Дом на Вишневой улице

– А школа?

Илья поравнялся с ним и бодро зашагал рядом.

– Знаешь, я верю в судьбу. Если судьба сегодня против школы, кто я такой, чтобы встать на её пути.

– Так уж и судьба? – усомнился Стёпка.

– Факт.

Они подошли к подъезду, где оба проживали, и трусливо подняли глаза на свои окна: мам видно не было.

– И что у тебя за дело дома? Забыл чего?

Стёпка помотал головой и снова взглянул на заветное окошко, закрытое цветастой занавеской. Эта неоткрытая занавеска пугала его. Сказать Илье или нет? Смеяться будет, и в классе расскажет. Но неожиданно для себя, произнёс:

– Вон там бабушка живёт, не знаю, как зовут. Она мне каждый день рукой машет, с тех пор как я переехал сюда и пошел в школу, несколько месяцев. А сегодня её нету. Вот я и подумал, может, что случилось. Понимаешь?

– Ещё бы не понять, не тупой. – Илья с беспокойством взглянул на окно. Смеяться он и не думал. – Там Марь Иванна живёт. Классная старушка. Я к ней иногда в гости прихожу, чай пить. Она и мне рукой часто машет.

Стёпка почувствовал укол ревности (ага, значит, не ему одному машет), но тут же устыдился. Возможно, бабушка в беде, а он…

– Пошли. – Илья решительно потянул его за рукав. – Постучимся и спросим.

Рядом с более смелым и активным товарищем Стёпка осмелел. Они зашли в подъезд, стараясь не слишком шуметь.

– Вот эта квартира. – Илья постучал, и оба мальчика замерли, ожидая шагов изнутри. Но ничего не было слышно.

– Может, её просто дома нет? – предположил Стёпка.

– В восемь утра? С чего бы.

– Мало ли. В поликлинику.

– Ну да.

Они снова постучали. Стёпка чувствовал себя глупо. И школу пропустил и не узнал ничего. Ещё этот сосед странный. Ведь Стёпка не звал его, чего он прицепился?

– Пойдём ко мне. Мама, наверное, уже ушла, – вздохнул Стёпка, и глаза у Ильи загорелись.

– Пойдём.

Они поднялись на лифте в полнейшем молчании. О чём могут разговаривать друг с другом люди, которые полгода избегали друг друга?

"Зачем я только его позвал?" – тоскливо думал Стёпка.

В прихожей Илья аккуратно повесил пальто и долго отряхивал снег с ботинок. Надо же, чистоту любит.

– Чаю хочешь?

– Не откажусь.

Стёпка чуть не засмеялся. Забавный этот сосед-одноклассник. На улице – хулиган и задира, который запулит в тебя снежком без всякого сожаления. А в гостях прямо пай-мальчик.

– Давно хотел поговорить с тобой, – деловито начал Илья, прихлебывая чай с молоком, – Ты это…ну. Соседи разное говорят.

Стёпке сделалось жарко, лоб покрылся испариной. Он хочет поговорить о ТОЙ ситуации. Только не это. Он в отчаянии посмотрел в окно, где, наконец, рассвело. Ничего интересного там не было. Окна выходили на город: серо-белая, заснеженная дорога, ряд похожих двухэтажных домиков и трубы завода вдали. Вот если бы окна выходили на пустырь и лес, была бы красота. Можно было бы представлять, что живешь в лесу, или..

– Ты ни в чём не виноват.

– Что? – Степка наконец, посмотрел на Илью и понял, что плачет. Очки запотели, и он их снял.

– Про это я и хотел поговорить, слышь? Ты так боишься меня, будто я бить тебя буду, ну? За то, что твоя мама с моим папой. Ну, знаешь…

– Замолчи! Это неправда, – разрыдался Стёпка, понимая, как жалко выглядит. Ревёт как девчонка из-за каких-то сплетен.

– Правда, – грустно сказал Илья. – Я сам слышал, как папа рассказывал маме. Теперь-то уж, чего, ну? Папа вернулся к нам, всё нормально. Почти. А тебя я не виню. Дети ни при чём. Всегда ни при чём.

Стёпка удивлённо взглянул на него, чувствуя, как в груди у него расплетается узел. Клубок за клубком, узелок за узелком. Он даже и не понимал, как его это тяготило, и не нашёлся с ответом, только кивнул и был благодарен соседу за то, что тот сменил тему разговора.

– Интересно, куда всё же баба Маша подевалась? Как думаешь?

– Не знаю.

Илья задумчиво почесал подбородок.

– Этаж-то там первый.

– Ты это о чём?

Илья многозначительно поднял брови, сам подливая себе чай из чайника.

– Ты меня поднимешь, а я посмотрю в окно.

– Нет, – ужаснулся Стёпка. – Ты рехнулся? Это преступление!

Илья засмеялся:

– Преступление? Ну ты загнул. Всего лишь взглянем одним глазком, жива ли баба Маша. А вдруг она там лежит и…

– Я согласен, – испуганно прервал его Стёпка, – идём.

Мальчики оделись и побежали в лифт, толкая друг друга локтями. Лифт отсчитал этажи и остановился на первом, открывшись с глухим щелчком. На всякий случай снова постучали в дверь. Тихо.

– Ладно, пошли, – прошептал Илья.

– А чего шёпотом?

– Сам не знаю. Страшно.

Значит, Илье тоже боязно. Возле окна они долго возились, пытаясь приспособить ботинки Ильи так, чтобы они не соскальзывали со сложенных ладоней. Стёпка понял, что куртка у него испачкалась, и руки тоже. Плевать. Наконец, у них получилось, и Илья, шатко раскачиваясь, завис над карнизом.

– Ну, чего там?

– Погоди-ка. Не видно. Вроде нет никого. Кот только ходит.

Стёпка понял, что долго Илью не удержит.

– Слезай тогда.

– Нет. Давай повыше!

Повыше так повыше. Прощаясь с чистотой брюк, Стёпка чуть подбросил коленом ступню приятеля.

– Что там?

– Кот орет возле ванной.

Стёпка опешил. Он думал, что-то серьёзное, а этот…

– Ты больной? Я сейчас уроню тебя.

– Опускай.

Стёпка расцепил руки, с облегчением вздыхая и потирая покрасневшие пальцы.

– Ты рассматривал кота?

– Тебя Стёпушка звать?

Стёпка и забыл, что они особо не представились друг другу. Они, конечно, знали, и имя, и фамилию, одноклассники всё же. Но ведь так не знакомятся.

– Стёпка меня зовут.

– А меня Илья. А мама меня Илюшей зовёт.

– Как мило.

– Дурак.

– Сам такой.

Илья скептически посмотрел на него, отряхивая штаны:

– Вроде и в очках, значит, умный должен быть. Кот мяукает у двери ванной, значит, хозяйка там.

Они посмотрели друг на друга, терзаемые беспокойством.

– Пошли к деду Антону.

– К кому?

– Увидишь.

Стёпке стало страшно. Он едва поспевал за Ильёй. Никакой дед Антон их слушать не будет. Где это видано, чтобы взрослые всерьез послушали ребёнка? Со Стёпкой такого не бывало. Может, незнакомого деда Антона дома не будет?

Тот был дома. Мало того что дед Антон не прогнал их, так ещё и выслушал. Он ничего не сказал, узнав, что они прогуляли школу и смотрели в чужое окно, лишь взглянул из-под кустистых бровей, на минуту исчез за дверью, потом появился с ящиком инструментов. Так и не сказав ребятам ни слова, дед Антон решительно побежал вниз по лестнице.

– Куда он?

– Шевелись давай.

Дед Антон, несмотря на возраст, оказался у двери первым.

– Иванна? Ты дома?

Так же тихо, как и было. Степка не успел и глазом моргнуть, как дед Антон небольшим сверлом одолел дверной замок и зашёл в квартиру. Ребята двинулись за ним. Стёпка понял, что цепляется за Илюшин рукав, но тот был не против.

– Иванна? Ты живая?

– Антоша? – послышался из ванной голос. – Это ты? Слава богу!

– Иванна, ты чего там?

– Щеколда заела, Николаич. Уже два часа тут сижу.

– Погоди, я сейчас.

С этим замком дед Антон справился ещё быстрее. Удар ноги – и нет щеколды, вывалилась. Марь Иванна вышла, вся заплаканная и растерянная.

– Ох, Антон, да как так? Чуть не померла со страху. И никак, понимаешь. Ни туда, ни сюда. А ты как попал ко мне?

Дед Антон смущенно повернулся к мальчишкам, радостно сопевшим рядом. Оба мальчика лучились счастьем: ура, всё обошлось! Марь Иванна жива. Стёпка был рад ещё и тому, что оказался прав, и не зря поднял тревогу. Победителей не судят.

– Да вот, ребята беспокоились. Мол, не видать тебя в окне, а всегда было видать. Пришли ко мне, ну я и…Не переживай, входной замок мы вмиг починим. Правда, ребята?

– Правда, Антон Николаич.

– Конечно, дедушка Антон.

Марь Иванна расплакалась и от души расцеловала обоих мальчишек.

– Ох, спасибо, касатики. Ох, молодцы какие.

Замок они действительно чинили втроём. Дед Антон сходил в хозяйственный и всё поменял, а мальчишки помогали держать инструменты. Потом все пили чай у Марь Иванны. Она забеспокоилась, что из-за неё, глупой, они уроки пропустили. Позвонила их мамам (Илюшиной домой, а Стёпкиной в больницу) и долго благодарила за то, какие ребята у них хорошие и как помогли ей.

– Ты заходи, Стёпушка, не стесняйся. Когда хочешь заходи, слышишь?

– Хорошо, Марь Иванна.

– И ты, Илюша.

– Ладно, Марь Иванна.

Когда за бабушкой закрылась дверь, мальчики посмотрели друг на друга и улыбнулись. Иногда такие вещи понимаешь сразу – вот не было у тебя лучшего друга, а сейчас он появился. И этого не изменить. Судьба, как сказал бы Илья.

Летопись 5. Кир Сергеич

Квартирка у Кира Сергеича была небольшой, а кухня и вовсе похожа на лифт. Три шага до окна. Кир Сергеич открыл форточку, и в кухню ворвался бодрый мартовский воздух, наполненный колючими снежинками. Два шага до стола, чтобы включить кофеварку. Её тихое жужжание – неизменная часть утреннего моциона. Насыпать корм коту, аккуратно, чтобы попасть точно в миску. Кот Хельсинг не любил беспорядка, и если еда просыпалась на пол, недовольно мяукал. Целый ритуал, как говорит обычно внучка Алёнка. Но Кир Сергеич сказал бы: постоянство.

Затем работа – важнейшая часть его жизни. Писательство стало его отдушиной. С помощью рук, порхающих по клавишам печатной машинки, используя всего тридцать три буквы, он приносил в этот мир истории. Еще год назад не было завязки, лишь идеи, бьющиеся в голове беспокойными мотыльками. Не было персонажей, сюжета, – сейчас же всё это есть. Киру Сергеичу хочется успеть записать, ухватить в сознании нечто сиюминутное, неподвластное времени и пространству.

Тексты скрашивали его мир. Яркие образы вспыхивали в сознании, оседая символами на листе. Придуманные истории – его отдушина, они словно глоток воды из ручья в жаркий день, или звон колоколов в Пасхальное воскресенье. Кир Сергеич ощущал единство с текстом, его тепло и пульс, а затем отпускал на волю, как беззаботную птичку.

Кир Сергеич различал блики, очертания, образы. Его кот чёрный, и это хорошо, Кир Сергеич его почти видел. Не наступить бы, вот главная беда. Но Хельсинг не из тех животных, на которых можно наступить.

– Я-у-у! – это Хельсинг пришёл с улицы и влез в форточку. Его гибкое тельце легко проникло внутрь, и кот прыгнул на колени к хозяину.

– Пришёл? Ну как там?

– У-я-я! – вскрикнул кот. Он в восторге от марта. Как не понять? Он бы и сам был в восторге, если бы был молодым котом, который впервые встречает весну. Кир Сергеич представил, как юркий прохвост носится по крышам и деревьям подобно чёрной молнии.

– Понимаю, Хеля. – Вот дела, внучка назвала кота Хельсингом. Язык сломаешь. Говорит: похож.

Его печатная машинка специальная, со шрифтом для слепых и слабовидящих. Зрение, что отняла болезнь, компенсировало богатое воображение. Он отлично помнит синеву неба и зелень травы. Иногда Кир Сергеич нарочно выбирал сюжеты, в которых можно окунуться в яркую лазурь моря, или насладиться свежестью летнего луга.

Надо писать. Кот, поев, свернулся в клубок на коленях.

Записывать свои истории он стал не так давно. Всю жизнь проработал учителем, всё откладывал, сомневался. Боялся пробовать. И вот когда жизни осталось всего ничего – решился. Чего уже бояться-то? Что не опубликуют? Ну и пусть. Зато он снова побывает в пустыне, как тогда, в семидесятых. А захочет – и в космосе. Мир огромен и удивителен, когда ты наделен воображением. Конечно, жаль, если его истории никто, кроме внучки, не прочтет. Иногда ему очень хотелось обсудить прочитанное. Но не с кем. Герои жили в его голове, как узники, и лишь на страницах оживали. Кир Сергеич думал, что он всего лишь передатчик между миром эфирным, где рождаются герои, и миром живым. Не расскажет он историю, умрёт, а с ним и его герои. Грустно.

Ровно в одиннадцать приходила внучка Алёнка. Кир Сергеич слышал её шаги издали, еще из подъезда. Чмокнув его в щеку, она обычно ставила на плиту воду для супа. У внучки свой ритуал, и Кир Сергеич хорошо его знал. Она перемещалась по небольшой кухоньке так легко, как могут только совсем молодые люди. Мимоходом гладила Хельсинга, грела остывший кофе, подсовывала под его руку таблетки. Беззлобно ворчала, что плохо ужинал накануне, и почти вся еда осталась нетронутой. Кир Сергеич не обращал внимания на легкую суету и писал, писал. Он знал, внучка не обидится. Наконец, сцена в истории закончена, и он устало откинулся на спинку стула.

– Ну как, дедушка? Получается?

– Нормально. Жить будут.

Он выпил подогретый кофе, поцеловал внучку, спросил, как дела на работе. Кир Сергеич спиной ощущал, как она хлопочет позади него, нарезая овощи для супа, и в душе его теплилось спокойствие и умиротворение.

– В больнице сегодня такая суета, ты представить себе не можешь. Если я когда-нибудь стану врачом…

– Станешь, конечно, – улыбнулся Кир Сергеич.

– Ох, если стану, я там устрою всё по-своему.

– Тогда нужно стать главврачом, детка.

– Ага.

Затем внучка читает свежую главу, чуть сбиваясь, потому что волнуется за героев. С её звонким голоском он заново переживает события в тексте.

– Как дела у мамы?

Тема была болезненной для них обоих. Не то, чтобы с дочкой Ольгой у них плохие отношения, скорее они стали натянутыми в последнее время. Кир Сергеич дочку понимал. Все их ссоры из-за одного – она переживает за него, потому что любит, и хочет видеть живым. Год назад у него нашли плохую болезнь. Времени ему дали всего ничего – полгода. Нужно было лечь в больницу на операцию, а Кир Сергеич не захотел. Дочка думала так: сделают операцию, и Кир Сергеич будет жить еще долго. Он же предполагал, что на этом столе его и зарежут. Внучка приняла его сторону – как дедушка хочет, так пусть и доживет свою жизнь. С Алёнкой Ольга тоже вечно ссорилась. Потакает, мол, деду, сбивает с пути истинного. У всех своя правда. Они созваниваются раз в неделю. К слову, после того, как он стал писать, болезнь немного отступила, словно решила дать ему время. Конечно, потеря зрения не слишком его радовала, но ко всему можно привыкнуть. Полгода прошли и ушли. Уже около года он лечится дома и пишет книги.

– Не умру, пока не допишу, – часто говорит он внучке, и та соглашается:

– Конечно, дедушка. Весь цикл.

На большой цикл замахиваться нет смысла, поэтому он старался вложить в трилогию побольше: эмоций, действий. Пусть финал будет открытым, но с заделом на будущее. Если выдюжит – допишет. Нет, и так хорошо. Не это главное. Кир Сергеич понимал, как важны их встречи внучке.

– Что там, детка?

– А Мэйр победит? Он сможет найти то, что обезвредит ментир?

– Как знать.

– Так нечестно, дедушка, – голос у внучки дрогнул, – мне-то ты можешь сказать? Я ведь твой агент.

– Мой кто?

– Ну, человек, который тебе книгу продвигает. Так что там с Мэйром? А с Ларсом?

– Нет, прости, – помотал головой Кир Сергеич. – Это утечка информации.

– Дедушка, – засмеялась Алёнка, – ты бы поменьше телевизор слушал.

– Всё равно не скажу, – упрямился писатель. – Кто знает, как сюжет повернёт.

– Ну ладно, – согласилась Алёнка. Она вообще человек довольно лёгкий. – Сама всё прочту потом, когда книга будет готова.

Она убрала посуду, вытерла тряпкой пол. Кир Сергеич не видел Алёнку, но чувствовал. В последнее время фантазия так заменяла ему зрение, что оно почти и не нужно.

– Алёнка, а ты сейчас в чём? – спрашивает он. – Пахнет, как шерсть. Наверное, это синий свитер со звёздочками.

– Точно, дедушка, – вновь засмеялась Алёнка.

– А волосы у тебя в косу?

– И верно, в косу. Как ты узнал?

Может быть, Алёнка и лукавила. Любит она его. И Хельсинга любит, и упрямицу маму, и погибшего на стройке отца, и бабушку, умершую десять лет назад. Сердце у этой девочки на месте. Хорошим врачом будет.

– Представь, вот выучусь на врача и найду лекарство от рака. – Она примостилась слева него. Кот тут же прыгнул ей на колени. Если в доме есть лишние руки, способные гладить его, грех такое упускать.

– Точно, детка. А тебе сколько еще учиться?

– Четыре года. Ты уж потерпи.

– Куда ж я денусь.

Так хотелось, чтобы они были вместе как можно дольше. Чтобы маленькая кухня была наполнена запахом кофе, чтобы мурлыкал кот, а свежий мартовский ветер приносил с улицы снежинки. Чтобы новая история грела душу, как лампадка, горящая в знакомом окне. Разве он многого просит?

Алёнка ушла, поцеловав его в висок. От неё пахло так, как не должно пахнуть от девятнадцатилетней девушки: корвалолом. Переживает за него, хоть и не показывает. Дверь за ней закрылась, и Кир Сергеич включил радио. Не для того, чтобы слушать новости, они его давно не интересовали. Сначала он долго пытался поймать нужную волну. Ему некуда торопиться, шуршание радиоволн его успокаивает. Иногда казалось, что он услышит там голос жены. Но вот, тумблер щёлкнул, и нужная волна нашлась.

Майя Кристалинская, Муслим Магомаев… Из приёмника лилась музыка его молодости.

– Как думаешь, Хельсинг, найдёт Мэйр средство против ментира?

– М-р-р. – Кот всегда соглашался со всем, что он говорил.

– А что может помочь ему? Ведь это магический камень.

– У-р-р.

– Правильно, огонь.

Кир Сергеич снова сел за машинку. Три шага до окна – закрыть форточку. Два до стола, ещё кофе, хоть много и нельзя. Долой запреты. Шершавые кнопки отстукивали ритм, сливаясь со стуком сердца. Книгу надо дописать. Да и кота в случае чего некуда деть.

– Дай мне время, – шептал он в пустоту. – Хоть немного.

Летопись 6. Тайны Толяна

Весна на Вишнёвой улице не блистала красками. Стоял апрель, деревья без листьев, как худые старички, грязи по колено, вдоль обочин лужицы – но зато тепло наконец. Коты кричали громче птиц, солнце грело спину, а соседский мальчишка Илья подарил букетик. Мальчишке одиннадцать, а Тане девятнадцать, и букетик этот из вербы. Зато как он пах.

Таня прыжком одолела лужу, пересекла ручей, ловко лавируя по шаткому мостику, и, наконец, пришла в нужное место. Конечно, можно было поехать в центр города, и пойти в ресторан, но Таня отлично понимала, что Толян – не её бывший. У Димы было всё: шикарная машина, дорогой костюм, вызывающе красивые часы. Но как оказалось, он женат. Таня решила закончить эту повесть открытым финалом. Когда он в следующий раз позвонил, сестра попросила их не беспокоить. К слову, Дима быстро забросил попытки с ней связаться.

– Уберёг господь, – убеждала её сестра Инна. – Не на свой кусок не разевай роток.

Инна была просто кладезем поговорок, присказок и прочего русского фольклора. В этой ситуации Таня была с ней согласна. Толян был совершенно непохож на Диму. Он был не слишком образованным парнем с рабочей профессией водителя автобуса, снимал комнату в общежитии на их улице, носил спортивные костюмы и был до смешного предсказуемым – Таня смеялась ещё до того, как Толян шутил. Но в постоянстве и была его сила. Если Толян говорил, что придёт в восемь, то в семь пятьдесят девять можно было открывать дверь. Если утверждал, что купит Тане новый зонтик, то завтра с ним и приходил.

Но Таня всё же боялась начинать с ним отношения. Родители в свое время все уши ей прожужжали про мезальянс, и про разницу менталитета. Она учится в университете, а Толян едва девять классов окончил. О чём они будут говорить, когда пройдёт год или два? Но когда Толя вчера позвал её посидеть в кафе, она всё же согласилась.

– На безрыбье и рак рыба, – кивала сестра, глядя, как Таня собирается.

– Инна, перестань. Мы просто друзья.

– Так и я говорю… – Инна скрылась за книгой, и Таня выскочила на улицу.

Апрель бросался в прохожих мелкими брызгами дождя. Таня пересекла Вишневую и свернула в проулок, где пряталась маленькое уютное кафе. Толян был, как обычно, пунктуален: ждал её у двери и даже сменил обычный спортивный костюм на рубашку-поло и джинсы. Синяя рубашка парню необычайно шла, и Таня не забыла сделать комплимент:

– Классно выглядишь.

– Спасибо, ты тоже, – чуть покраснел Толян.

Нарядных платьев у Тани не было. Чтобы сменить обычный образ, она попросила сестру заплести ей косу. Инна убрала волосы в колосок, на манер светских дам. Они прошли в сумрачную прохладу зала. Парнишка-официант проводил их к столику в самом углу. Тане это понравилось. Чем меньше людей, тем лучше. Они заказали кофе в больших стаканах и вафли, политые сиропом.

– Знаешь, Танюх, сколько я фильмов Американских видал, – уверял Толян, – и все они вафли ели, ну. И мы вот, не хуже.

– Никак не хуже, – улыбнулась Таня. – Даже лучше, Толя. Наши вафли вкуснее. И сироп здесь клубничный, а я его обожаю.

Толян опять порозовел, что было странно. Он сегодня много смущался, неловко сучил под столом длинными ногами и старался говорить чуть правильнее, чем обычно. Пытался произвести впечатление? Но зачем?

Таня тоже разволновалась.

– Слышь, Танюх, я давно хотел спросить, – замялся Толян, – а чо у тебя с сестрой-то?

Ох, нет. Таня очень не любила эту тему. По шкале от одного до ста эта тема занимала почётное девяносто девятое место. Но ему Таня врать не стала.

– Авария. Помнишь, я рассказывала. В ней погибли наши мама и папа. Сестра была с ними.

– Извиняй, – поднял руки Толян, – и что же, она ударилась головой и теперь…ну.

– Что ну?

– Она того? Не соображает?

Когда говорили, что сестра сумасшедшая, Таня всегда сердилась. Вот она, крайняя, сотая тема, которую лучше не трогать.

– Нет! – крикнула она и смутилась. На них обернулись. – Нет, она нормальная. Прости. При аварии мои родители погибли, а сестра пострадала. Она сильно ударилась, повредила позвоночник и мозг. Просто чудо, что она всё же ходит и говорит. Да, не слишком хорошо ходит, и плохо разговаривает, но это мелочи, понимаешь?

– Понимаю, – грустно сказал Толян. – Значит, это и есть твоя тайна?

– Что за тайна? – не поняла Таня. Она немного успокоилась, увидев, что Толян не смеётся над Инной.

– Ну типа, знаешь, – покачал головой парень, – я по телеку видел. Там говорили, что у каждого есть тайна, которой они не хотят делиться.

– Да, эта тема не входит в топ моих любимых, – вздохнула Таня. – А у тебя есть такие темы?

– Есть. – Толян так смутился, что начал оглядываться по сторонам, словно в поисках путей отступления. – Но я типа не могу пока сказать, понимаешь? Это, как бы личное, ну?

– Хочешь сказать, мы недостаточно знакомы для этого? – улыбнулась Таня, глотнув кофе. Тот был крепким, но вкусным. Пенка из молока, две ложки сахара – всё, как она любит.

– Нет, просто личное, Танюх.

– Понятно. А ты пробовал вафли?

Весь вечер они болтали, как заведенные. О чём угодно: сумчатые животные, автомобили, фильмы. У Толяна была удивительная способность – любое своё незнание он превращал в преимущество. Не читал Диккенса? Зато смотрел передачу про детей в Африке. Они тоже, знаешь ли, страдали. Не изучал философские труды? И слава вам, все боги мира. Нужно до всего философского в мире доходить своим умом, разве нет? Философ говорит, что смысл жизни в этом, а ты думаешь – в другом.

– Разве не так, Танюх? – улыбался он чуть щербатой улыбкой, и Таня смеялась.

Ей всё в Толяне нравилось: чубчик на лбу, светлые ресницы, ямочка на щеке. Он мог считаться красивым парнем, пока не обнаруживалась в разговоре его обескураживающая безграмотность. Таня думала, что это несправедливо. Толян не виноват, что не получил достойного образования. Он учился бы хорошо, если бы не пьющие родители, бросившие детей. Толян был бы самым умным в классе, и, возможно, в университет поступил бы. Но он и так был неплох. Строил прекрасные домики из вафель, и когда солнечные лучи запрыгали по железным подносам официантов, тут же предложил игру. Он провел черту клубничным сиропом, прямо посреди стола.

– Давай так. Когда солнечный зайчик будет на твоей стороне, ты сделаешь глоток кофе и расскажешь то, что никогда не делала. А если у меня, то я.

Таня согласилась. Зайчики легко проникали в их окно, скользили по блестящим подносам снующих мимо официантов и не оставляли их без глотка кофе.

– Я никогда не был в Китае.

– Я никогда не пила виски.

– Я никогда не был в Индии.

– А я никогда ещё не проваливала экзамены.

– В Америке тоже не был.

Таня быстро уловила путь этого пройдохи.

– Погоди, а хоть где-нибудь ты был?

– Не-а, – улыбнулся Толян, обнажая щербинку и сверкая ямочкой. – Нигде, кроме нашего города, я не был.

– Тогда это нечестно, – насупилась Таня. – Ты будешь перечислять страны, в которых не был, а я душу свою наизнанку выворачиваю.

– И впрямь, нечестно. Давай следующее мое признание вот прям как в ток-шоу будет.