда – к первоисточнику.