Левиатор

– Мы заставим их выбрать второй, – твёрдо сказала Соня, и её монотонность наконец дала трещину, обнажив стальную решимость. – В тот самый момент, когда мы выскочим из облаков перед ними, мы откроем все наши оставшиеся коммуникационные массивы. И начнём вещать. На всех частотах. На всех языках архивов. Мы выложим в эфир всё. Видео Артура. Директивы Каменного Цветка. Отчёты об эксперименте. И будем повторять одно: «Нет никакой Прорвы-1. Мы не заражены. Мы – ваши люди, которых вы обрекли на семьдесят лет ада. Мы не хотим вас уничтожить. Мы хотим, чтобы вы нас УСЛЫШАЛИ. Снизьте скорость. Позвольте произойти стыковке.»

Она обвела взглядом потрясённые лица Совета.

– Расчет не только на их командный центр. Расчет на весь их экипаж. На сто тысяч человек, которые верят в благородную легенду о спасении. Если эту трансляцию услышат в их столовых, в жилых модулях… Директору ковчега придётся выбирать между риском столкновения и риском мгновенного, тотального мятежа на собственном корабле. Мы поставим его перед дилеммой: физическое столкновение с неизвестным объектом или моральный коллапс всей миссии. Мы верим, что он выберет снижение скорости.

В комнате воцарилась тишина, густая, как смола. Это был уже не инженерный доклад. Это была декларация психологической войны.

Константин первым нарушил молчание.

– А… перегрузки при таком… контакте?

Соня щёлкнула ещё раз. Жёлтая анимация орбит сменилась на схему Левиатора. В самом центре каркаса, в наиболее защищённой зоне, вспыхнул и начал пульсировать укреплённый модуль, помеченный кроваво-красным, а не жёлтым.

– При любом сценарии столкновения, даже самом мягком, перегрузки будут запредельными, – её голос снова стал безжизненным и точным. – Стандартные жилые отсеки превратятся в мясорубку. Для обеспечения выживаемости экипажа, необходим укреплённый модуль с амортизацией и системами жизнеобеспечения замкнутого цикла. – Она посмотрела прямо на Константина. – Это – не рекомендация. Это инженерное требование. Без его выполнения вся миссия теряет смысл. Мы просто совершим эффектное самоубийство, распылив по их радиаторам тонны биологического мусора.

В комнате повисло тяжёлое, густое молчание. Все всё поняли. Просто не произнесли вслух.

– Полный объём работ, требования к переселению, спецификации на модуль и расчётные нагрузки, – Валерий развернул к ним планшет, – изложены в сводном отчёте. Рекомендую ознакомиться. Детали… важны.

Он посмотрел прямо на Константина. Это был не взгляд подчинённого. Это был взгляд исполнителя, представляющего счёт. Счёт, в котором последней строкой была цена в человеческих жизнях.

– Цифры – это одно, – наконец проговорил Константин. – Люди за стеной – другое. Им нужны не отчёты. Им нужно… объяснение. Которое они переварят.

– Объяснение у меня есть, – немедленно ответил Валерий. В его голосе появились первые, жёсткие нотки будущей речи. – Но его должен сказать не член Совета. Его должен сказать тот, кому они поверят. Что эта жертва – не прихоть, а закон физики. Что это – не конец, а Переход. Дайте мне выйти к ним. Дайте мне превратить ваше техническое задание в… смысл. В легенду, ради которой они согласятся на временную тесноту. А детали… – он кивнул на планшет, – детали останутся здесь. Для тех, кому они нужны для работы.

Он не просил. Он предлагал разделение труда. Совет остаётся с кошмаром в цифрах. Он берёт на себя кошмар в головах.

Константин долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на красный модуль на схеме, на синие цистерны, на столбцы цифр в отчёте.

– Хорошо, – сказал он тихо. Это было не одобрение. Это была капитуляция перед необходимостью. – Готовьте выступление. Мы обеспечим трансляцию. Но отчёт… – он ткнул пальцем в планшет, – отчёт остаётся здесь. И его требования… будут выполнены. В полном объёме.

Валерий кивнул – коротко, деловито. Договор заключён.

Перед тем как развернуться, он бросил взгляд на свои руки. Под ногтями – графитовые полумесяцы. Эти руки должны были сломать старый мир и построить новый.

Он вышел.

А в расчётной комнате Совет остался наедине с отчётом. Им предстояло его открыть. И прочитать между строк инженерных терминов о «зоне повышенной защищённости» и «временном уплотнении» – окончательную, беспощадную математику их конца.

Свет прожекторов бил в лицо. За ним – море замерших теней.

Валерий стоял в полосе тени у стены.

Напротив, на служебной галерее – узком металлическом мостике, вделанном в стену на высоте десяти метров, – стояли трое: Лин, Майя, Савелий. Их лица были обращены к нему, выхваченные из темноты отсветом прожекторов. Снизу их почти не было видно – лишь тёмные силуэты на фоне рёбер каркаса и паутины кабелей. Они смотрели. Савелий поднял руку. Три пальца. Два. Один.

Валерий шагнул в свет. Шаг отдался гулко по металлу решётчатого настила. Единственный звук.

Он дошёл до микрофона, не наклоняясь. Посмотрел поверх толпы в чёрный провал вентиляционной шахты. Туда, где кончался свет.

Кивнул. Не толпе. Ситуации.

Наклонился. Вдохнул воздух, пахнущий озоном и страхом.

И начал тихо, почти устало:

– Всё, что вы слышали последние дни – правда. Нас обманывали не семь лет. Нас обманывали семьдесят. Наша жизнь, наши Дельты и Омеги, наши нормы, наши дети, умершие от дефицита – всё это было… экспериментом. Для них мы – записи в журнале. А сам журнал называется «Как долго продержится общество в банке, если банку трясти и не кормить». Ответ, который их устраивает, – «пока не умрёт последний подопытный».

Голос его крепчал, становился металлическим.

– Они нашли себе новый дом. Далеко-далеко. Им нужно топливо и… понимание, как не сойти с ума по дороге. Наше безумие – их учебное пособие. Они никогда за нами не прилетят. Их поставки для нашей АЭС – это капельница, чтобы подопытный не умер раньше времени. Они прекратят поставлять ресурсы, когда решат, что эксперимент завершён. А это время…

Он сделал паузу, медленно обводя взглядом толпу.

…по их последним отчётам, наступает в следующие восемнадцать месяцев.

По залу прокатился взрыв шума. Он ждал, стоя неподвижно, пока волна проклятий, слёз и криков не схлынет.

– Молчать! – его голос резал гул, как плазма. – Молчать и слушать. Я сказал – это их план. У нас есть свой.

Мы не пальцем деланые. Мы выжили здесь, в этом железной аду, когда они думали, что мы сдохнем. Мы стали крепче. Жёстче. И теперь мы – не подопытные. Мы – диагноз. Диагноз их больной цивилизации. И мы поставим его им прямо в лицо.

Мы нашли способ заставить их взять нас с собой. Да. Взять. Насильно. Прицепиться к их кораблю, когда он будет улетать. У нас есть расчёты. Есть люди, которые знают, как это сделать. Этот план – наше единственное оружие. Наша единственная правда, которая сильнее их лжи.

Толпа замерла. Впервые за дни – не страх, а шок от безумной надежды. Он видел это и делал следующий, смертельный шаг.

– Но есть цена. Не им. Нам. План требует… освободить место. Много места.

Он говорил чётко, без эвфемизмов.

– Нам нужно переделать одиннадцать из двенадцати жилых цистерн. Весь наш мир, кроме Альфы и первой цистерны, должен быть переделан под хранение топлива.

Ропот нарастал, как гул трансформатора.

– Я не буду врать вам цифрами. По самым жёстким, самым экономным расчётам… в оставшейся цистерне и в укреплённых отсеках Альфы… мы сможем разместить, обеспечить воздухом и водой на время прыжка… примерно две трети из нас. Двенадцать тысяч. Остальным…

Он сделал долгую, тяжёлую паузу, его челюсть напряглась.

…остальным места не хватит.

Воцарилась тишина. Абсолютная, давящая, ледяная. Тысячи пар глаз смотрели на него.

– Мы не можем тянуть жребий. Это несправедливо. Мы не можем отбирать по полезности. Это бесчеловечно.

Его голос впервые дал трещину, в нём звучала не страх, а подлинная, страшная горечь.

– Единственное, что я могу предложить… это выбор. Выбор тех, кто услышит эти цифры и скажет: «Я устал. Я не хочу быть балластом. Пусть мой воздух, моя вода, моё место в убежище достанется моему ребёнку. Моей сестре. Тому, кто сможет починить двигатель или прицелиться». Я надеюсь… я верю… что среди нас такие найдутся. Герои. Не для красивых слов. Для тихого, последнего шага в сторону. Ради того, чтобы хоть кто-то из нас доказал им, что мы – не данные. Мы – люди, которые могут выбрать, как и за что умирать.

Он отступил на шаг, будто давая место для грядущего откровения. Когда он снова заговорил, тон изменился – из горького стал пророческим, почти торжествующим.

– Мы станем не просто гостями на их корабле. Мы станем неотъемлемой их частью. Его живой, дышащей, невырезаемой опухолью. Его неизлечимой болезнью совести. Мы вольёмся в их жизнь не как просители, а как приговор. Как правда, которую нельзя стереть.

Пауза. Затем голос стал ледяным и пронзительным.

– Старая эра лжи, в которой мы были безмолвными рыбами на дне чужого океана, заканчивается. Начинается новая. Эра Водолея. Так они называют свой командный центр, откуда исходили приказы держать нас здесь. Мы захватим его. выльем весь океан их лжи им на головы. Они утонут в правде, которую так долго держали под замком.

Ритм речи ускорился, стал гипнотическим.

– Шесть месяцев. У нас есть шесть месяцев, чтобы наш дом превратился в снаряд. Чтобы мы сами превратились из крыс в лаборатории – в экипаж звездолёта. Это не бегство. Это – эволюционный скачок, Великий Переход. И да, он будет кровавым. И да, он будет жестоким. Все Великие Переходы таковы. Рождение – это боль. Но по ту сторону боли – есть жизнь.

Финальный вызов. Голос звучал как натянутая струна.

– Кто со мной? Кто готов поменять роль подопытного – на роль вируса? Кто готов стать не мучеником, а оружием правды, которое полетит к звёздам, вшитое в плоть своих палачей?

Решайте. Прощайтесь. Или готовьтесь. Потому что мы не умрём. Мы – заразим. И наше заражение будет называться справедливостью.

Он отошёл от микрофона. Не ждал аплодисментов. Он только что не предложил спасения. Он объявил священную войну, где главный трофей – вечное существование в кошмаре врага. И в ледяной тишине, которая последовала за его словами, уже зрело не паника, а новый, страшный вид веры.

Тишина взорвалась рёвом. Не аплодисментами. Звериным, освобождённым рёвом толпы, в которую вбили стальной стержень смысла.

Лин стоял на галерее, цепляясь за перила. В ушах ещё гудели слова: «две трети», «остальным места не будет», «выбор героя». Гудели, но не складывались в картину. В голове крутилась одна мысль, простая и спасительная: Ну, потеснимся. Ну, будет тесно. Зато все… почти все…

Майя схватила его за руку. Её пальцы были ледяными.

– Он что, совсем… Он же сказал… – она не могла подобрать слов, её мозг отказывался складывать ужасную арифметику.

– Временная мера, – пробормотал Лин, глядя в пустоту. – Переселимся, потом, когда прицепимся… их же эвакуируют… всех…

Рядом с ними Савелий не двигался. Он смотрел на бушующее внизу море голов, и на его лице не было ничего. Ни шока, ни надежды. Только расчёт, как у машины, наблюдающей за перегревом системы.

Дверь на галерею открылась. Вошёл Валерий. Он не выглядел триумфатором. Он выглядел как человек после сложной, грязной операции. С него почти физически струилась усталость.

– Ну что, – сказал он без предисловий, – убедил?

– Ты… ты сказал про две трети, – выдавил Лин, оборачиваясь к нему. – Это же… для прыжка? Чтобы все влезли в оставшиеся цистерны? Просто будет тесно, да?

Валерий посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом, в котором не осталось ни капли демагогии. Только пустота.

– Лин. Какие «все»? Какие «цистерны»?

Он подошёл к стене, включил спрятанный терминал. На экране возникла схема Левиатора – не та, что показывали толпе, а другая. Уродливый остов. И в его центре – один маленький, укреплённый модуль, помеченный жёлтым.

– Это Гроб. Амортизированная капсула. Расчётная вместимость – тридцать семь человек, – его голос был плоским, как чтение инструкции. – Всё остальное – красная зона. Там перегрузки при ударе будут смертнльными. Кости превратятся в пыль. Лёгкие – в кровавое месиво. Никакие цистерны, даже переполненные, не спасут.

Он обернулся к ним. Лин и Майя стояли, не дыша.

– Одиннадцать цистерн под топливо – да. Двум третям хватит места в одной цистерне, прямо перед нашей капсулой. Они и будут нашей амортизацией. Их смерть поглотит энергию удара и спасёт нас. Тридцать семь.

Майя отшатнулась, как от удара. Лицо Лина стало абсолютно белым, восковым.

– Ты… ты же говорил о выборе… о героях…

– Я и говорил о выборе, – безжалостно отрезал Валерий. – Выбор – умереть сейчас, в драке за несуществующее место, с верой в шанс. Или осознать себя живым амортизатором. Первое – гуманнее. Я дал им возможность стать героями. Это лучшая ложь из всех возможных.

Лин почувствовал, как пол уходит из-под ног. Весь его мир – надежда на «временную тесноту», на спасение у Ковчега – рухнул, рассыпался в прах. Его использовали. Их всех использовали. В горле встал ком, но он выдавил слова, последний протест ещё не до конца убитой совести:

– Мы… мы не можем… Нельзя же… это всех… это людей…

– Уже поздно, – голос Валерия прозвучал негромко, но с такой стальной окончательностью, что перебил даже рёв из ангара. – Процесс уже запущен.

Он подошёл к прозрачной переборке, разделявшей галерею и основное пространство, и провёл ладонью по стеклу. Затем повернулся к ним и показал вниз, в гущу толпы, которая ещё минуту назад была единым ревущим существом.

– Смотрите.

Там уже начиналось.

Это был не бунт. Не протест. Это была первая, хаотичная фаза отбора. На окраине толпы, у выхода, уже сцепились несколько фигур. Не для драки – для удушения. Один, более крупный, прижимал другого к стене, перекрывая ему горло предплечьем. Третий пытался оттащить первого, получая удар локтем в лицо. Ещё чуть дальше женщина, прижимая к груди ребёнка, отчаянно расталкивала локтями людей, пытаясь пробиться к служебному люку, у которого уже стояла цепь из таких же, как она, готовых биться насмерть за первое место в очереди, которой не существует.

Это были не злодеи. Это были напуганные, загнанные в угол животные, в которых только что поселили чудовищную, но понятную им идею: мест мало. Значит, нужно быть первым. Значит, нужно убрать соседа. Ложь о «героях» работала, но на уровне инстинкта она переводилась проще: убей, чтобы твой ребёнок жил.

– Они уже выбирают, – сказал Валерий, не отрывая взгляда от зрелища. Его лицо было каменным. – Выбирают, кто окажется среди двух третей, а кто станет тем самым героем. Они не будут сидеть и ждать. Они уже начали считать друг друга. Через час начнут резать. Через два – будет полномасштабная резня за воображаемые места в несуществующем убежище. Этого уже не остановить. Ты хотел спасти людей, Лин? Посмотри на них. Они уже не люди. Они – переменные в уравнении выживания. И наше уравнение – единственное, в котором хоть у кого-то есть шанс.

Он отвернулся от стекла, снова глянув на бледные лица Лина и Майи.

– Мы уже можем, – тихо, как эхо, проговорил Савелий, наконец отрывая взгляд от толпы. – Расчёты завершены. Протокол утверждён. Мы – те самые тридцать семь. Выбор, который у вас есть теперь, прост: либо вы несёте этот грех и даёте правде шанс долететь. Либо вы становитесь мучениками своей совести, и правда умирает здесь вместе со всеми.

Он посмотрел на них своими холодными, ясными глазами архивариуса.

– Добро пожаловать в команду Гроба. Вы уже внутри. Выхода нет.

Тишина на галерее стала иной. Не тишиной ожидания, а тишиной соучастия. Лин понял окончательно. Валерий не спас их. Он просто перевёл из одной категории обречённых в другую. Из подопытных – в надзирателей и бенефициаров грядущей бойни.

А внизу, народ Левиатора всё ещё ревел, веря в Великий Переход. И в этом рёве уже слышались не только надежда и ярость, но и первые, отчаянные крики настоящей боли.

Глава 13. Ковчег

КОВЧЕГ. КОМАНДНЫЙ ЦЕНТР «ВОДОЛЕЙ»

Тишина здесь была иной. Не давящим гулом машин, а стерильным гудением чистых систем. Воздух пах озоном и слабым ароматом рециркулированного «леса» из гидропонных модулей. На гигантских экранах висели схемы Левиатора, графики добычи. Все показания – зелёные, штатные.

Директор стоял перед главным экраном, спиной к залу. Его фигура, в строгом костюме без знаков различия, казалась вырезанной из серого камня. Рядом – начальник оперативного отдела Лариса и главный аналитик Рауль. Они смотрели не на графики, а на ленту текстовых отчётов от Совета Левиатора.

– Повторяющийся паттерн, – сказал Рауль, его голос был плоским, как синтезатор речи. – Еженедельные отчёты о стабильной социальной динамике имеют одинаковую стилистику. Это статистически невозможно для живых авторов за такой период. Это шаблоны. И здесь… – он прокрутил ленту, – запросы на продление ресурсных квот под плановый ремонт цистерн 3, 7 и 11. Согласованные разными членами Совета, но с одинаковыми синтаксическими ошибками в технических терминах. Их генерирует одна программа. Им даже лень править опечатки.

Лариса кивнула, её лицо было сосредоточенным, без эмоций. Она указывала на карту теплового излучения Левиатора.

– А здесь – аномалии. Не критические, но… странные. Перераспределение энергопотребления, не соответствующее заявленным работам. И наши датчики фиксируют вибрации, не характерные для планового ремонта. Кто-то на Левиаторе очень старается выглядеть обыденно, но физику не обманешь.

Директор не поворачивался.

– Вывод? – спросил он тихо.

– Они что-то скрывают, – сказал Рауль. – Что-то большое. Возможно, локальный бунт, который Совет подавил и теперь скрывает. Или возможно… подготовку к чему-то. Но их система управления дала сбой. Они перестали даже качественно врать.

– Врать нам, – поправила Лариса. – Значит, считают нас угрозой. Или готовятся стать угрозой сами.

В зале повисла пауза, нарушаемая только тихим писком процессоров. Директор наконец обернулся. Его лицо было усталым от тяжести истории, которую он нёс.

– Я не понимаю наших предков, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не профессиональная холодность, а что-то вроде горького недоумения. – Они знали их. Лично. Доктор Артур, Стражи… они жили с ними бок о бок, пировали с ними, делили корабль. И всё равно запустили Каменный Цветок. Как можно было принять такое решение, глядя в глаза тем, кого обрекаешь?

Он подошёл к огромному экрану, транслирующему вид на оранжевую бездну Сатурна и крошечную, тусклую точку Левиатора внизу.

– Для нас… они данные. Проценты на графике. Коэффициенты социальной энтропии. Их страдания – любопытные кривые на диаграмме. Это абстракция. Это… проще. – Он повернулся к ним, и в его глазах не было оправдания, лишь констатация чудовищного факта. – А они… наши предки… они делали это с знакомыми. С коллегами. С друзьями. Это требует иного уровня… мужества. Или безумия.

Лариса внимательно смотрела на него.

– Директор, ваша оценка ситуации? Мы теряем контроль. Эксперимент выходит за рамки протокола. Данные последних недель уже нерепрезентативны – они сфальсифицированы.

Директор медленно кивнул. Он снова стал не человеком, а инструментом принятия решений.

– Протокол Каменный Цветок, раздел 4: При достижении целевых показателей накопления ресурсов и одновременном невосстановимом искажении данных или возникновении угрозы для Ковчега эксперимент подлежит досрочному прекращению с фиксацией последнего валидного состояния. Это тот случай. Этого достаточно. Эксперимент завершён.

– И Левиатор? – спросил Рауль.

Директор взглянул на точку на экране. Его голос стал абсолютно ровным, лишённым всего, кроме логики.

– Если они что-то затеяли и скрывают это от нас – они стали нестабильным элементом. Риском. Мы не можем эвакуировать их – это технически невозможно и противоречит секретности эксперимена. Мы можем только зафиксировать факт. Они исчерпали свою роль в эксперименте. Левиатор больше не представляет научной ценности. Он представляет потенциальную опасность.

Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как скрип пера, подписывающего смертный приговор.

– Объявите экипажу. Сообщите, что получен окончательный сигнал о катастрофическом структурном коллапсе Левиатора. Все системы потеряны. Выживших нет. Героическая вахта у горящего дома нашего прошлого завершена. – Он встретился взглядом с Ларисой. – Мы выполнили свой долг до конца. Теперь наш долг – перед будущим. Начинайте финальную подготовку к межзвёздному перелёту. Отправляемся к Тау Кита, как и планировали.

Лариса и Рауль обменялись взглядами. В нём не было ни радости, ни печали. Было облегчение. Бремя ожидания, длиной в жизнь, наконец снималось.

– Приказ будет исполнен, – сказала Лариса.

И когда новость пошла по внутренним каналам Ковчега, реакция была предсказуемой и страшной в своей простоте:

В столовых, в жилых модулях, на тренажёрах люди читали сообщение на своих планшетах. Не было всенародной скорби. Не было минут молчания. Был вздох облегчения, растянутый на сто тысяч человек.

«Наконец-то.»

«Сколько можно было ждать?»

«Давно пора было. Они же там давно всё…»

«Может, и к лучшему. Теперь мы сможем лететь по-настоящему.»

«Жалко, конечно… но что поделать. Закон природы.»

Их сочувствие было абстрактным, вежливым и мгновенно растворявшимся в предвкушении нового этапа. Левиатор для них уже давно был не кораблём с людьми, а символом задержки, тянущим якорем. Теперь якорь отдали. Ковчег, наконец, мог плыть вперёд, сбросив груз призрачной обязанности.

В командном центре Директор смотрел в иллюминатор и думал о тех, кто когда-то отдал приказ семьдесят лет назад. Они совершили чудовищное, личное предательство. Он же совершал лишь логичный, системный акт закрытия архива.

Было ли это легче? Он не знал. Он знал только, что теперь им всем – и ему, и этим ста тысячам в своих уютных отсеках – предстоит лететь к звёздам с этой новой, чистой, безличной ложью в основании их будущего.

Глава 14. Ослеплённые тьмой

Воздух в заброшенном диспетчерском пункте сектора G был густым от пыли и напряжения. Валерий стоял перед импровизированной картой Левиатора, нарисованной маркером на пластиковом листе. Рядом – Савелий с планшетом, Майя, пара инженеров.

– Первый цикл: ресурсы, – голос Валерия был ровным, как зачитывание протокола вскрытия. – Цистерны два-семь: демонтаж внутренних переборок. Приоритет – сталь на усиление продольных балок в секторах C и F. Цистерны восемь-двенадцать: подготовка к конверсии. Всю органику – мебель, ткани, архивы – в шахту утилизации. Освободить объём.

Он ткнул пальцем в схему, где жилые отсеки были помечены красным крестом.

– Второй цикл: люди. Переселение в цистерну один, сектор G, и оставшиеся техзоны Альфы. Норма размещения – 0.7 квадрата на человека. Вода – 300 мл в сутки. Пища – пайки категории «тяжелый труд».

Один из инженеров, молодой парень, сглотнул.

– Они не выдержат. Это же…

– Это необходимое условие, – перебил Савелий, не отрываясь от планшета. – Социальная энтропия в условиях экстремального уплотнения повысится на 40% в первые 72 часа, затем пойдёт на спад по мере физического истощения и принятия новой реальности. Модель предсказывает стабилизацию на уровне управляемого недовольства через семь дней. Риск массового бунта минимален, если контролировать пищевые потоки.

Валерий кивнул. – Контролировать будем. Через паёк. Не явился на работу по разнарядке – семья минус один паёк. Саботировал – семья на голодный пай. Мы не можем тратить ресурсы на подавление. Мы сделаем так, что подавлять будет нечего. Они сами будут следить друг за другом. – Он посмотрел на Майю. – Твои люди из Омеги знают, как работает паёчная система в условиях дефицита. Они будут надсмотрщиками.

Майя молча кивнула. В её глазах не было согласия или несогласия. Была готовность к тяжёлой работе. Валерий видел это и был доволен. Идеальный инструмент.

– Начинаем сегодня, в 18:00, с цистерны 3, – сказал он, заканчивая брифинг. – Первое уравнение решено. Второе – начинаем решать.

В 18:00 по общекорабельному времени в цистерне 3 погас свет. Не аварийно – принудительно. Потом загудели громкоговорители. Голос был незнакомый, металлический, лишённый эмоций.

«Внимание, жители цистерны 3. В соответствии с планом «Великий Переход» ваш отсек подлежит освобождению для нужд перестройки корабля. У вас 12 часов на эвакуацию в сектор G. Норма личного имущества – не более 5 кг на человека. Неподчинение приравнивается к саботажу проекта «Великий Переход» и карается в соответствии с чрезвычайном положением.»