Лед помнит нашу любовь

Она думала только о нём.

О том, каким он был на льду – резким, грубым, самоуверенным. И о том, каким он был сейчас – молчаливым, сосредоточенным, словно несущим на плечах что-то слишком тяжёлое.

Эдвард снова остановился.

Эмили увидела это сразу – его силуэт замер под фонарём. Свет падал сверху, делая его лицо резким, почти чужим. Он стоял у одной из могил, чуть наклонив голову. Его плечи опустились, будто напряжение, с которым он шёл, наконец нашло выход.

Эмили замедлилась и спряталась за невысокий памятник с потемневшей от времени плитой. Она не подходила слишком близко – сначала. Просто смотрела.

Дождь продолжал идти, но здесь, среди деревьев и камня, он звучал тише. Словно мир уважал это место и не смел шуметь.

Эдвард стоял неподвижно. Руки были в карманах куртки, пальцы сжаты. Он не говорил ничего. Не делал жестов. Просто смотрел вниз.

Эмили почувствовала странное, почти неловкое ощущение – будто она стала свидетелем чего-то слишком личного. Её первым порывом было уйти. Развернуться. Оставить его одного.

Но она осталась.

Медленно, шаг за шагом, она подошла ближе, стараясь держаться в тени. Когда между ними осталось всего несколько метров, она наконец смогла разглядеть надгробие, у которого он стоял.

Камень был светлым, аккуратным, без излишней вычурности. Имя было выбито чётко, словно за ним ухаживали.

Женское имя.

Фамилия – та же самая.

Роули.

Эмили сглотнула.

Она не знала, кто именно это был – мать, тетя, сестра. Но это уже не имело значения. Внутри всё сложилось в одну ясную, болезненную картину. Эдвард стоял не просто у могилы. Он стоял у части своей жизни.

Она сделала ещё один шаг, не заметив, как хрустнула под ногой ветка.

Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал громко.

Эдвард резко обернулся.

Их взгляды встретились.

На мгновение мир словно остановился. Дождь, ветер, холод – всё отступило. Эмили стояла, пойманная с поличным, не зная, бежать или извиняться, или просто исчезнуть.

Серые глаза Эдварда смотрели прямо на неё – без злости, без насмешки. В них было удивление. И что-то ещё. Что-то тёмное и уставшее.

– Ты… – начал он и замолчал.

Эмили почувствовала, как ладони снова вспотели, как сердце ударилось о ребра.

Она сделала шаг вперёд – теперь уже осознанно.

– Прости, – тихо сказала она. – Я… я не хотела. Я просто… увидела тебя.

Она замолчала, не зная, что добавить.

Эдвард посмотрел на неё, потом снова на могилу. Его челюсть напряглась.

– Давно ты здесь? – спросил он низко.

– Недолго, – ответила Эмили честно.

Она подошла чуть ближе, остановившись сбоку, не вторгаясь в его пространство. Теперь имя на камне было видно чётко. Дата. Слишком ранняя.

Эмили почувствовала, как в горле сжалось.

Она не сказала больше ни слова. И, впервые за весь вечер, тишина между ними была не враждебной. Она была тяжёлой, но настоящей.

Эдвард на мгновение задержал взгляд на её губах, будто проверяя, дышит ли она вообще. Дождь стекал по его лицу, по линии челюсти, капал с ресниц, но он не отводил глаз.

– Моей матери было тридцать восемь, – сказал он внезапно. – Красивая, умная. Все говорили, что у неё «потенциал». Забавное слово, да?

Он усмехнулся, но эта усмешка была пустой, как эхо.

– Она решила уйти именно тогда, когда я был ей нужен больше всего. Не авария. Не болезнь. Она выбрала.

Эмили почувствовала, как холод от камня за спиной пробирается сквозь одежду. Она не могла отступить. Не могла отвернуться. Всё внутри было натянуто, как струна.

– Сначала я думал, что это моя вина, – продолжил он. – Потом – что это просто слабость. А потом понял: людям всегда проще сбежать, чем остаться.

Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними не осталось воздуха.

Эмили уперлась ладонями в камень за спиной. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он должен был это слышать.

Эдвард поднял руку.

Коснулся её лица – медленно, почти осторожно, словно проверяя реальность происходящего. Его пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. Он провёл большим пальцем по её щеке, задержался у уголка губ.

Эмили вздрогнула, но не отстранилась.

– И вот ты здесь, – тихо сказал он. – Стоишь. Смотришь на меня так, будто видишь что-то большее, чем все остальные.

Его взгляд стал острым.

– Зачем ты пошла за мной, Эмили?

Он наклонился ближе. Его голос стал ниже.

– Чего ты хочешь?

Пауза растянулась. Дождь продолжал падать, но для Эмили мир сузился до его глаз, его дыхания, его руки у её лица.

– Денег? – спросил он, почти лениво.

– Сочувствия?

– Или тебе просто захотелось посмотреть, как ломаются такие, как я?

Он убрал руку с её щеки, но тут же поставил ладонь рядом с её головой, упираясь в камень. Она оказалась зажата между ним и холодной статуей.

– Может, тебе нужен поцелуй, – сказал он насмешливо, но в голосе проскальзывало что-то тёмное. – Или автограф от «ледяного короля»?

Он склонил голову набок, изучая её реакцию.

– Или ты думаешь, что можешь что-то доказать? Себе? Мне?

Эмили наконец выдохнула. Голос дрожал, но она заставила себя смотреть ему прямо в глаза.

– Может секс?

– Я ничего от тебя не хочу, – сказала она. – И уж точно не этого.

Эдвард прищурился.

– Тогда зачем ты здесь?

– Потому что ты не тот, кем пытаешься казаться, – ответила она, сама удивляясь своей смелости. – И ты это знаешь.

Молчание между ними стало плотным, почти физическим.

Эдвард медленно отступил на шаг. Его рука опустилась. Взгляд изменился – стал холоднее, жёстче, будто он снова надел броню.

– Убирайся, Эмили, – сказал он тихо. – Пока тебе не стало жаль, что ты решила быть смелой.

Он отвернулся к могиле, снова становясь спиной к ней.

Эмили постояла ещё секунду. Сердце всё ещё билось бешено, ладони дрожали, но внутри было странное чувство – не страха.

Осознания.

Она увидела Эдварда настоящего. И это было куда опаснее, чем его грубость или холод.

Она развернулась и пошла прочь, стараясь не оглядываться.

А Эдвард остался у могилы – с дождём, тишиной и словами, которые так и не смогли быть сказаны вслух.

Глава 5

Дверь дома закрылась за Эмили с глухим щелчком. Внутри было тепло и слишком светло – резкий контраст после холодного дождя и темноты. С её одежды капала вода, кроссовки оставляли мокрые следы на полу прихожей. Она не успела сделать и двух шагов, как из кухни раздался резкий голос.

– Ты вообще понимаешь, который час?!

Мать стояла у стола, скрестив руки на груди. На ней был строгий домашний костюм, волосы аккуратно убраны, лицо напряжено. Она смотрела на Эмили так, будто та совершила не просто опоздание, а предательство.

– Ты должна была быть дома час назад, – продолжила она, не давая Эмили ответить. – Я тебе звонила. Где ты была?

Эмили медленно сняла капюшон. Мокрые пряди прилипли к щекам, плечо ныло, голова гудела. Она была слишком уставшей для объяснений.

– На тренировке, – глухо сказала она. – Потом шла домой.

– Врёшь, – резко ответила мать. – Тренировки заканчиваются раньше. Ты думаешь, я не знаю расписание?

Эмили сжала лямку сумки.

– Я задержалась.

– Ты всегда «задерживаешься», – мать повысила голос. – Потому что тебе плевать на правила. Плевать на дисциплину. Плевать на всё, чему я тебя учу.

Эмили почувствовала, как внутри снова поднимается злость – горячая, неконтролируемая.

– А может, тебе просто плевать на меня? – вырвалось у неё.

Мать сделала шаг вперёд.

– Не смей со мной так разговаривать.

– А как мне с тобой говорить?! – Эмили сорвалась. – Ты слышишь только себя! Ты никогда не спрашиваешь, как мне. Что со мной. Тебе важны только тренировки, лёд, результаты!

– Потому что это твоё будущее! – крикнула мать. – Я делаю это ради тебя!

Эмили горько усмехнулась.

– Нет. Ты делаешь это ради себя.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и острые.

– Ты понятия не имеешь, чем я пожертвовала, – сказала мать, сжав губы. – После смерти отца—

– Не смей, – перебила Эмили, голос дрожал. – Не смей прикрываться им.

Мать замерла.

Эмили чувствовала, что зашла слишком далеко, но остановиться уже не могла. Вся боль, страх, унижение за сегодняшний день прорвались наружу.

– Знаешь что? – сказала она сквозь слезы и злость. – Иногда мне кажется, что лучше бы умерла ты, а не он.

Тишина рухнула резко, как удар.

Мать побледнела.

В следующую секунду раздался звонкий хлопок.

Пощёчина.

Голова Эмили дёрнулась в сторону, щёку обожгло. На мгновение всё поплыло. Она почувствовала вкус металла во рту и резко вдохнула, не веря в произошедшее.

Мать тяжело дышала, рука всё ещё была поднята.

– Никогда, – тихо сказала она. – Никогда больше не говори такое.

Эмили смотрела на нее широко раскрытыми глазами. В них не было крика – только шок и пустота.

Не сказав ни слова, она развернулась и побежала вверх по лестнице. Шаги гулко отдавались в доме. Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

Колени подкосились, и она медленно сползла на пол.

Тишина в комнате была оглушающей.

Эмили прижала ладонь к пылающей щеке и закрыла глаза, пытаясь не расплакаться вслух. В этот момент ей казалось, что весь мир – лёд, дом, слова взрослых – давит на неё сразу.

И спрятаться было негде.

Эмили долго сидела на полу, прижавшись спиной к двери. Дом по ту сторону был непривычно тихим – ни шагов, ни голоса матери. Только далекий гул города за окном и собственное дыхание, сбивчивое, рваное, словно после падения на лёд.

Она медленно поднялась, будто тело стало тяжелее вдвое. Сняла мокрую толстовку, небрежно бросила её на стул. Щека всё ещё горела, кожа пульсировала, но Эмили почти не обращала на это внимания. Боль была где-то глубже.

Она подошла к комоду и выдвинула нижний ящик. Там, под старыми тетрадями и аккуратно сложенными лентами с соревнований, лежала фотография. Немного потрёпанная по краям, выцветшая, но всё ещё живая.

Эмили взяла её дрожащими пальцами.

Горы.

Высокие, величественные, залитые солнечным светом. Синее небо, чистое, без единого облака. И они вдвоем – она и отец. Совсем маленькая Эмили, в огромной куртке и смешной вязаной шапке, которая сползла ей на глаза. Она смеётся, прижимаясь к его боку, а он держит её одной рукой, уверенно, спокойно, словно весь мир был под контролем, пока она рядом.

Отец улыбается на фото. Не широко, а так, как улыбаются только по-настоящему спокойные люди. Его глаза смотрят не в камеру – на неё. Всегда на нее.

Эмили опустилась на кровать, сжимая фотографию обеими руками. Грудь сжало так сильно, что стало трудно дышать. Слёзы выступили мгновенно, без предупреждения, потекли по щекам, капая на снимок.

– Пап… – прошептала она, и голос сорвался.

Она прижала фотографию к груди, словно это могло вернуть тепло его рук, его запах, его присутствие. Словно бумага могла заменить человека.

Воспоминания накрыли её волной.

Как он учил её стоять на коньках, держась за бортик, смеясь, когда она падала.

Как приносил горячий шоколад после тренировок, даже если сам мерз.

Как говорил: «Не бойся падать, Эм. Бояться нужно только не вставать».

Эмили сжала зубы, чтобы не разрыдаться слишком громко, но не смогла. Рыдания вырвались наружу, сотрясая всё тело. Она согнулась, прижимая колени к груди, фотографию – к сердцу, будто боялась потерять и её тоже.

– Почему ты ушёл… – сквозь слёзы прошептала она. – Почему не ты остался?

Эти слова были страшными, неправильными, но они жили в ней давно. Она ненавидела себя за них, но в такие моменты они возвращались, острые и беспощадные.

Без него дом стал холодным.

Без него лёд стал жестче.

Без него каждый день превратился в бесконечное доказательство того, что она должна быть сильной. Всегда. Даже когда не может.

Эмили вытерла лицо рукавом и снова посмотрела на фотографию. На секунду ей показалось, что отец вот-вот заговорит. Скажет что-то простое. Успокоит. Скажет, что она справится.

– Я стараюсь, – прошептала она, словно он мог услышать. – Честно. Я правда стараюсь.

Слёзы капали на изображение гор, и она поспешно вытерла их пальцами, боясь испортить снимок.

– Мне так тяжело без тебя…

Она легла на бок, прижимая фотографию к щеке. Бумага была холодной, но это было лучше, чем пустота. Лучше, чем тишина по ту сторону двери. Лучше, чем голос матери, который она всё ещё слышала в голове.

За окном дождь постепенно стихал. Капли редели, оставляя после себя лишь редкие удары по стеклу. Ночь опускалась на город медленно, осторожно.

Эмили лежала, глядя в темноту, и плакала – тихо, выматывающе, пока слезы не закончились сами собой. Пока внутри не осталось только тупое, тяжёлое спокойствие.

Фотография всё ещё была у её сердца.

И где-то глубоко внутри, под болью и усталостью, жила тонкая, упрямая мысль:

если она всё ещё чувствует – значит, она ещё жива.

А значит… она ещё может встать.

Глава 6

Дом Эдварда встретил его тишиной, в которой было слишком много пространства и слишком мало жизни. Огромный холл утопал в холодном свете – мраморный пол, высокие потолки, стеклянные поверхности, отражающие фигуру хозяина, словно чужого человека. Здесь всё было дорогим, выверенным, идеальным. И абсолютно пустым.

Эдвард захлопнул за собой дверь чуть сильнее, чем нужно. Эхо прокатилось по дому и тут же затихло, словно даже стены не хотели запоминать этот звук. Он снял мокрую куртку, бросил её на спинку дизайнерского кресла и сделал шаг вперёд.

– Значит, ты всё-таки соизволил вернуться.

Голос отца раздался со стороны гостиной. Ровный, холодный, без намека на приветствие.

Эдвард замер на секунду, затем медленно выдохнул и пошёл дальше.

Отец стоял у панорамного окна, спиной к нему. В руках – бокал с виски. Костюм сидел идеально, как всегда. Ни одной лишней складки. Ни одной лишней эмоции.

– Тренер звонил, – продолжил он, не оборачиваясь. – Сказал, что сегодня ты был жалок.

Эдвард сжал челюсть.

– Я нормально отыграл, – ответил он глухо.

Отец усмехнулся и наконец повернулся.

– Нормально? – переспросил он. – Ты считаешь «нормальным» терять шайбу, запаздывать с пасами и позволять каким-то щенкам выглядеть лучше тебя?

Он сделал шаг вперёд.

– Ты – Роули. Тебе нельзя играть «нормально».

Эдвард бросил сумку на пол.

– Это была тренировка, – сказал он жёстче. – Не матч.

– Для тебя каждая тренировка – экзамен, – резко ответил отец. – Или ты уже забыл, сколько денег и связей вложено в твою карьеру?

Он сделал глоток виски.

– Тренер сказал, что ты был рассеян. Что ты не слушал. Что выглядел так, будто тебе плевать.

– Может, потому что мне и правда плевать, – вырвалось у Эдварда.

Тишина ударила сильнее крика.

Отец медленно опустил бокал на стол.

– Повтори, – сказал он тихо.

Эдвард выдержал взгляд.

– Я сказал, что мне плевать.

Лицо отца потемнело.

– Ты неблагодарный, – процедил он. – Я дал тебе всё. Дом. Имя. Возможности. А ты позволяешь себе такое поведение?

– Ты дал мне график, – резко ответил Эдвард. – И ожидания. Ничего больше.

– Ты живёшь в доме, о котором другие могут только мечтать!

– Это не дом, – перебил Эдвард. – Это музей.

Он развёл руки.

– Здесь даже дышать страшно, чтобы что-нибудь не испортить.

Отец подошел ближе. Теперь они стояли почти вплотную.

– Ты думаешь, мне было легко? – спросил он. – Думаешь, мне не приходилось жертвовать?

– Ты жертвовал мной, – сказал Эдвард. – Всегда.

Глаза отца сузились.

– Следи за языком.

– Или что? – Эдвард усмехнулся. – Ты вычеркнешь меня? Перестанешь финансировать? Лишишь фамилии?

Он наклонился вперёд.

– Я для тебя не сын. Я проект.

Отец резко поднял руку, но остановился. Его голос стал ледяным.

– Если ты продолжишь в том же духе, ты не доживешь до профессиональной лиги. Я не позволю тебе позорить имя Роули.

Эдвард рассмеялся – коротко, пусто.

– Позорить? – переспросил он. – Ты правда думаешь, что проблема во мне?

Он развернулся и направился к лестнице.

– Завтра у тебя дополнительная тренировка, – бросил отец ему вслед. – И если я ещё раз услышу подобные жалобы —

Эдвард остановился на середине лестницы.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал он, не оборачиваясь. – Ты всё ещё думаешь, что страх делает людей сильнее.

Он поднялся на следующую ступень.

– А он просто делает их пустыми.

Эдвард ушёл наверх, оставив отца одного в огромной гостиной. Тот стоял неподвижно, глядя в окно, где город жил своей жизнью – без правил, без ожиданий, без фамилии Роули.

А наверху, в комнате, Эдвард закрыл дверь и медленно сполз по ней на пол, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Дом был роскошным.

Но в нём не было ни тепла, ни тишины, ни места, где можно было просто быть собой.

Комната встретила Эдварда полумраком и ровным, почти стерильным порядком. Здесь всё было таким же, как всегда: идеально заправленная кровать, тёмные шторы, массивный стол из темного дерева, на котором не было ни одной лишней вещи. Даже воздух казался выверенным – прохладным, спокойным, без намека на хаос.

Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Несколько секунд просто стоял, глядя в пустоту, пытаясь выровнять дыхание. Разговор с отцом всё ещё гудел в голове, как назойливый шум, от которого невозможно избавиться. Каждое слово, каждый упрек будто впечатывался в стены.

Эдвард медленно прошёл вперёд и остановился у стены напротив кровати.

Там висели фотографии.

Они занимали почти всю поверхность – аккуратно размещённые, в одинаковых рамках. Его мать. В разные годы. В разных местах. На одних она смеялась, запрокинув голову, на других смотрела в камеру спокойно и уверенно, словно знала о себе что-то, чего не знал никто вокруг.

Он подошёл ближе.

На одной фотографии она была совсем молодой – светлые волосы собраны небрежно, глаза живые, упрямые. На другой – старше, с усталой улыбкой, которая выглядела так, будто держалась из последних сил. И всё равно – красивая. Всегда.

Эдвард смотрел на них молча. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри что-то медленно, болезненно сжималось.

– Ты могла остаться… – тихо произнёс он, не осознавая, что говорит вслух.

Его пальцы скользнули по краю одной из рамок. Холодное стекло. Настоящее. В отличие от воспоминаний.

Он помнил её запах – слишком отчётливо. Табак, сладкие духи, что-то горькое. Помнил, как она обещала прийти на его первый важный матч. Как улыбалась и говорила, что обязательно будет. А потом он стоял на льду, искал её глазами среди трибун – и не находил.

Эдвард сжал челюсть.

– Ты выбрала не меня, – сказал он уже жёстче. – Ты выбрала уйти.

Он отвернулся от стены и прошёл к кровати, тяжело опустился на край. Комната снова погрузилась в тишину. Только далекий шум города за окном напоминал, что жизнь продолжается – где-то там, не здесь.

И именно в этот момент, совершенно некстати, в его голове всплыли другие глаза.

Тёмные. Внимательные. Чужие.

Эмили.

Он нахмурился, будто само её имя было раздражителем. Попытался сосредоточиться на чём угодно другом – на тренировке, на отце, на матери. Но вместо этого перед ним снова возникло её лицо, освещенное редким светом кладбищенского фонаря. Влажные ресницы. Напряженные губы. То, как она смотрела на него – не с восхищением, не со страхом, а так, словно пыталась понять.

Его раздражало это больше всего.

Эдвард резко встал и прошёлся по комнате. Сделал несколько шагов, потом ещё. Снял часы, бросил их на стол. Провёл рукой по волосам.

– Чёрт, – пробормотал он.

Её запах всё ещё был с ним. Он осознал это внезапно и от этого разозлился ещё сильнее. Лёгкий, почти незаметный – что-то свежее, холодное, смешанное с дождём и льдом. Он чувствовал его на своей куртке, на руках, будто она оставила след, не прикасаясь.

Это было неправильно.

Она была никем. Просто девчонка с катка. Слишком упрямая. Слишком живая. Слишком настоящая.

Эдвард остановился у окна и уставился на ночной город. Огни машин, стеклянные башни, бесконечное движение. Здесь, с высоты, всё казалось простым и понятным. Люди внизу были точками. Эмоции – шумом.

– Забудь, – сказал он себе вслух. – Она ничего не значит.

Он повторил это ещё раз, будто убеждая не разум, а что-то более глубокое, упрямое.

– Ничего.

Но образ не уходил.

Он вспомнил, как она стояла у могилы – напряженная, но не отступившая. Как не отвела взгляд, когда он пытался её сломать словами. Как сказала, что он не тот, кем притворяется.

Эдвард стиснул кулаки.

– Ты не знаешь меня, – прошептал он в пустоту.

Он вернулся к стене с фотографиями матери. Снова посмотрел на её лицо, на её улыбку, такую далёкую и недосягаемую.

– Не знаешь… – повторил он, уже тише.

Между этими двумя образами – матерью, которая ушла, и девушкой, которая почему-то осталась в его мыслях, – пролегала странная, болезненная связь. И это пугало.

Эдвард отвернулся от стены и выключил свет.

Комната погрузилась во тьму.

Он лёг на кровать, уставившись в потолок, и закрыл глаза, заставляя себя думать о завтрашней тренировке, о скорости, о шайбе, о льде. О чём угодно, лишь бы не о ней.

Но где-то глубоко внутри он уже знал:

мысли об Эмили не исчезнут так просто.

Как не исчезла боль.

Как не исчезла пустота.