Лед помнит нашу любовь

Тим Соул

Лед помнит нашу любовь

Глава 1

Эмили шла по коридору школы, ловко лавируя между учениками, которые, как всегда, создавали утренний хаос. Шкафчики тянулись вдоль стен бесконечной металлической линией, хлопали дверцы, кто-то смеялся, кто-то ругался, а где-то вдалеке звенел звонок, больше похожий на угрозу, чем на напоминание. Рядом с Эмили шагала её подруга Лили, держа в руках стаканчик с кофе из ближайшей кофейни – охранники делали вид, что не замечают.

– Я клянусь, если мистер Хоукинс сегодня снова устроит контрольную без предупреждения, я просто встану и уйду, – сказала Лили, закатывая глаза.

– Ты так говоришь каждую неделю, – усмехнулась Эмили и заправила прядь волос за ухо. – И каждый раз всё равно пишешь её лучше всех.

– Это не делает меня счастливее, – фыркнула Лили. – Я вообще не понимаю, зачем нам алгебра. Я собираюсь жить в Бруклине и писать статьи, а не считать иксы.

– О, да, – кивнула Эмили. – «Страдающая журналистка в маленькой квартире с тараканами». Очень вдохновляюще.

– Эй, тараканы – это часть атмосферы Нью-Йорка, – Лили толкнула её плечом. – А ты? Всё ещё думаешь подать документы в Колумбию?

Эмили на секунду замедлила шаг, остановившись у своего шкафчика. Она ввела код, и дверца со скрипом открылась.

– Думаю, да, – сказала она тише. – Если честно, мне страшно. Вдруг я не подойду?

– Ты? – Лили резко повернулась к ней. – Эм, алло, ты – ходячий список достижений. Они сами должны тебя бояться.

– Спасибо за поддержку, – улыбнулась Эмили и достала учебник. – Но всё равно… иногда кажется, что все вокруг точно знают, кем хотят быть.

– Спойлер: никто не знает, – сказала Лили, отпив кофе. – Мы просто хорошо делаем вид.

Где-то рядом кто-то громко хлопнул шкафчиком, и коридор снова наполнился шумом. Эмили закрыла дверцу и глубоко вздохнула.

– Ладно, – сказала она уже увереннее. – Переживём ещё один день.

– Вот это настрой, – усмехнулась Лили. – Пошли, будущая легенда Колумбии, а то опоздаем.

***

Спортзал встретил Эмили резким запахом льда, резины и старого металла. Здесь всегда было холоднее, чем в остальной школе, будто это место жило по своим законам. Огромные окна под потолком пропускали бледный дневной свет, который отражался от гладкой поверхности катка и резал глаза. Эмили затянула шнурки коньков чуть сильнее, чем нужно, словно надеялась, что тугая фиксация удержит не только лодыжки, но и внутреннее напряжение.

Она вышла на лёд, сделала несколько разминочных шагов, стараясь дышать ровно. Сердце билось быстрее обычного – не от нагрузки, а от ожидания. Тренер уже был здесь.

Мистер Рейнольдс стоял у борта, скрестив руки на груди. Высокий, сухой, в темной куртке с логотипом федерации, он напоминал Эмили офицера, который никогда не улыбается. Его взгляд скользнул по ней, оценивающе и холодно.

– Эмили, – окликнул он. – Ты опоздала на тридцать секунд.

– Простите, сэр, – быстро ответила она и оттолкнулась, подъезжая ближе.

– Олимпийская подготовка не терпит «простите», – отрезал Рейнольдс. – Разминка. Десять кругов. Быстро.

Эмили кивнула и ускорилась. Коньки зашуршали по льду, тело постепенно начало вспоминать ритм. Каждый толчок, каждый поворот был отработан сотни раз, но сегодня всё казалось тяжелее. Мышцы будто сопротивлялись, а мысли цеплялись за одно и то же: не замедляться, не ошибиться.

У борта, чуть в стороне, собрались остальные участники команды. Три девушки и двое парней, все – сильные, уверенные, с тем особым выражением лиц, которое появляется у тех, кто давно считает себя лучшими. Они переговаривались между собой, делая вид, что смотрят в телефоны.

– Смотри, как она еле тащится, – прошептала одна из девушек, Эшли, прикрывая рот рукой.

– И это кандидатка на Олимпиаду? – хмыкнул парень в чёрной шапке. – Смешно.

– Она здесь только потому, что Рейнольдс любит «истории про упорство», – добавила другая. – Но упорство – не талант.

Эмили не слышала слов отчетливо, но смех – слышала. Он резал сильнее, чем холодный воздух. Она сжала зубы и ускорилась ещё немного, чувствуя, как лёгкие начинают гореть.

– Стоп, – рявкнул Рейнольдс. – Это называется «быстро»? Ты двигаешься так, будто у тебя на ногах бетон.

– Я стараюсь, – выдохнула Эмили, подъезжая к нему.

– Стараешься – это минимальное требование, – холодно сказал он. – А мне нужен результат. Начинаем связку. Двойной аксель, заход – немедленно.

Эмили отъехала на стартовую точку. Она закрыла глаза на долю секунды, представляя каждый элемент: разбег, толчок, вращение, приземление. Я могу. Я делала это сотни раз.

Она поехала. Разбег был нормальным, толчок – чуть запоздалым. В воздухе она почувствовала, что вращение не идеально выровнено. Приземление вышло жестким, конёк дрогнул, и ей пришлось сделать лишний шаг, чтобы удержаться.

– Медленно! – голос Рейнольдса ударил, как кнут. – Слишком медленно и слишком осторожно. Ты боишься?

– Нет, сэр, – ответила Эмили, хотя горло сжалось.

– Тогда почему ты катаешься, как любитель? Ещё раз. И быстрее.

Она кивнула. Лед под коньками казался теперь не гладким, а предательским. Вторая попытка вышла лучше, но не идеально. Рейнольдс снова был недоволен.

– Ты теряешь секунды на каждом элементе, – сказал он, подходя ближе. – Олимпийские игры – это не место для сомнений. Там либо ты, либо тебя.

У борта снова раздался тихий смех.

– Она никогда не выдержит, – прошептала Эшли.

– Да ей просто повезло попасть в программу, – ответил кто-то. – На Олимпиаду таких не берут.

Эмили почувствовала, как в груди что-то сжимается. На секунду захотелось остановиться, уйти в раздевалку, снять коньки и сделать вид, что этого льда, этого зала и этих людей не существует. Но вместо этого она снова оттолкнулась.

Она каталась до боли в мышцах, до дрожи в ногах. Прыжок за прыжком, связка за связкой. Ошибки были, но она поднималась, выравнивалась, продолжала. Лёд принимал удары, дыхание сбивалось, но внутри медленно разгоралось упрямство.

Рейнольдс наблюдал молча. Его лицо оставалось каменным, но взгляд был пристальным.

– Лучше, – наконец сказал он. – Но всё ещё недостаточно. Ты должна быть злее, Эмили. Лёд не жалеет тех, кто колеблется.

Она остановилась, тяжело дыша. Пот стекал по вискам, пальцы онемели от холода.

– Я не сдамся, – тихо сказала она, больше себе, чем ему.

– Посмотрим, – ответил Рейнольдс. – Олимпиада не про обещания. Она про выживание.

У борта смех стих. Кто-то отвел взгляд. Эмили снова поехала по кругу, и на этот раз в каждом движении было не только старание, но и злость – тихая, упорная, такая, что не слышна со стороны, но способна дотянуть до самого льда и заставить его подчиниться.

Рейнольдс поднял руку, давая знак остановиться. Его голос разрезал воздух жёстко и безапелляционно.

– Эмили. Ко мне.

Она подъехала к борту, цепляясь коньками за лед, словно тот вдруг стал тяжелее. Тренер наклонился чуть вперёд, опираясь ладонями о борт. Теперь он говорил тише, но от этого слова звучали ещё болезненнее.

– Ты слишком слаба для Олимпиады, – сказал он прямо, не смягчая интонацию.

– Я… я работаю над этим, – выдохнула Эмили.

– Этого недостаточно, – перебил Рейнольдс. – Ты стараешься, да. Но старание – не валюта на Олимпийских играх. Там платят силой, скоростью и холодной головой. У тебя этого пока нет.

– Значит… – она сглотнула, – у меня нет шансов?

– Шансы есть у тех, кто готов сломать себя и собрать заново, – ответил он. – Если хочешь остаться в программе, тебе придётся тренироваться больше. Раньше. Дольше. Жёстче. Без оправданий.

Он выпрямился и сделал шаг назад, давая понять, что разговор окончен.

– Можешь идти, – добавил он сухо.

Эмили молча кивнула. Она медленно покатилась к выходу со льда, чувствуя, как внутри нарастает пустота. Шум катка остался за спиной, как будто её выталкивали не только с тренировки, но и из мечты. Она сняла коньки, перекинула сумку через плечо и вышла в коридор, где было теплее, но от этого не легче.

У выхода её уже ждали.

Две девушки из команды – Эшли и Мэдисон – стояли, прислонившись к стене. На их лицах играли ленивые, почти скучающие улыбки.

– Ну что, – протянула Эшли, – поговорили по-душам с тренером?

– Вид у тебя… – Мэдисон оглядела Эмили с головы до ног, – как у человека, которому наконец сказали правду.

Эмили остановилась.

– Отойдите, – сказала она ровно.

– Ой, какая грозная, – усмехнулась Эшли. – Послушай, Эмили, ты никто. Просто никто.

– Ты не достойна этого льда, – подхватила Мэдисон. – Ты пустышка, которая бегает и думает, что может кому-то что-то доказать.

– Здесь не место для таких, как ты, – добавила Эшли. – Олимпиада? Серьёзно? Это даже звучит смешно.

Что-то внутри Эмили щелкнуло. Усталость, холод, слова тренера – всё слилось в одну точку.

– Знаешь что, – сказала она, делая шаг вперёд, – заткнись. Ты можешь сколько угодно болтать, но это не делает тебя лучше. Только громче.

Улыбка на лице Эшли медленно исчезла.

– Следи за языком, – холодно сказала она. – Ты ещё пожалеешь, что решила открыть рот.

Мэдисон наклонилась ближе и прошептала:

– Лёд не любит тех, кто лезет не на своё место.

Эмили посмотрела на них долгим, тяжёлым взглядом, затем развернулась и пошла прочь по коридору. Шаги отдавались эхом, сердце билось неровно, но где-то глубоко внутри, под разочарованием и злостью, начинало рождаться нечто другое – упрямое и опасное. То, что уже не собиралось останавливаться.

Коридор к раздевалкам был длинным и узким, с низким потолком и гулким эхом шагов. Здесь всегда пахло влажной формой, дезинфектором и чем-то металлическим – смесью пота и льда, которая въедается в стены. Эмили шла медленно, перекинув сумку через плечо. Коньки внутри глухо стукнулись друг о друга, будто напоминая о каждом падении, каждом слове, сказанном сегодня.

Она смотрела в пол, считая трещины на сером покрытии, стараясь не думать ни о тренере, ни о смехе за спиной, ни о слове «слаба», которое всё ещё звенело в голове. Мысли путались, тело ныло, и в какой-то момент она просто перестала следить за тем, что происходит вокруг.

Столкновение было резким.

Чья-то грудь оказалась прямо перед ней, твёрдая, неподвижная. Эмили машинально сделала шаг назад, едва не потеряв равновесие. Она подняла голову – и на секунду забыла вдохнуть.

Перед ней стоял высокий парень в хоккейной форме. Тёмно-синяя куртка с эмблемой клуба «Анриал» была расстёгнута, под ней – чёрная майка, влажная после тренировки. От него шёл холодный запах льда, смешанный с теплом разогретого тела. Его плечи заполняли пространство коридора так, будто он здесь и должен был стоять, а все остальные – просто проходить мимо.

Эмили упёрлась взглядом в его лицо.

Серые глаза – яркие, почти светлые – смотрели прямо на неё, без удивления, без смущения, словно он видел её насквозь и сразу решил, что она ему неинтересна. В левом ухе блеснула маленькая серебряная серьга – простая, без камней, но она почему-то сразу бросалась в глаза. Капля воды скатилась по его виску, исчезнув где-то у линии челюсти.

Это был Эдвард.

Даже если бы Эмили не знала его имени, она бы всё равно поняла, кто перед ней. Лучший нападающий хоккейного клуба «Анриал». Его знали все – по матчам, по плакатам в спортзале, по разговорам в столовой. Он был частью этого места так же, как лёд и шум трибун.

Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга.

Эмили поняла, что смотрит слишком долго, но отвести взгляд оказалось сложнее, чем она ожидала. В её голове всё ещё гудело от тренировки, от слов, от напряжения, и этот внезапный контакт будто выбил её из реальности.

Эдвард приподнял бровь.

– Ты долго собираешься на меня пялиться? – сказал он ровным, холодным тоном.

– Я… – Эмили моргнула и резко выдохнула. – Ты сам встал на дороге.

– Серьёзно? – он усмехнулся одним уголком губ, но в глазах не было веселья. – Тогда совет: смотри, куда идёшь.

– Я шла в раздевалку, – ответила она, сжимая ремень сумки.

– А я иду отсюда, – отрезал он. – Так что проваливай с дороги.

Он сделал шаг вперёд, вынуждая её отступить ещё на полшага. Пространства стало меньше, воздух – плотнее. Эмили почувствовала раздражение, которое вспыхнуло слишком быстро, слишком резко.

– Ты всегда так разговариваешь с людьми? – спросила она.

– Только с теми, кто мешает, – ответил Эдвард, глядя на нее сверху вниз. – И особенно с теми, кто думает, что имеет право стоять посреди коридора.

Она сжала челюсть.

– Ты мог бы сказать это нормально.

– Мог бы, – согласился он. – Но не обязан.

Он обошёл её сбоку, задел плечом – не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала толчок. Проходя мимо, он бросил через плечо:

– В следующий раз будь внимательнее.

Эмили обернулась. Его спина уже удалялась по коридору – уверенная, спокойная, будто эта сцена ничего для него не значила. Куртка с эмблемой «Анриал» исчезла за поворотом.

Она осталась стоять на месте ещё несколько секунд, чувствуя, как внутри медленно поднимается смесь злости и странного смущения. Сердце билось быстрее, чем должно было, и ей это не нравилось.

– Прекрасно, – пробормотала она себе под нос и направилась дальше.

Раздевалка фигуристов встретила её привычной тишиной. Металлические шкафчики, деревянные скамьи, тусклый свет ламп. Здесь было пусто – тренировка закончилась позже обычного, и все уже разошлись.

Эмили села на скамью, поставила сумку у ног и уставилась в стену. Образ серых глаз и холодного голоса почему-то не уходил из головы, накладываясь на слова тренера и насмешки девушек.

Она медленно выдохнула, опуская лицо в ладони.

Сегодняшний день явно ещё не закончил с ней.

Эмили уже почти вышла из здания. Куртка была накинута на плечи, сумка с формой тянула руку вниз, а в голове крутилось только одно – скорее домой. На улицу, под вечерний нью-йоркский холод, под шум машин и обычную жизнь, где нет льда, криков и чужих ожиданий.

Она толкнула тяжёлую дверь, но в этот момент из глубины здания донесся резкий голос. Громкий. Злой. Такой, что невозможно было не остановиться.

Крики шли со стороны катка.

Эмили замерла, рука всё ещё лежала на ручке двери. На секунду она хотела сделать вид, что ничего не слышит. Просто уйти. Но голос стал громче, отчетливее, и любопытство – или что-то другое – пересилило.

Она медленно развернулась и пошла обратно по коридору, стараясь ступать тихо. Свет в зале был включён, но двери на каток были почти закрыты. Между створками оставалась узкая щель.

Эмили остановилась и осторожно заглянула внутрь.

Каток выглядел иначе без тренировочной суеты. Пустые трибуны, неподвижный лед, холодный свет ламп. Посреди площадки стояла хоккейная команда. Парни в форме, шлемы в руках, кто-то тяжело дышал, кто-то опустил голову.

У борта стоял тренер. Невысокий, коренастый, с лицом, перекошенным от злости.

– Вы вообще понимаете, что вы сегодня показали?! – рявкнул он.

– Это был позор, а не игра!

– Вы носите эмблему «Анриал», а катаетесь, как будто вышли во двор!

Никто не отвечал. Лёд тихо скрипел под коньками, когда кто-то переносил вес с ноги на ногу.

– Если вы думаете, что вас будут тянуть за красивые глаза, вы ошибаетесь, – продолжал тренер. – Никто из вас не незаменим. Никто.

Эмили задержала дыхание. Она чувствовала себя лишней, будто подглядывает за чем-то, что не предназначено для неё. Но взгляд уже нашёл его.

Эдвард стоял ближе всех к центру. Без шлема. Волосы влажные, прилипшие ко лбу. Лицо – жесткое, закрытое. Он не смотрел на тренера, его взгляд был направлен куда-то в сторону, словно всё происходящее его раздражало больше, чем задевало.

– А ты, – тренер резко повернулся к одному из игроков, – Гарин, ты вообще зачем выходил на лёд?

– Я… – парень сделал шаг вперёд.

– Ты опаздывал, ты терял шайбу, ты не держал позицию! – голос сорвался на крик. – Ты был балластом!

Гарин сжал челюсти, но промолчал.

И тогда Эдвард двинулся.

Он сделал несколько быстрых шагов и резко толкнул Гарина плечом. Не настолько, чтобы тот упал, но достаточно, чтобы все напряглись.

– Ты реально дохляк, – сказал Эдвард спокойно, почти лениво.

– Если не тянешь, не выходи на лёд.

– Эдвард, – рявкнул тренер, – я не разрешал…

– А я не обязан смотреть, как он сливает игру, – перебил тот.

– Мы из-за таких и выглядим как клоуны.

Гарин поднял голову. В его глазах мелькнула злость.

– Остынь, – сказал он глухо.

– Или что? – Эдвард сделал шаг ближе. – Ты мне что-то покажешь?

На катке повисла тишина. Такая плотная, что казалось, её можно потрогать.

И в этот момент Эдвард поднял взгляд.

Прямо в сторону дверей.

Прямо туда, где в щели между створками стояла Эмили.

Их взгляды встретились.

Всего на секунду – но для Эмили этого оказалось достаточно, чтобы сердце резко ударило в грудь. Ладони вспотели, пальцы непроизвольно сжались. Ей показалось, что он смотрит слишком внимательно, слишком точно, будто сразу понял, что она подглядывает.

Она хотела отвести взгляд. Не смогла.

Эдвард смотрел прямо на неё. Спокойно. Без удивления. И вдруг его губы едва заметно изогнулись.

Усмехнулся.

Не широко, не вызывающе – коротко, почти лениво. Так улыбаются люди, которые привыкли видеть чужую слабость и не считают нужным её скрывать.

Эмили почувствовала, как по спине пробежал холод.

Тренер что-то продолжал говорить, Гарин что-то отвечал, но звуки будто ушли на задний план. Остались только серые глаза и это выражение – уверенное, насмешливое, слишком личное.

Она резко отпрянула от двери.

Сердце билось так громко, что казалось, его услышат. Эмили развернулась и почти побежала по коридору. Шаги отдавались эхом, сумка билась о бедро, дыхание сбилось.

Она не оглядывалась.

Дверь на улицу распахнулась, и холодный вечерний воздух ударил в лицо. Эмили выскочила наружу и остановилась только на ступенях, согнувшись и упираясь руками в колени.

– Чёрт… – прошептала она, пытаясь выровнять дыхание.

Ладони всё ещё были влажными, сердце – слишком быстрым. Она выпрямилась, глубоко вдохнула и пошла прочь от здания, не оглядываясь назад.

Но даже когда шум катка остался далеко позади, ощущение его взгляда никуда не делось.

Комната встретила Эмили тишиной. Настоящей, плотной, домашней – без эха катка, без криков тренеров и лязга коньков. Она захлопнула за собой дверь, щелкнула замком и только тогда позволила себе выдохнуть.

Сумка слетела с плеча и с глухим стуком улетела в угол. Эмили даже не посмотрела туда. Она прошла к кровати и упала на неё лицом вверх, не снимая куртку. Матрас мягко принял её вес, пружины тихо скрипнули. Потолок был знакомым до мелочей – маленькая трещина у лампы, наклейка со звёздами, которую она так и не сняла.

Сердце всё ещё билось слишком быстро.

Она закрыла глаза, но вместо темноты снова увидела каток. Серые глаза. Усмешку. Тот короткий момент тишины, когда весь мир будто сузился до одного взгляда.

– Соберись, – пробормотала она вслух и резко села.

Эмили стянула куртку, отбросила её на стул и потянулась к тумбочке. Нижний ящик открылся не сразу – он всегда заедал. Она дернула сильнее и достала тонкий темно-синий блокнот с потертыми углами. Личный дневник. То место, где она могла говорить честно, не фильтруя мысли.

Она легла на бок, подложив под спину подушку, открыла первую чистую страницу и несколько секунд просто держала ручку в пальцах. Чернила дрожали на кончике, будто сомневались вместе с ней.

Потом она начала писать.

Сегодняшний день был отвратительным.

Строки легли неровно, почерк стал резче, чем обычно.

Тренер сказал, что я слаба. Прямо так. Без пауз, без «но». Сказал, что Олимпиада – не для таких, как я. Что мне нужно больше тренироваться, будто я и так не отдаю этому всё.

Она на секунду остановилась, сжала губы, затем продолжила.

А потом был он.

Имя она написала не сразу. Рука зависла над страницей, и только после короткого вдоха появились буквы.

Эдвард Роули.

Эмили нахмурилась, будто имя могло её укусить.

Я врезалась в него в коридоре. Буквально. Он высокий. Слишком. Серые глаза – холодные, будто смотрят сквозь тебя. В ухе маленькая серебряная серьга. Почему я вообще это заметила?

Она перевела строку.

Он был грубым. Сказал, что я на него пялюсь, велел убраться с дороги. Как будто я – пустое место. И самое ужасное – меня это задело.

Ручка на секунду замерла, затем снова пошла по бумаге.

А потом я увидела его на катке. Он толкнул своего напарника и назвал его дохляком. И когда он посмотрел на меня…

Чернила слегка размазались – Эмили провела по строчке пальцем, не заметив.

Я не знаю, что это было. Он поймал мой взгляд и усмехнулся. Не зло. Не открыто. Просто так, будто знал, что мне не по себе. У меня вспотели ладони. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я убежала.

Она откинула голову на подушку и посмотрела в потолок. Несколько секунд в комнате было слышно только её дыхание.

Потом она дописала последнюю строку.

Я злюсь на него. И почему-то думаю о нём больше, чем должна. Мне это не нравится.

Эмили закрыла дневник, прижала его к груди и закрыла глаза. За окном проехала машина, где-то в доме хлопнула дверь, но всё это казалось далёким.

Сегодня лед остался позади.

А вот Эдвард Роули – нет.

Глава 2

Утро было серым и тихим, таким, какие бывают в Нью-Йорке поздней осенью. За окном медленно ползли машины, асфальт блестел после ночного дождя, и город казался усталым ещё до того, как окончательно проснулся.

Эмили сидела за кухонным столом, подтянув к себе колени. Перед ней стояла тарелка с овсянкой, уже остывшей и нетронутой. Рядом – кружка с чаем, от которого поднимался слабый пар. Она машинально помешивала ложкой, слушая, как металл тихо стучит о керамику. Мысли были далеко – где-то между вчерашним катком, словами тренера и взглядом, который она так и не смогла выбросить из головы.

Дверь в кухню открылась.

Её мать вошла без спешки, в строгом домашнем костюме, с аккуратно собранными волосами. На лице – привычное выражение сдержанности, почти холодной собранности. Она сразу бросила взгляд на часы на стене, потом – на тарелку Эмили.

– Ты опять не ешь, – сказала она ровно.

– Я не хочу, – ответила Эмили, не поднимая глаз.

– Хотеть – не обязательно, – отрезала мать. – Организм должен получать энергию. У тебя сегодня тренировка.

Эмили сжала ложку сильнее.

– У меня каждый день тренировка.

– И будет, – спокойно сказала мать, подходя к кофемашине. – Если ты собираешься чего-то добиться.

Кофе зашумел, заполняя кухню резким звуком. Эмили смотрела, как мать двигается уверенно, чётко, будто по заранее расписанному плану.

– Ты встала позже обычного, – продолжила мать. – Это недопустимо. Завтра будешь вставать на полчаса раньше.

– Зачем? – резко спросила Эмили.

– Затем, что тебе нужно больше работать. Ты отстаешь.

Эмили подняла голову.

– От кого?

– От всех, – ответила мать, не оборачиваясь. – От тех, кто действительно хочет победить.

Эти слова ударили больнее, чем Эмили ожидала.

– Я хочу, – сказала она.

– Если бы хотела по-настоящему, – мать наконец повернулась к ней, – ты бы не сидела сейчас с таким видом. Олимпиада не для слабых.

Тишина повисла между ними. Только кофе продолжал капать в кружку.

– Тренер тоже так считает? – спросила Эмили тихо.

– Тренер прав, – сказала мать без колебаний. – И ты должна его слушать. Тебе нужно больше льда, больше часов, больше боли. Иначе всё это не имеет смысла.

Эмили резко отодвинула тарелку. Овсянка дрогнула, ложка звякнула.

– Ты вообще слышишь себя? – её голос начал дрожать. – Ты когда-нибудь спрашивала, как я себя чувствую?

– Это неважно, – жестко ответила мать. – Чувства не приводят к медалям.

Что-то внутри Эмили надломилось.

– Знаешь, – сказала она, вставая из-за стола, – иногда мне кажется, что тебе вообще всё равно, кто я. Главное – чтобы я выигрывала.

– Не смей так говорить, – холодно сказала мать.

– Почему? – Эмили повысила голос. – Это правда. Я для тебя проект. Не дочь.

Мать медленно поставила кружку на стол.

– Я делаю для тебя всё, – сказала она. – Я жертвую своей жизнью, своим временем, чтобы ты не упустила шанс.

– Я тебя об этом не просила! – выкрикнула Эмили.

Они стояли друг напротив друга, разделенные столом, который вдруг стал слишком большим, слишком тяжёлым.