Верну тебя: Любой ценой

– Сначала мы поговорим.

– Нам не о чем говорить! Ты получил то, что хотел! Я сделаю твой проект! Я построю тебе твой чёртов небоскрёб! Только отпусти меня!

– Мне не нужен проект, Рина! – рявкнул он, и его рёв эхом отразился от металлических стен, ударив по барабанным перепонкам. Он со всей силы ударил ладонью по стене рядом с моей головой. Я вздрогнула от резкого, оглушительного звука. – Мне нужна ты! Какого чёрта ты не можешь этого понять?!

– Потому что это ложь! – выкрикнула я в ответ, и плотина моего выстраданного самообладания наконец рухнула, выпуская на волю всю боль и ярость, что я копила четыре года. – Тебе нужна не я, а трофей! Очередная галочка в списке! Доказательство того, что Марк Богатырёв может получить всё, что захочет! Ты не любишь – ты коллекционируешь! И я не собираюсь становиться очередным экспонатом в твоей коллекции! Я не вещь!

– Экспонатом? – прошипел он, наклоняясь ко мне. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Его дыхание опаляло мою кожу. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголках глаз, каждую искру ярости, что горела в его зрачках. – Ты думаешь, из-за простого экспоната я бы стал скупать компании, ломать чужие судьбы и ставить на кон собственную империю? Ты думаешь, я четыре года просыпался посреди ночи в холодном поту, потому что мне снился грёбаный экспонат?!

Его слова повисли в густом, тяжёлом воздухе. Четыре года… Он тоже…

Нет. Нельзя. Нельзя ему верить. Это очередная жестокая, выверенная манипуляция. Он просто бьёт по самым больным точкам.

– Отпусти меня, – прошептала я, упираясь ладонями в его грудь. Ткань дорогого костюма была жёсткой и холодной, а под ней – твёрдые, как камень, мышцы. И бешено, оглушительно бьющееся сердце. Такое же, как моё.

– Я отпустил тебя один раз, – его голос стал глухим, полным такой неприкрытой боли, которую я никогда раньше в нём не слышала. – Это была самая большая, самая непростительная ошибка в моей жизни. Больше я её не совершу.

И он поцеловал меня.

Это не было похоже ни на один из наших прошлых поцелуев. Это не было нежностью, не было даже страстью в чистом виде. Это был взрыв. Накопившаяся за четыре года ярость, боль разлуки, тоска по ночам и отчаянное, животное желание – всё это обрушилось на меня в одном диком, собственническом движении его губ. Он не просил – он требовал. Не соблазнял – он брал. Забирал своё. Его рука сжалась на моём затылке, пальцы зарылись в волосы с той самой знакомой, властной силой, от которой у меня подогнулись колени и перехватило дыхание. Точно так же, как в ту ночь в Милане, когда мы, пьяные от вина и друг от друга, целовались на балконе нашего номера с видом на ночной собор…

Нет! Нет! Нет!

Я с силой ударила его кулаком в грудь. Раз. Другой. Это было всё равно что бить по гранитной стене. Он даже не пошатнулся, лишь глухо зарычал мне в губы, прижимая меня к холодной зеркальной стене лифта так сильно, что я почувствовала каждой косточкой её твёрдость и неумолимость.

Я пыталась вырваться, брыкалась, мычала что-то бессвязное, но он был сильнее. Он был стихией. Ураганом, который пришёл, чтобы снести всё на своём пути, оставив после себя лишь руины. Его язык настойчиво и грубо искал дорогу, и я сжала зубы, отказываясь уступать. Это была моя последняя линия обороны. Мой последний бастион.

И тогда он сделал то, чего я не ожидала. Он отстранился. Всего на сантиметр. Его горячее дыхание опаляло мои губы. Мы тяжело дышали, глядя друг другу в глаза в тусклом свете аварийной лампы. В его глазах полыхал пожар.

– Я всё равно тебя сломаю, Рина, – выдохнул он, и в его голосе звенело отчаяние и твёрдая решимость. – Ты сдашься.

И он снова поцеловал меня. Но на этот раз иначе. Медленно. Нежно. Почти невесомо. Его губы лишь коснулись моих, дразня, уговаривая, пробуждая память в каждой клетке моего тела. Он не требовал – он просил. Он не брал штурмом – он просачивался в трещины моей обороны. И это было в тысячу раз страшнее. В тысячу раз губительнее.

И моё тело сдалось. Капитулировало. Предало меня.

Оно вспомнило всё. Вкус его губ, чуть горьковатый от кофе и терпкий от власти. Жёсткость его щетины, царапающей мою нежную кожу. То, как его рука скользит с моего затылка вниз по спине, очерчивая каждый позвонок, и замирает на талии, притягивая меня вплотную, сжигая последний спасительный зазор между нашими телами. Мои губы сами приоткрылись, впуская его. Мои руки, до этого упиравшиеся в его грудь, ослабли и сами собой легли ему на плечи, пальцы вцепились в дорогую ткань его пиджака, как будто он был единственной опорой в рушащемся мире.

Стоп. Нет. Я не должна…

Но я уже тонула. Разум отключился, оставив после себя лишь звенящую пустоту, которую мгновенно заполнили ощущения. Я отвечала на его поцелуй. Отчаянно, жадно, словно пыталась утолить жажду, мучившую меня четыре долгих, пустых года. Языки сплелись в яростном, неистовом танце. Это была битва, в которой не могло быть победителей, потому что мы оба уже проиграли в тот самый момент, когда наши губы встретились. Это был танец двух измученных душ, которые не могли жить ни вместе, ни порознь.

Он оторвался от моего рта, чтобы впиться поцелуями в шею, в чувствительную точку под мочкой уха, в ключицу, находя все те места, которые, как я думала, я давно забыла. А он помнил. Дьявол, он всё помнил. Его рука скользнула под мою блузку, и горячая ладонь обожгла кожу на талии. Я выгнулась ему навстречу и изо рта вырвался тихий, сдавленный стон – смесь наслаждения и ненависти к себе за эту слабость.

– Моя… – прорычал он мне в кожу, и от этого простого, собственнического слова по телу прошла судорога. – Ты всегда была моей. И всегда будешь.

Я запрокинула голову, отдаваясь на милость этой бури, позволяя ей нести меня, ломать, пересобирать заново по своему усмотрению. В ушах шумело. Мир сузился до размеров этой металлической коробки, до его запаха, до жара его тела, до вкуса его губ на моих.