Лед помнит нашу любовь

– Ты неблагодарна, – сказала мать. – Твой отец гордился бы тем, что ты идешь к цели.

– Не смей говорить о папе, – резко сказала Эмили.

Её грудь сжалась, дыхание стало рваным. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить.

– Зря папа умер, – выкрикнула она. – Он бы увидел, какая ты никчемная мать.

Тишина обрушилась мгновенно.

Мать побледнела. На секунду её лицо утратило привычную жёсткость, словно кто-то сорвал маску. Губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – сказала она глухо.

– Нет, понимаю, – голос Эмили был хриплым. – Папа видел во мне человека. А ты – только спортсменку. Только лёд и медали.

Мать сделала шаг вперёд.

– Я делаю это ради тебя, – сказала она тише, но от этого не мягче. – Чтобы ты не стала никем.

– Я уже чувствую себя никем рядом с тобой, – ответила Эмили.

Она схватила рюкзак со спинки стула и направилась к выходу.

– Вернись и доешь, – сказала мать ей в спину.

– Я не голодна, – бросила Эмили.

– Эмили.

– Отстань!

Дверь в коридор захлопнулась с громким стуком. Эмили остановилась на секунду, прислонившись к стене. Глаза жгло, горло сдавило, но она не заплакала. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла дальше, к выходу из квартиры.

На кухне мать осталась одна. Кофе остывал в кружке, овсянка так и осталась нетронутой. Она медленно опустилась на стул и закрыла глаза, впервые за утро позволив себе не быть сильной.

А Эмили уже спускалась по лестнице, чувствуя, как каждое сказанное слово навсегда изменило что-то между ними.

Школьный коридор гудел, как улей. Шкафчики хлопали, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил, перекрикивая звонок, который уже отзвенел, но его, как обычно, проигнорировали. Эмили шла рядом с Лили, сжимая в руках стопку листовок – расписание тренировок, школьные объявления, какие-то бланки, которые ей всучили у входа. Бумага была холодной и шершавой, пальцы всё ещё слегка дрожали после утренней сцены дома.

– Я больше не могу, – резко сказала Эмили, не глядя на подругу. – Серьёзно, Лил. Она меня просто достала.

– Что опять? – спросила Лили, подстраиваясь под её шаг.

– Всё, – Эмили выдохнула. – Абсолютно всё. Она меня не слышит. Вообще. Я говорю одно, она слышит другое. Или не слышит ничего, кроме своих ожиданий.

Лили кивнула, заправляя волосы за ухо.

– Она снова про тренировки?

– Конечно, – Эмили усмехнулась без радости. – «Больше льда, больше боли, меньше чувств». Как будто я не человек, а проект, который должен оправдать вложения.

– Эм… – Лили замялась. – Я понимаю, что это бесит. Правда. Но, может, она просто волнуется?

Эмили резко остановилась, развернулась к ней.

– Волнуется? – переспросила она. – Это не волнение, Лили. Это контроль. Постоянный. Она даже не спросила, как я. Ни разу.

– Но она же осталась одна после… – Лили осеклась.

– После смерти папы? – жёстко договорила Эмили. – Да. И знаешь что? Мне тоже было не легче. Только почему-то я должна быть сильной, а она – железной.

Они снова пошли. Эмили смотрела прямо перед собой, не разбирая лиц.

– Я устала доказывать, – продолжила она. – Я устала быть «недостаточно». Недостаточно быстрой. Недостаточно жёсткой. Недостаточно благодарной.

– Ты не недостаточная, – тихо сказала Лили. – Ты просто… в ловушке.

– Вот именно, – Эмили кивнула. – И самое страшное – я не знаю, как из неё выйти.

Она машинально сильнее прижала листовки к груди и сделала шаг вперёд, не заметив, как из бокового коридора кто-то вышел ей наперерез.

Столкновение произошло внезапно.

Эмили почувствовала, как её плечо резко дернуло в сторону, листовки вырвались из рук и разлетелись по полу, будто белые птицы. Нога соскользнула, равновесие исчезло, и мир на секунду перевернулся.

Она не успела вскрикнуть.

Чьи-то руки крепко обхватили её – одна под спиной, другая за талию. Движение было быстрым, уверенным, будто отработанным. Эмили почувствовала чужое тепло, резкий запах льда и металла, и её падение остановилось, так и не став падением.

Она подняла глаза.

Прямо над ней было лицо Эдварда.

Слишком близко. Так близко, что она видела мелкие капли воды на его ресницах, тонкую линию шрама у виска, ту самую серебряную серьгу, которая сейчас оказалась на уровне её глаз. Серые глаза смотрели на неё внимательно, сосредоточенно, без насмешки – впервые.

Несколько секунд они просто замерли.

Коридор вокруг будто отступил. Шум стал глухим, далёким. Эмили вдруг остро осознала, что лежит у него на руках, что её ладонь упирается в его грудь, что сердце бьется слишком быстро и слишком громко.

– Ты живая? – спросил Эдвард низким голосом.

Эмили моргнула.

– Я… да, – выдохнула она. – Кажется.

Он аккуратно поставил её на ноги, но руки убрал не сразу, будто проверяя, стоит ли она уверенно. Только убедившись, что она не падает, он отступил на шаг.

Лили стояла рядом с округленными глазами.

– Вау, – пробормотала она. – Это было… эффектно.

Эмили наконец опустила взгляд.

Пол был усеян листовками. Они лежали хаотично – под ногами, у стен, возле шкафчиков. Кто-то уже наступил на одну из них, оставив грязный след.

– Чёрт… – Эмили присела и начала поспешно собирать бумаги.

– Ты не смотрела, куда идёшь, – сказал Эдвард, но без резкости.

– Я была занята, – огрызнулась она, не поднимая головы.

Он тоже наклонился и поднял несколько листов.

– Это заметно.

– Спасибо, что поймал, – сказала Эмили сухо. – Но дальше я сама.

Эдвард протянул ей собранные листовки. Их пальцы на секунду соприкоснулись.

– В следующий раз смотри по сторонам, – сказал он.

– В следующий раз не выскакивай из ниоткуда, – парировала она.

Он усмехнулся – коротко, почти незаметно.

– Справедливо.

Эдвард выпрямился, бросил на неё быстрый взгляд и пошёл дальше по коридору, будто ничего особенного не произошло.

Эмили осталась стоять с листовками в руках, чувствуя, как щёки медленно нагреваются.

– Ты в порядке? – спросила Лили.

– Да, – ответила Эмили слишком быстро. – Просто… день такой.

Она посмотрела вслед Эдварду, который уже исчез за поворотом, и глубоко вдохнула.

Этот день явно не собирался её отпускать.

Они отошли подальше от места столкновения, свернув к ряду шкафчиков у окон. Шум коридора стал тише, свет ложился полосами на пол. Эмили всё ещё держала листовки, но мысли были явно не о них.

– Так, – Лили остановилась и повернулась к ней, прищурившись. – Давай по порядку. Это был он, да?

– Если ты про «ледяного короля» школы, – Эмили фыркнула, – то да.

– Эдвард Роули, – протянула Лили с театральным придыханием. – Человек-скандал, человек-хоккей, человек с вечным лицом «мне плевать на всё».

Эмили не сдержалась и усмехнулась.

– Он не такой уж… – она осеклась. – Ладно, он именно такой.

– Но! – Лили подняла палец. – Он держал тебя на руках.

– Не начинай, – Эмили закатила глаза, но уголки губ дрогнули.

– Эм, нет, я только начинаю, – Лили оживилась. – Ты видела своё лицо? Ты выглядела так, будто у тебя в голове зависла система.

– Я чуть не упала, Лили.

– И тебя поймал самый недосягаемый парень школы. Символично.

Эмили тихо рассмеялась, прикрывая лицо ладонью.

– Это было неловко. Он посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли вообще меня ловить.

– Но поймал же, – ухмыльнулась Лили. – Ледяной король оказался с рефлексами и совестью.

– Не уверена насчёт второго, – хмыкнула Эмили. – Но да… это было странно.

Она на секунду замолчала, затем добавила тише:

– И почему-то… не так ужасно, как должно было быть.

Лили хотела что-то ответить, но в этот момент перед ними возникла фигура, от которой у Эмили сразу сжались плечи.

К ним подошла Клэр.

Идеальная причёска, безупречный макияж, уверенная походка человека, который привык, что его замечают. Она остановилась слишком близко, скрестив руки на груди и смерив Эмили холодным взглядом.

– Смешно, – сказала она с ленивой усмешкой.

– Что именно? – спокойно спросила Лили.

– То, как некоторые думают, что одно удачное столкновение делает их кем-то, – Клэр посмотрела прямо на Эмили. – Ты ведь правда веришь, что у тебя есть будущее?

Эмили выпрямилась.

– А ты правда веришь, что тебя это касается?

– Меня – нет, – Клэр наклонила голову. – Но тебя – да. Ты же дура. Всё, что ты умеешь, – это стремиться. Бежать. Надеяться.

Она усмехнулась.

– Только знаешь, в итоге такие, как ты, ничего не добиваются.

Лили сделала шаг вперёд.

– Эй, остынь.

– Не вмешивайся, – резко бросила Клэр и снова посмотрела на Эмили. – Твой отец, видимо, знал это. Поэтому и умер. Чтобы не видеть этого позора.

Слова повисли в воздухе, как удар.

Коридор вдруг стал слишком тихим. Эмили почувствовала, как внутри всё обрывается, будто кто-то резко выдернул опору. Пальцы побелели, сжимая листовки.

Лили резко развернулась к Клэр.

– Ты вообще слышишь, что несёшь?!

– Я говорю правду, – пожала плечами Клэр. – Она слишком слаба для своей мечты. Всегда была.

Эмили медленно подняла взгляд. Голос её был тихим, но ровным.

– Уйди.

– Или что? – усмехнулась Клэр.

– Или ты сейчас узнаешь, как выглядит человек, которому больше нечего терять.

Клэр на секунду замерла, затем фыркнула.

– Как скажешь. Удачи на льду, пустышка.

Она развернулась и ушла, оставив после себя тяжёлую тишину.

Эмили стояла, не двигаясь. Лили осторожно коснулась её руки.

– Эм…

– Я в порядке, – сказала Эмили, хотя голос едва заметно дрогнул. – Правда.

Но в глубине её глаз что-то изменилось.

И это было уже не просто болью.

Глава 3

Каток был почти пустым. Вечерний свет ламп падал на лёд ровными холодными полосами, делая поверхность зеркальной и беспощадной – такой, на которой невозможно скрыть ни одну ошибку. Эмили вышла на лед медленно, будто проверяя его настроение, и остановилась у борта. Она опустила руки, глубоко вдохнула, задержала дыхание и выдохнула через сжатые зубы.

Слова Клэр всё ещё звенели в голове.

Слова матери.

Слова тренера.

Каждое – как гвоздь, вбитый в одно и то же место.

– Начинаем, – раздался голос Рейнольдса.

Он стоял у борта, с планшетом в руках, даже не глядя на неё. Его присутствие ощущалось сильнее, чем холод льда.

Эмили оттолкнулась и поехала по кругу. Сначала разминка: шаги, дуги, перекаты. Тело было напряжено, мышцы забиты, но она не позволяла себе замедляться. Коньки резали лёд резкими линиями, дыхание становилось глубже, тяжелее.

– Быстрее, – бросил тренер. – Ты опять экономишь себя.

Она ускорилась.

Первый прыжок – двойной тулуп – вышел неровным. Приземление смазалось, корпус повело в сторону.

– Соберись! – рявкнул Рейнольдс. – Ты прыгаешь, как будто заранее ждёшь падения!

Эмили сжала зубы и поехала дальше.

Следующим был тройной сальхов. Заход – слишком осторожный. В воздухе не хватило скорости, и приземление снова получилось грязным – лишний шаг, потеря баланса.

– Это что было?! – тренер резко хлопнул ладонью по борту. – Ты хочешь на Олимпиаду или на школьный показ?

– Я могу, – выдохнула Эмили.

– Ты должна, – отрезал он. – А сейчас ты просто тратишь моё время.

Она развернулась и поехала обратно на стартовую точку. В груди поднималась злость – горячая, давящая, такая, от которой дрожат руки. Она чувствовала, как напряжение скапливается в каждом мышечном волокне, как мысли становятся резкими, обрывистыми.

Никто.

Пустышка.

Слаба.

– Давай аксель, – сказал Рейнольдс холодно. – И не позорься.

Эмили остановилась. Лед под коньками был неподвижен. В зале повисла тишина.

Она знала, что тройной аксель – риск. А четверной – почти безумие. Она работала над ним месяцами, но ни разу не делала чисто на тренировке. Никогда. Слишком много мыслей, слишком много страха.

Но сейчас страха не было.

Была только злость.

Эмили отъехала назад, выровнялась. Плечи опустились, дыхание стало ровным. В голове – пусто. Ни матери. Ни Клэр. Ни слов. Только лёд и точка перед глазами.

Разбег.

Она ускорялась с каждым шагом, чувствуя, как скорость входит в тело, как коньки цепляются за поверхность. Заход был резким, почти агрессивным. Толчок – сильный, до боли в ноге.

Взлёт.

Мир на мгновение исчез. Только вращение – быстрое, чистое, выверенное до доли секунды. Тело слушалось идеально, словно всегда знало, как это должно быть.

Приземление.

Конёк уверенно врезался в лед. Колено мягко пружинило, корпус остался ровным. Ни шага в сторону. Ни дрожи. Ни ошибки.

Чисто.

Эмили проехала ещё несколько метров по инерции и только потом остановилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Она медленно выдохнула, всё ещё не веря.

В зале стояла тишина.

Рейнольдс опустил планшет.

– Ещё раз, – сказал он.

Она повторила элемент. Уже без злости – на адреналине. И снова – чисто.

Тренер кивнул.

– Наконец-то, – произнес он. – Вот так и надо.

– …Спасибо, – выдохнула Эмили.

– Не за что, – отрезал он. – Это твоя работа.

Он сделал паузу и добавил, уже чуть тише:

– Хвалить тебя часто нельзя. Расслабишься. А расслабленность – первый шаг к поражению.

Эмили кивнула.

Внутри всё ещё бушевал огонь, но теперь он был другим. Сфокусированным. Опасным.

Она снова оттолкнулась и поехала по кругу, чувствуя, как лёд наконец-то поддаётся ей.

И где-то глубоко внутри появилась мысль, от которой стало почти спокойно:

Пусть смотрят.

Я ещё не закончила.

Эмили почти физически ощущала, как внутри неё поднимается волна – не радость, не злость, а что-то среднее, опасное, щекочущее нервы. После чистого акселя в теле ещё звенело напряжение, мышцы дрожали, дыхание сбивалось, но в голове неожиданно стало тихо. Будто мир на секунду замолчал, давая ей шанс.

Каток жил своей жизнью. Где-то у борта щелкали коньки, кто-то из младших спортсменок тихо перешёптывался, лед потрескивал под резкими торможениями. Холод поднимался от поверхности, пробирался сквозь ботинки, но Эмили его почти не чувствовала. Она стояла в центре площадки, смотрела на отражение ламп во льду и понимала – если сейчас остановится, всё снова развалится.

Тренер не торопил. Он стоял у борта, сложив руки на груди, и смотрел на неё так, будто уже всё решил заранее.

Эмили медленно отъехала назад, выстраивая траекторию. Внутри всё кричало: «Рано. Не сейчас». Но что-то упрямое, почти злое, толкало вперёд. Она знала – четверной аксель был безумием. Даже попытка. Даже мысль. Но после того, что только что получилось, отступать казалось ещё страшнее.

Она сделала глубокий вдох.

Разгон начался неровно. Лезвие чуть зацепило лёд, плечо ушло в сторону, и Эмили тут же попыталась это исправить. Сердце стучало так громко, что заглушало все звуки вокруг. В момент захода на прыжок тело запомнило движение, но мысли вмешались – слишком резко, слишком поздно.

Отрыв.

В воздухе она поняла: что-то не так. Вращение сбилось, ось «поплыла», ноги разошлись на долю секунды – этого хватило. Приземления не было. Был удар.

Эмили рухнула на бок, лезвие скользнуло, и инерция швырнула её прямо в бортик. Глухой звук удара разрезал пространство катка. Боль вспыхнула ярко, резко – в плече, в спине, в рёбрах. Воздух выбило из легких, в глазах потемнело.

На секунду всё остановилось.

Кто-то ахнул. Кто-то выдохнул с облегчением, когда она не осталась лежать.

Эмили лежала на льду, глядя в потолок. Лампы расплывались, но сознание было ясным. Боль была, да. Но не та, что ломает. Та, что злит.

Она сжала зубы, уперлась ладонями в лёд и медленно села, потом поднялась на колени. Коньки скользнули, но она удержалась. Сердце колотилось, руки дрожали, но она встала.

Отряхнула колени, словно стереть можно было не только лёд, но и сам момент падения.

– Я в порядке, – сказала она вслух, скорее себе, чем кому-то ещё.

Тренер уже шёл к ней. Его шаги были резкими, недовольными. Он не спрашивал, не всё ли с ней нормально. Не смотрел, не ушиблась ли. Он смотрел так, будто видел только результат.

– Что это было? – холодно спросил он, останавливаясь у борта.

Эмили подъехала ближе, чувствуя, как ноет плечо.

– Я… – она запнулась, потом выпрямилась. – Я пошла на четверной.

– Я это видел, – перебил он. – И видел, чем это закончилось.

Он резко махнул рукой в сторону борта.

– Это просто ужасно, Эмили. Ужасно.

Слова ударили сильнее, чем лёд.

– Вы же видели аксель до этого, – сказала она тише, чем хотела. – Он был чистый.

– Один прыжок ничего не значит, – отрезал тренер. – Особенно когда следующий – провал.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос, но от этого он стал только жёстче.

– Если ты на отборочных сделаешь так же, можешь сразу уходить со льда. Это будет конец. Судьи не прощают таких ошибок. Никто не прощает.

Эмили сжала пальцы в перчатках.

– Я стараюсь, – сказала она. – Я выкладываюсь.

– Стараться недостаточно, – холодно ответил он. – Олимпиада – не место для «почти получилось».

Он выпрямился и отвернулся.

– Отработай заход. Без фантазий. Без геройства. И постарайся больше не падать, как новичок.

Тренер ушел, оставив после себя тишину и ощущение пустоты.

Эмили осталась одна в центре катка. В ушах звенело. Боль в плече напоминала о себе каждым движением, но она стояла прямо, глядя на лёд под ногами. Там, в отражении ламп, всё выглядело идеально – ровно, чисто, спокойно. Совсем не так, как внутри.

Она медленно поехала к стартовой точке. Не для прыжка. Просто чтобы ехать. Лёд принимал её, как всегда. Скользил, поддерживал, не обвинял.

Эмили сглотнула.

Она упала – и встала. Сделала невозможное – и услышала, что этого мало. Но где-то глубоко внутри, под усталостью и болью, тлело упрямое чувство: она всё ещё здесь. На льду. И это ещё не конец.

Глава 4

Дождь обрушился на город внезапно, без предупреждения, как это часто бывало в Нью-Йорке. Тяжёлые капли били по асфальту, разлетались брызгами, стекали по витринам и машинам, превращая улицы в тёмные блестящие ленты. Воздух стал плотным, холодным, пропитанным запахом мокрого бетона и железа.

Эмили вышла из ледового комплекса последней. Раздевалки уже опустели, свет в окнах погас, и только охранник у входа лениво кивнул ей, не задавая вопросов. Она натянула капюшон толстовки почти машинально, даже не пытаясь прикрыться как следует. Зонт остался дома – как и желание заботиться о себе.

Коньки тяжело били по ноге в спортивной сумке. Плечо всё ещё ныло после удара о борт, но эта боль была глухой, привычной. Настоящая тяжесть сидела глубже – где-то под рёбрами, сдавливая дыхание.

Она шла быстро, почти убегая от катка, от слов тренера, от льда, который сегодня был слишком честным. Кроссовки скользили по мокрой плитке, джинсы мгновенно промокли до колен, но Эмили не замедлялась. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с потом, и было невозможно понять, что именно щиплет глаза.

Она уже свернула с основной улицы, когда вдруг заметила движение впереди.

Сначала это была просто тень.

Высокий силуэт, выделяющийся на фоне фонарного света. Черная куртка, капюшон накинут, плечи напряжены. Он шёл не спеша, будто дождь его не касался, будто ему было всё равно, промокнет он или нет.

Эмили замедлилась.

Что-то в этой фигуре показалось знакомым. Походка – уверенная, чуть тяжёлая. Широкие плечи. И когда человек на мгновение вышел под свет фонаря, она увидела профиль.

Эдвард.

Сердце дернулось, будто споткнулось о собственный ритм.

Он был без хоккейной формы, но даже в обычной одежде его невозможно было не узнать. Высокий, собранный, словно всегда готовый к столкновению. Капюшон скрывал часть лица, но линия челюсти и короткие светлые пряди, выбившиеся наружу, не оставляли сомнений.

Эмили остановилась под козырьком закрытого магазина.

– Что он здесь делает?.. – почти неслышно выдохнула она.

Это был не его район. И уж точно не дорога домой для звезды школьного хоккея. Он шёл в сторону, где город постепенно редел – меньше машин, меньше света, больше старых зданий и оград.

В сторону кладбища.

Эмили знала это место. Старое, почти забытое, зажатое между жилыми кварталами и линией метро. Туда редко заходили – разве что днём, да и то немногие. Вечером оно выглядело мрачно даже без дождя.

Она могла развернуться.

Могла пойти домой, принять горячий душ, лечь в кровать и попытаться забыть этот день. Всё внутри говорило, что так будет правильнее. Но ноги не двигались. Любопытство – острое, тревожное – пересилило усталость.

Эдвард уже ушёл дальше, его силуэт начал растворяться в дожде.

Эмили сделала шаг.

Потом ещё один.

Она держалась на расстоянии, стараясь не выходить под прямой свет фонарей. Сердце колотилось сильнее, чем на заходе в прыжок. Каждый всплеск воды под её ногами казался слишком громким.

Эдвард не оборачивался. Он шёл прямо, уверенно, словно точно знал, куда идёт. Его шаги были ровными, почти размеренными, и в этом было что-то странное. Не злость. Не спешка. Скорее… необходимость.

Когда они подошли к высокой чугунной ограде кладбища, дождь усилился. Ветер бросал капли в лицо, холод пробирался под одежду. Ворота были приоткрыты – старые, скрипучие, будто давно не видели заботы.

Эдвард толкнул калитку и вошёл внутрь.

Эмили остановилась.

В этот момент разум наконец попытался взять верх.

– Ты с ума сошла, – прошептала она себе. – Это не твоё дело.

Но она уже была слишком близко, слишком втянута. В голове всплыли его серые глаза, холодная усмешка, грубые слова на катке. И вдруг – вопрос, который не давал покоя: почему он здесь?

Через несколько секунд она тоже вошла.

Внутри было тише. Дождь будто глох, падая на мокрую траву и каменные плиты. Фонари освещали лишь отдельные участки, оставляя остальное в тени. Надгробия тянулись ровными рядами, серыми и одинаковыми, как безмолвные свидетели.

Эмили шла осторожно, стараясь ступать мягко. Холод пробирал до костей, но сейчас она ощущала только напряжение. Эдвард был впереди – в нескольких рядах от неё. Он остановился у одного из памятников.

Она замерла за старым деревом, сжала лямку сумки.

Эдвард стоял неподвижно. Дождь стекал по его куртке, по волосам, по лицу. Он не вытирался, не оглядывался. Просто смотрел вниз.

Эмили не могла видеть, на какую именно могилу. Но почему-то была уверена: это место что-то значило для него. Очень многое.

В этот момент он был совсем другим. Не тем самоуверенным нападающим. Не тем грубым парнем, который смотрел на всех сверху вниз. Его плечи были напряжены, но не от злости – от сдерживаемых чувств.

Эмили затаила дыхание.

Она не знала, зачем пошла за ним. Не знала, что будет делать дальше. Но понимала одно: она увидела часть Эдварда, которую он не показывал никому.

И почему-то это пугало её сильнее, чем дождь, темнота и холод вокруг.

Эмили двигалась медленно, почти на ощупь, объясняя себе каждое следующее движение. Лужи растянулись между могилами, отражая рваный свет фонарей. Вода была темной, мутной, и каждый шаг грозил громким всплеском. Она старалась ставить ногу на край, на траву, туда, где можно было пройти тише, пусть даже холод сразу пробирался сквозь кроссовки.

Ветки кустарников цеплялись за рукава толстовки, царапали запястья, кожу на шее, когда она наклонилась. Эмили морщилась, но не останавливалась. Боль была мелкой, незначительной по сравнению с тем напряжением, которое сжимало грудь. Сердце билось слишком быстро, будто боялось выдать её присутствие.

Эдвард шёл впереди.

Иногда он замедлялся, и тогда Эмили замирала, почти переставая дышать. Один раз он резко обернулся, и она едва успела прижаться к старому каменному памятнику, холодному и мокрому. Дождь стекал по её лицу, по капюшону, и казалось, что звук капель сейчас выдаст её сильнее, чем дыхание.

Эдвард смотрел в сторону, откуда она пришла.

Его лицо было напряженным, взгляд – острым, будто он чувствовал что-то неладное. Серые глаза скользнули по рядам могил, по деревьям, по теням. Эмили стояла неподвижно, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Мгновение тянулось мучительно долго.

Потом он отвернулся и пошёл дальше.

Эмили выдохнула – осторожно, через сжатые губы. Колени слегка дрожали, но она заставила себя идти дальше. Теперь она держалась ещё аккуратнее, считая шаги, выбирая путь между памятниками. Лужи доходили почти до щиколоток, грязь липла к подошвам, но она не думала об этом.