Верну тебя: Любой ценой

Я замолчала. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как гудят серверы в углу. Я бросила ему вызов. Перед всей командой. Перед его топ-менеджерами. Я не просто защитила Артёма. Я показала, что знаю проект лучше, чем он думает. Что я на шаг впереди.

Марк смотрел на меня. Долго. Не моргая. Его лицо было непроницаемым, как маска из полированной стали. Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен всем в этом зале.

Наконец, он медленно кивнул. И на его губах появилась тень улыбки. Но это была не та хищная усмешка, которую я так ненавидела. В ней было что-то другое. Уважение? Удивление?

– Что ж, – произнёс он, наконец, нарушая тишину. – Вот это уже похоже на разговор. Именно этого я и ждал. Не слепого исполнения, а инициативы. Браво, Карина Андреевна. Вы защитили свой проект. И своего инженера. Совещание окончено. Все свободны. Богатырёва, вас я попрошу остаться.

Последняя фраза прозвучала как удар хлыста. Команда, не веря своему счастью, начала быстро и бесшумно собираться, стараясь не смотреть ни на меня, ни на Марка. Артём подошёл ко мне, пока остальные выходили.

– Спасибо, – прошептал он. Его лицо всё ещё было бледным, но в глазах светилась благодарность. – Ты меня спасла.

– Ты бы и сам справился, – так же тихо ответила я, ободряюще коснувшись его руки. – Просто он…

– Я понимаю. Будь осторожна с ним, Рина.

Он вышел последним. Дверь закрылась, и мы остались одни в этом огромном стеклянном зале, парящем над городом. Вдвоём. Как тогда, в его кабинете. Только теперь поле боя было другим. И я только что выиграла первую битву.

Или мне только так казалось.

– Дерзко, – сказал он, поднимаясь со своего места. Он не спеша обошёл стол и остановился передо мной. Слишком близко. – Очень дерзко, Богатырёва. Я почти поверил в твой праведный гнев.

– Это не было игрой, – отрезала я, заставляя себя не отступать. – Вы унижали моего сотрудника и ставили под сомнение мою работу. Я была обязана отреагировать.

– «Вы»? – он усмехнулся, склонив голову набок. Его глаза потемнели, в них заплясали опасные искры. – Ещё вчера в театре ты называла меня на «ты». Что изменилось? Решила снова возвести стену? Не трудись, Рина. Я перелезу через любую твою стену. Или просто снесу её к чёрту.

Он сделал ещё один шаг. Теперь нас разделяли жалкие сантиметры. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, и этот проклятый запах сандала, который сводил меня с ума. Мои ладони вспотели.

– Не подходите ко мне, – прошипела я.

– Почему? Боишься? – его голос стал ниже, интимнее. Он протянул руку и коснулся пряди волос, выбившейся из моей причёски. Его пальцы были горячими. Они скользнули по моей щеке, посылая разряды тока по всему телу. – Боишься, что твоё тело снова тебя предаст? Как вчера, когда я коснулся твоей спины? Ты ведь вздрогнула. Я почувствовал. А как ты оттолкнула своего инженера? Я видел. Твоё тело помнит, кто его хозяин, даже если голова упрямится.

Я резко отшатнулась, сбрасывая его руку.

– Не смей меня трогать! Я здесь, чтобы работать, а не для того, чтобы вы упивались своей властью и играли в свои садистские игры!

– А кто сказал, что одно мешает другому? – он снова сократил дистанцию, но на этот раз не коснулся меня. Он просто стоял, нависая, лишая меня воздуха. – Ты думала, я позволю кому-то другому крутиться возле тебя? Каждому, кто посмотрит на тебя, заплатит за это. Твой инженер легко отделался. Он просто потерял лицо. Другим повезёт меньше.

– Ты чудовище.

– Я твой муж, – отрезал он.

– Бывший! – напомнила я.

– Бывших не бывает, Рина. Запомни это.

– Это всего лишь твои закидоны, Богатырёв. Ты бесишься, что мне плевать на тебя. Ну так задохнись от ревности, мне правда плевать на тебя! МНЕ. ВСЁ. РАВНО… – договорить не дал. Заткнул. Просто взял и поцеловал меня.

Жёстко, властно, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. Это не был нежный поцелуй. Это был шторм. Ураган. Утверждение прав. Его рука легла мне на затылок, пальцы впились в волосы, не давая отстраниться, а вторая обхватила талию, прижимая меня к его твёрдому, как камень, телу. Я замерла на секунду от шока, а потом укусила его. Он взрыкнул, но не отстранился и я… Я принялась кусать его, царапала ногтями его плечи сквозь дорогую ткань пиджака, пытаясь причинить ему хоть толику той боли, что он причинял мне. Но он лишь рычал в ответ, прижимая меня ещё сильнее, сминая, покоряя, заставляя моё тело плавиться и отвечать на его дикий напор. Мои руки, которые упирались ему в грудь, вдруг ослабли и сами собой легли ему на плечи, пальцы вцепились в него, словно я боялась упасть. Он чуть отстранился, чтобы прохрипеть мне в губы:

– Вот так, Рина… Ненавидь меня. Бей меня. Но не смей врать, что ты ничего не чувствуешь.

Он оторвался от моих губ так же резко, как и набросился. Мы тяжело дышали, глядя друг другу в глаза. Мои губы горели, в голове шумело. Я чувствовала себя опустошённой и одновременно… до ужаса живой.

– Я тебя ненавижу, – прошептала я. И это была правда. Но это была лишь половина правды. И он это знал.

– От ненависти до любви всего один шаг, Рина, – криво усмехнулся он, возвращаясь к своему креслу. Он снова стал холодным, отстранённым боссом. Словно и не было этого взрыва страсти посреди конференц-зала. – А теперь к делу. Твоя защита была блестящей. Но слова – это просто слова. Я хочу видеть цифры. Полный перерасчёт аэродинамики с учётом новой технологии. Детальный план по внедрению системы маятников. И новый отчёт по георадару. Всё это должно быть у меня на столе. Завтра. К девяти утра.

Я замерла. Это было невозможно. Такой объём работы требовал минимум недели. Даже если вся команда будет работать без сна.

– Это нереально, – выдохнула я.

– Для кого-то, может, и нереально, – он посмотрел на меня своим стальным взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. – Но ты же у нас не кто-то. Ты – Карина Богатырёва. Ты только что это доказала. Так что докажи ещё раз. Или ты хочешь, чтобы я передал эту задачу твоему… протеже? Уверен, Лазарев будет рад возможности реабилитироваться.

Шантаж. Снова. Только теперь он шантажировал меня не деньгами, а моей профессиональной гордостью. И судьбой Артёма.

Он знал, что я не откажусь.

– Будет сделано, – процедила я сквозь зубы.

– Не сомневался, – он кивнул. – Можешь приступать. Мой кабинет в твоём полном распоряжении. Здесь есть всё необходимое: компьютеры, связь, кофемашина. Будешь работать здесь. Под моим присмотром. Я хочу лично контролировать процесс.

Он откинулся в кресле, взял в руки планшет и посмотрел на меня поверх него. В его глазах плясали дьяволята.

– Ночь будет длинной, Карина. Очень длинной. Надеюсь, ты никуда не торопишься?

– Будь ты проклят, Богатырёв!

– Твоими молитвами, Богатырёва!

ГЛАВА 9

КАРИНА

«Я ненавижу тебя, Марк Богатырёв. Но, боже, как же я люблю то, что мы создаём вместе».

Эта мысль была еретической. Предательской. Она вспыхнула в моём сознании, как неоновая вывеска в тёмном переулке, и я тут же попыталась её потушить, загнать поглубже, но было поздно. Она уже отравила кровь тихим, запретным восторгом.

Уже перевалило за полночь. Огромный офис «Империума» погрузился в тишину и полумрак, превратившись в безлюдное царство стекла, металла и спящих компьютеров. Лишь в макетной мастерской, похожей на лабораторию безумного гения, горел свет. И в центре этого светового острова, склонившись над нашим миром в миниатюре, стояла я. И я была счастлива. И ненавидела себя за это.

«Атлант».

Он возвышался на огромном столе, пронзая своим миниатюрным шпилем кондиционированный воздух. Он был почти готов. Десятки крошечных этажей из прозрачного плексигласа, ажурное переплетение стальных нитей-ферм, зеркальная гладь фасада, в которой отражался свет моей настольной лампы. Это была не просто модель. Это была материализовавшаяся мечта. Моя мечта. Та, которую я похоронила четыре года назад, решив, что она умерла вместе с моей любовью.

Но Марк, чёрт бы его побрал, оказался некромантом. Он воскресил её. Он дал ей всё: неограниченный бюджет, лучших инженеров, полную свободу. Он швырнул мне под ноги мою собственную душу и приказал творить. И я творила, подгоняемая его невозможным дедлайном, я не жила – я горела. Я не спала, питалась кофе и адреналином, и каждая минута этого ада была наполнена таким острым, почти болезненным вдохновением, какого я не испытывала никогда.

Я провела кончиком пальца по изгибу стеклянной крыши, выполненной в виде раскрывающихся крыльев. Моё самое дерзкое, самое безумное решение, от которого меня заставили отказаться в прошлой жизни. А он сказал: «Делай». И я сделала.

– Красиво. Похоже на застывшую в полёте птицу.

Его голос раздался из темноты за моей спиной. Тихо, без предупреждения. Я не слышала, как он вошёл. Он всегда двигался так – бесшумно, как большой хищник, появляясь именно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждёшь.

Я резко выпрямилась, моё сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Рука, лежавшая на макете, дёрнулась, словно я прикасалась к чему-то запретному. Я не обернулась. Я просто смотрела на отражение в зеркальном фасаде нашего творения. Он стоял в дверном проёме, высокий, тёмный силуэт на фоне тускло освещённого коридора. Пиджак был снят, галстук ослаблен, а рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, обнажая сильные запястья и дорогие часы.

– Вам нужно отдохнуть, Карина Андреевна, – продолжил он, медленно входя в мастерскую. Его шаги были неслышны, но я чувствовала, как с каждым его приближением воздух вокруг меня густеет, становится вязким, наэлектризованным. – Или вы решили поселиться в офисе? Могу распорядиться, чтобы вам привезли раскладушку. Хотя, боюсь, наш коллективный договор не предусматривает компенсацию за бессонные ночи, проведённые в объятиях с макетом.

Его обычный ядовитый сарказм. Но сегодня он почему-то не злил. Он звучал… устало. Я медленно обернулась, готовая к очередной атаке, к новому витку нашей войны. Но он не нападал. Он просто стоял и смотрел. Не на меня. На «Атлант». И в его взгляде, обычно таком холодном и властном, я впервые за долгое время увидела то, что когда-то нас и связало. Восхищение. Подлинное, неприкрытое восхищение творца, видящего перед собой шедевр.

– Я почти закончила с расчётами по шпилю, – сказала я сухо, стараясь вернуть наш разговор в профессиональное русло. – К утру всё будет у вас на столе, как вы и требовали.

– Я не сомневался, – он подошёл ближе, обходя стол с другой стороны. Теперь нас разделял лишь метр пространства и наш стеклянный ребёнок. – Я никогда не сомневался в твоём таланте, Рина. Даже когда ненавидел тебя так, что хотел сравнять этот город с землёй, лишь бы в нём не осталось ничего, что напоминало бы о тебе. Я всё равно знал, что ты – гений.

Этот переход на «ты», этот неожиданный комплимент, прозвучавший как признание, выбил у меня почву из-под ног. Я сглотнула, не зная, что ответить. Это была новая тактика. Опасная. Он не давил, не угрожал. Он обезоруживал.

– Спасибо, – выдавила я, чувствуя себя полной идиоткой.

Он усмехнулся, но на этот раз без издевки. Его взгляд скользнул с макета на мои руки, лежавшие на чертежах. На мои пальцы, испачканные графитом и клеем.

– Ты всегда была такой, – сказал он тихо, почти задумчиво. – Полностью растворялась в работе. Могла забыть поесть, поспать, забыть обо всём на свете, когда в голове рождался проект. Я мог часами сидеть в кресле и смотреть, как ты рисуешь. Ты закусывала губу и хмурила брови. Вот так.

Он протянул руку и легонько коснулся пальцем моего лба, разглаживая несуществующую морщинку между бровями. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но мою кожу будто обожгло. Я отшатнулась, как от удара. Сердце забилось в панике.

– Не трогай меня, – прошипела я.

Он не убрал руку. Он опустил её на макет, рядом с моей. Его длинные, сильные пальцы легли на миниатюрный стилобат. Так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его кожи.

– Почему? Боишься? – его голос стал ниже, бархатнее. Голос, которым он говорил со мной только в темноте нашей спальни. – Боишься, что я снова окажусь прав? Что твоё тело помнит меня лучше, чем ты сама?

– Я здесь, чтобы работать, – отрезала я, сжимая кулаки. – Если у вас нет вопросов по проекту, я бы попросила вас уйти.

– У меня есть вопросы, – он поднял на меня глаза, и в их стальной глубине заплясали опасные искры. – По проекту. Вот здесь, – он провёл пальцем по стеклянной крыше, – ты использовала вантовую систему креплений. Смело. Дорого. И очень красиво. Но как ты собираешься решать проблему с очисткой от снега? Угол наклона слишком мал, он будет скапливаться тоннами.

Он снова говорил о работе. И я, как дура, попалась. Желание защитить своё детище, доказать свою правоту было сильнее инстинкта самосохранения.

– Там будет вмонтирована система подогрева, – шагнула я ближе, наклоняясь над макетом. – Плюс, само стекло имеет особое гидрофобное покрытие. Снег будет просто соскальзывать. Вот, смотри…

Я ткнула пальцем в чертёж, лежавший рядом. И в этот момент он накрыл мою руку своей. Просто накрыл. Его ладонь была горячей и тяжёлой. Она полностью поглотила мою. Это не было случайным касанием. Это был осознанный, властный жест. Акт обладания.

Я замерла, в лёгких кончился воздух. Время остановилось. Единственное, что существовало в этот момент – это жар его ладони, обжигающий мою кожу, и гулкий стук моего сердца, отдававшийся в ушах. Я смотрела на наши руки, лежащие на чертежах нашего небоскрёба. Его – большая, сильная, смуглая. Моя – тонкая, бледная, испачканная в грифеле. И в этом простом жесте было столько интимности, столько прошлого, что у меня закружилась голова.

– Я помню, как ты объясняла мне эту идею, – прошептал он, его губы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. – В Милане. В том маленьком ресторанчике на набережной канала Навильо. Ты рисовала на салфетке и так яростно жестикулировала, что чуть не опрокинула на меня бокал с кьянти.

Милан. Он снова достал это оружие. Самое запретное. Самое болезненное. Воспоминания, которые я пыталась выжечь из памяти калёным железом, хлынули, сметая все мои защитные барьеры.

Я дёрнула руку, пытаясь вырваться, но его пальцы сжались, не отпуская. Он не держал меня силой. Он просто… удерживал. Не давая сбежать.

– Отпусти, – прошептала я. Голос сорвался.

– Не отпущу, – так же тихо ответил он. – Я уже отпустил тебя один раз, Рина. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Больше я её не повторю.

Он медленно поднял нашу сцепленную руку и поднёс к своим губам. Его взгляд не отрывался от моего. Он смотрел мне прямо в душу, и я видела в его глазах всё: и ярость, и боль, и тёмную, пугающую одержимость. Он легонько коснулся губами моих костяшек. Лёгкий, почти целомудренный поцелуй, от которого по моей руке, вверх, к самому сердцу, пробежал разряд тока. Мои колени подогнулись, и я была уверена, что упаду, если он сейчас отпустит меня.

Я молчала. Я не могла произнести ни слова. Мой мозг кричал: «Беги!», но тело отказывалось подчиняться. Оно было предателем. Оно плавилось от этого простого прикосновения. Оно помнило. Чёрт возьми, оно всё помнило.

– Ты помнишь, как пахнут ночи в Милане, Рина? – его шёпот был похож на шёлк, скользящий по обнажённой коже. – Они пахнут цветущими магнолиями, горячим асфальтом и эспрессо. И ещё… они пахнут тобой. Твоими волосами, когда ты выходишь из душа. Твоей кожей после любви…

Он свободной рукой коснулся моей шеи. Его пальцы были прохладными от металла часов и обжигающе горячими одновременно. Он провёл ими вверх, по чувствительной коже за ухом, зарываясь в мои волосы, заставляя меня чуть откинуть голову. А потом его большой палец медленно, мучительно медленно, прочертил линию вниз. По шее, по бьющейся жилке, к ложбинке между ключицами. Я затаила дыхание, чувствуя, как по всему телу разбегаются мурашки.

– Я хочу вернуть этот запах, – прохрипел он, его лицо было в миллиметре от моего. Я видела каждую ресницу, каждую тёмную точку в стальной радужке его глаз. – Я хочу снова дышать тобой, Рина. Я задыхаюсь без тебя.

Его губы почти коснулись моих. Я чувствовала их жар, их обещание. Я прикрыла глаза, готовая сдаться. Готовая утонуть. Потому что бороться больше не было сил. И желания.

Но в последнюю долю секунды, когда его дыхание уже смешалось с моим, в моей голове вспыхнул образ. Его лицо. Но не это, искажённое страстью и болью. А то, другое. Четыре года назад. Холодное, циничное, равнодушное. Его слова: «Это просто бизнес. Это ничего не значит».

Я резко отвернулась. Его губы мазнули по моей щеке. Поцелуй не состоялся.

– Нет, – выдохнула я, упираясь свободной рукой ему в грудь. Ткань рубашки была накрахмаленной и тёплой от его тела. Под моей ладонью бешено колотилось его сердце. Так же, как и моё. – Не надо.

Он замер. Его рука на моей шее напряглась, но он отпустил. Отстранился. Медленно, неохотно. Воздух между нами снова стал разреженным, но напряжение никуда не делось. Оно звенело, как натянутая струна.

Я тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Мой взгляд упал на моё запястье, всё ещё зажатое в его руке. И на тонкую серебряную нить, обвивавшую его. Браслет. Простой, почти незаметный. С крошечной подвеской в виде стилизованного крыла. Тот самый, который он подарил мне на нашу первую годовщину. Я никогда его не снимала. Даже в ту ночь, когда уходила. Я оставила кольцо, но браслет… браслет остался. Как шрам. Как напоминание.

Его взгляд проследил за моим. И я увидела, как его лицо изменилось. Нежность и страсть исчезли, сменившись чем-то тёмным, хищным. Триумфальным. Он провёл большим пальцем по подвеске-крылышку.

– Ты всё ещё носишь его, – это был не вопрос. Это была констатация факта. Приговор. – Ты так и не смогла его снять. Четыре года ты врала всем, и в первую очередь себе, что свободна. Но ты носила на руке мои оковы, Рина.

– Это просто украшение, – солгала я, мой голос прозвучал слабо и неубедительно.

– Нет, – отрезал он, его глаза потемнели. – Это – моё клеймо. Мой знак, что ты всё ещё моя. Ты всегда была моей. Просто на время потерялась.

Он отпустил мою руку. Я инстинктивно шагнула назад, потирая запястье, на котором огнём горел след от его пальцев.

– Этот небоскрёб, – он кивнул на макет, и его голос снова стал ровным и деловым, но в нём появились новые, пугающие нотки, – он ведь тоже наш. Общий. Как… ребёнок, которого у нас так и не случилось. Ты же не бросишь его, Рина?

Удар. Прямо под дых. Он сравнил мой проект, мою мечту, моё единственное детище с нерождённым ребёнком. С нашей общей болью, о которой мы никогда не говорили. Это было слишком. Слишком жестоко. Даже для него.

Я смотрела на него, и во мне не осталось ничего. Ни ярости, ни страсти, ни страха. Только звенящая пустота и одно-единственное, всепоглощающее желание.

Сбежать.

Не говоря ни слова, я развернулась и почти бегом бросилась к выходу из мастерской. Я не знала, куда бегу. Просто прочь. Прочь от него, от этого макета, от прошлого, которое вцепилось в меня мёртвой хваткой и не хотело отпускать.

Я выскочила в тёмный, гулкий коридор, на ходу нажимая кнопку вызова лифта. Я слышала его шаги за спиной. Неторопливые, уверенные. Он не бежал. Он не торопился. Он знал, что мне некуда деться. Что эта башня из стекла и бетона – его клетка. И я в ней заперта.

Двери лифта со вздохом разъехались, открывая спасительную кабину. Я шагнула внутрь, судорожно нажимая кнопку первого этажа. Двери начали закрываться. Медленно, мучительно медленно. Я видела, как сужается полоска света, как исчезает тёмный коридор. Я почти успела. Почти…

– Думала сбежать?

Его голос раздался прямо за моей спиной. Его рука проскользнула в закрывающийся проём, заставив створки с резким звуком разъехаться обратно. И он вошёл в кабину. В последнюю секунду. Двери за его спиной захлопнулись, отрезая нас от всего мира.

ГЛАВА 10

КАРИНА

– Бесполезно, Рина.

Его голос, низкий и лишённый всякой спешки, догнал меня у самых дверей лифта. Он не был громким, но прошил гулкую тишину пустого офисного коридора, как раскалённый прут, заставив меня впечатать палец в кнопку вызова с такой силой, что под слоем лака хрустнул ноготь. Плевать.

Бежать. Единственный инстинкт, который сейчас работал безотказно, заглушая все остальные. Бежать от запаха дерева, свежего клея и пыли в макетной мастерской. Бежать от призрачного света, льющегося из окон миниатюрного небоскрёба – нашего так и не рождённого ребёнка. Бежать от его шёпота, от жара его рук, от воспоминаний, которые он с хирургической точностью извлёк из самых глубин моей памяти и разложил перед нами, как улики на месте преступления. Как козыри в своей дьявольской игре.

Сердце колотилось о рёбра с бешеной силой раненой птицы, отдаваясь глухим, паническим стуком в ушах. Я снова и снова жала на холодный металлический кружок, словно это могло заставить спасительную кабину появиться быстрее, вырвать меня из этого вязкого, наэлектризованного воздуха. Пожалуйста, пожалуйста, быстрее…

Наконец, спасительный звон, и створки лифта из матовой стали начали плавно расходиться, открывая освещённое нутро. Секунда – и я буду в безопасности. В замкнутом пространстве, но одна. Одна!

Я шагнула внутрь, разворачиваясь, чтобы нажать кнопку подземной парковки, и в этот самый момент его тёмный силуэт возник в проёме. Его широкая ладонь легла на створку, не давая ей закрыться. Просто и властно. Без рывка, без агрессии. С той спокойной, непоколебимой уверенностью, с которой он делал абсолютно всё в своей жизни. Словно весь мир был обязан остановиться и подождать, пока он примет решение.

Он вошёл следом. Металлическая коробка лифта, до этого казавшаяся просторной, мгновенно сжалась до размеров карцера. Воздух стал плотным, тяжёлым, пропитанным его запахом – сандал, озон послегрозового воздуха и что-то ещё, неуловимо металлическое, как запах адреналина. Створки за нашими спинами беззвучно закрылись, отрезая нас от всего мира, заключая в персональный ад на несколько квадратных метров.

– Куда ты бежишь, Рина? – спросил он так же тихо, но теперь его голос вибрировал в замкнутом пространстве, проникая под кожу, заставляя дрожать каждую клетку. – От меня? Или от того, что до сих пор носишь на запястье этот чёртов браслет?

Я вжалась в противоположную стену, обтянутую холодным зеркальным пластиком, в котором мутно отражались наши тёмные, искажённые силуэты. Моё запястье, на котором пряталось под манжетой блузки тонкое серебряное крыло – его подарок на первую годовщину, – предательски запульсировало горячим стыдом.

– Я еду домой, Марк Вадимович, – ледяным тоном отчеканила я, упрямо глядя на светящиеся цифры над дверью. Использование отчества было жалкой попыткой возвести между нами стену. – Мой рабочий день, а точнее ночь, окончен. Задание будет выполнено в срок. Больше нас ничего не связывает.

– Ничего? – в его голосе прозвучал хриплый смешок, от которого у меня по спине пробежал холодок. Он сделал шаг ко мне. Один. Но этим шагом он поглотил всё оставшееся пространство, всю надежду на спасение. – Ты только что стояла, прижавшись ко мне, и дрожала, как осиновый лист, когда я говорил о Милане. Твои пальцы на макете были ледяными, но когда я накрыл их своей рукой, ты не отдёрнула её. Ты вздрогнула, но не отдёрнула. Это ты называешь «ничего»?

Я молчала, вцепившись пальцами в ремешок сумочки так, что побелели костяшки. Он был прав. Каждое его слово было безжалостной, убийственной правдой, и от этого становилось только хуже. Моё тело – главный предатель. Оно помнило всё. Оно откликалось на него, игнорируя приказы разума, который истошно вопил об опасности, о ловушке, о том, что нельзя поддаваться.

Лифт плавно тронулся вниз. П-1… П-2… Спасение было так близко.

И тут кабина резко дёрнулась и замерла. Свет моргнул и погас, сменившись тусклым, мертвенным сиянием аварийной лампочки, залившей всё вокруг тревожным оранжевым светом. Гудение механизма стихло. Наступила абсолютная, звенящая, удушающая тишина.

– Что… что ты сделал? – прошептала я, и мой голос сорвался, превратившись в жалкий писк. Паника, липкая и холодная, которую я так старательно сдерживала, начала подступать к горлу, грозя утопить.

– Дал нам немного времени, – он стоял так близко, что я видела, как в полумраке хищно блестят его глаза. – Без свидетелей. Без цифр на табло, отсчитывающих секунды до твоего очередного побега.

Я проследила за его взглядом. Его палец всё ещё лежал на красной кнопке экстренной остановки. Так просто. Словно он остановил фильм на паузу в самом напряжённом моменте. Поставил на паузу мою жизнь.

– Включи лифт, – потребовала я, отчаянно пытаясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и уверенно, а не как у напуганного кролика. – Немедленно.