Левиатор

Кошка вылезла из переноски, огляделась, неторопливо подошла к Лину и потёрлась о его ногу.

Лин присел на корточки. Протянул руку. Кошка ткнулась в неё носом, мурлыкнула и начала тереться головой о ладонь.

– Тёплая, – сказал Лин.

– Мягкая, – добавила Майя, присаживаясь рядом.

– Ладно, – сказал он. – Мне пора. Вы это… берегите её. И себя.

Он развернулся и быстро пошёл к выходу.

– Постой, – окликнул Лин. – Как тебя зовут?

Охранник обернулся.

– Дима, – ответил он. – А какая разница?

– Я хочу запомнить.

Охранник помолчал.

– Спасибо, Дим, – сказал Лин.

– Не за что, – ответил Дима и вышел.

Лин и Майя остались стоять в пустом коридоре с кошкой на руках.

– Пушинка, – сказала Майя. – Глупое имя.

– Можно переименовать, – ответил Лин.

– Во что?

Лин посмотрел на кошку. Та смотрела на него.

– Не знаю, – сказал он. – Пусть пока будет Пушинка. Потом придумаем.

Кошка мурлыкнула и закрыла глаза.

– Пошли, – сказала Майя. – Нас ждут.

Они пошли к шлюзу. Кошка сидела у Лина на руках и смотрела по сторонам с любопытством.

Впервые в жизни она тоже летела в неизвестность. Но ей было всё равно. Она просто была.

И этого было достаточно.

Шлюз закрылся. Коридоры Левиатора гудели пустотой и новой жизнью. Везде пахло свежей краской, металлом, герметиком.

Лин шёл по цистерне №5. Той самой, где когда-то родился. Теперь здесь были жилые отсеки – аккуратные, чистые, чужие.

– Не узнаёшь? – спросила Майя, догоняя его.

– Нет, – ответил Лин. – Всё новое. Даже стены другие.

– Стены те же. Просто покрасили.

Лин провёл рукой по металлу. Холодный, гладкий, без следов ржавчины. Раньше здесь были царапины, вмятины, следы жизни. Теперь – стерильность.

– Мы превратили его в тюрьму, – тихо сказал он. – Чистую, удобную, с вращением и гравитацией. Тюрьму, в которой можно жить.

– Можно, – согласилась Майя. – Вопрос только – зачем.

Сигнал разнёсся по всем отсекам. Голос автоматики – ровный, безэмоциональный:

«Внимание. Производится отстыковка. Всем зафиксироваться. Повторяю: производится отстыковка».

Лин и Майя стояли у иллюминатора. Рядом собрались другие – кто хотел видеть последний взгляд на Ковчег.

Сначала ничего не происходило. Потом Левиатор дрогнул. Мягко, почти незаметно. Металл заскрипел – не страшно, а устало, как старый человек, которого подняли с кресла.

А Ковчег начал медленно, а потом всё быстрее ускорятся уходя вдаль.

– Смотри, – сказала Майя.

Огромный корабль, который был их целью, их надеждой, их тюремщиком, их судьёй, – уходил в темноту. В иллюминаторах горел свет. Там были люди. Там оставалась жизнь.

Лин смотрел, пока свет не превратился в точку. Потом точка исчезла.

– Всё, – сказал он. – Больше никогда.

Через час Левиатор начал медленно вращаться. Сначала незаметно, потом всё ощутимее. Пол покачнулся, но через минуту стало понятно: теперь «верх» и «низ» есть.

Лин стоял прямо на иллюминаторе.

Толстое бронестекло было холодным даже сквозь подошвы ботинок. Внизу, под ногами, медленно проплывали звёзды.

– Вселенная вращается вокруг нас, – тихо сказала Майя, подходя и вставая рядом.

– Нет, – ответил Лин. – Это мы вращаемся.

– Какая теперь разница?

Лин подумал.

– Наверное, никакой. Главное, что они есть.

Они помолчали. Левиатор вращался, звёзды плыли, тишина была почти осязаемой.

– Лин, – тихо сказала Майя.

– Что?

– Ты жалеешь, что так всё вышло?

Он долго молчал. Потом повернулся к ней.

– Нет, – сказал он. – Здесь моё место.

– Рядом с цистерной?

– Рядом с тобой.

Майя усмехнулась – но как-то по-другому, мягче, чем обычно.

– Я думала, ты скажешь «рядом с правдой» или что-то такое.

– Правда теперь здесь, – ответил Лин. – И ты здесь. И цистерна. И рисунок. И больше ничего не надо.

Она взяла его за руку. Ладонь у неё была холодной – но не отчуждённо, а по-человечески.

– Холодно, – сказала она.

– Это пройдёт.

– Всё проходит?

– Нет, – ответил Лин. – Некоторые вещи остаются.

Он посмотрел на звёзды.

– Мы останемся.

Майя ничего не ответила. Только сжала его руку чуть крепче.

Ночью (по новому, искусственному времени) Лин подошёл к цистерне.

Она была опечатана. На двери висела табличка: «Доступ запрещён. Хранители памяти».

Лин стоял и смотрел на неё.

– Не спится?

Он обернулся. Подошёл Савелий. Тихо, как всегда.

– Не спится, – ответил Лин.

– Тоже пришёл посмотреть?

– Да.

Савелий встал рядом.

– Знаешь, – сказал он, – я переписывал мануалы много лет. Там было написано, как чинить всё, что ломается. А как чинить это – нигде не написано.

Он кивнул на цистерну.

– Их уже не починишь, – тихо сказал Лин.

– Нас – может быть, – ответил Савелий.

Они долго молчали. Потом Савелий развернулся и ушёл.

Мы будем лететь вечно, – подумал он. – А они будут ждать.

Левиатор вращался, создавая привычную тяжесть. Это вращение не было идеальным – слишком несимметричным стало его тело, слишком много искореженных масс наросло на древнем каркасе. И каждые восемь часов, подчиняясь эффекту Джанибекова, он переворачивался на сто восемьдесят градусов, словно ворочался с боку на бок, ища удобную позу для упокоения, и жалобно поскрипывал.

Ему было суждено вечно совершать эти судорожные попытки. И никогда не найти покоя.

Люди уже привыкли. Когда пол уходил из-под ног, а стены менялись местами, они просто переступали, перекладывали вес, ждали. Кто-то считал перевороты, кто-то сверял с ними часы.

Через три дня после отлёта Валерий собрал всех в одной из цистерн переоборудованной под общий зал.

Сто пятьдесят семь человек сидели на ящиках, на полу, на скамьях, принесённых из других отсеков. Кто-то стоял у стен.

Валерий вышел в центр. Оглядел всех.

– Надо решать, как жить дальше, – сказал он без предисловий. – У нас есть воздух, вода, еда. На годы. Но годы кончатся. Надо считать.

Кто-то усмехнулся.

– Опять считать, – раздался голос из толпы. – Насчитались уже.

Валерий не обернулся.

– Если не считать – умрём быстрее. Это не выбор. Это математика.

Директор поднялся со своего места. Он сидел в углу, отдельно от других, но никто не пытался его изолировать. Здесь все были равны.

– Математика математикой, – сказал он тихо. – Но жить только по расчёту нельзя. Мы это уже проходили.

– И чем кончилось? – спросил кто-то.

Директор посмотрел на него.

– Тем, что мы здесь.

Тишина.

Майя встала.

– Хватит, – сказала она. – Мы все знаем, кто мы и что мы сделали. Суд был. Приговор есть. Теперь надо решать: мы будем жить как звери, грызущиеся за каждый кусок, или как люди?

– А есть разница? – спросил молодой парень, один из добровольцев.

– Есть, – ответила Майя. – Звери не помнят. А нам забывать нельзя.

Кошка, сидевшая до этого у ног Майи, вдруг встала, потянулась и неторопливо пошла в центр круга. Села, обернулась, посмотрела на всех своими желтыми глазами.

Кто-то невольно улыбнулся.

– Она тоже хочет сказать, – тихо заметил Лин.

Лёгкий смех прокатился по залу. Напряжение чуть спало.

Лин поднялся.

– Она права, – сказал он, кивнув на Майю. – У нас есть цистерна с телами. Они будут напоминать нам каждую минуту, кто мы и откуда. Если мы это забудем – мы станем ещё хуже.

– Куда уж хуже, – буркнул кто-то.

– Хуже можно, – ответил Лин. – Можно начать жрать друг друга, когда кончится еда. Можно забыть, зачем мы здесь. Можно превратиться в скотов.

Он обвёл взглядом зал.

– Я не хочу так. Я хочу, чтобы мы остались людьми. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.

Кошка подошла к Лину и потёрлась о его ногу. Он машинально опустил руку и погладил её.

Тишина стала другой – не враждебной, а задумчивой.

Валерий кивнул.

– Хорошо. Значит, так. Будем считать, но помнить. У нас есть запасы, есть оборудование, есть специалисты. Будем работать. Будем чинить. Будем жить.

– Долго? – спросил кто-то.

Валерий посмотрел на него.

– Сколько получится. Но пока живём – будем людьми.

Он сел.

Поднялся старик, один из бывших членов Совета.

– Надо выбрать совет, – сказал он. – Не власть, а тех, кто будет координировать. Чтобы не драться за еду и воду.

– Предлагаешь Валерия? – спросил кто-то.

– Нет, – ответил старик. – Валерий будет считать. Это его работа. А совет нужен другой. Из тех, кому верят.

Все посмотрели на Лина и Майю.

Лин покачал головой.

– Я не лидер.

– А кто лидер? – спросила женщина из толпы. – Ты правду нашёл. Ты не побоялся. Ты здесь, с нами. Кого ещё?

Майя взяла Лина за руку.

– Мы вместе, – сказала она. – Если надо – будем.

Собрание зашумело. Кто-то соглашался, кто-то сомневался, кто-то просто молчал.

Лин подождал, пока шум стихнет.

– Хорошо, – сказал он. – Но тогда правила будут такими. Первое: мы не забываем, кто мы и что мы сделали. Второе: мы не позволяем друг другу озвереть. Третье: мы живём, пока можем. И когда не сможем – умираем по-человечески.

– Кто будет судить, что по-человечески? – спросил кто-то.

– Все, – ответил Лин. – Мы все будем судить. Друг друга. И себя.

Собрание закончилось. Люди расходились по отсекам.

– Ну что, советник, – тихо сказала Майя. – Будешь управлять?

– Не знаю, – ответил Лин. – Но попробую.

Они помолчали.

– Страшно? – спросила Майя.

– Нет, – ответил Лин. – Уже нет. Всё, что можно было потерять, мы уже потеряли. Остались только звёзды.

– И это, – добавил, взяв её за руку.

Майя усмехнулась – но мягко, по-другому.

– Романтик, – сказала она.

– Выживальщик, – поправил Лин. – Но с тобой – романтик.

Она ничего не ответила. Только сжала его руку чуть крепче.

Кошка закончила умываться, свернулась клубком у их ног и замурлыкала.

Левиатор вращался, уходя в вечность.

Эпилог

Левиатор летел сквозь пустоту.

Внутри, в коридорах и цистернах, давно не было никого. Системы жизнеобеспечения угасли давным-давно. Свет погас. Тепло ушло.

Где-то в глубине корабля, в забытом отсеке, на стене висел рисунок. Жёлтый круг с лучами-запятыми. Бумага давно истлела, но краска въелась в металл. Солнце осталось.

Никто его не видел. Но оно было.

А у новой звезды переселенцы миллионы лет назад скатились в каменный век, но цивилизация постепенно возродилась. И теперь когда левиатор пролетал мимо, астрономы новой цивилизации вглядывались в него.

– Что это?

– Непонятно. Слишком вытянутый. Имеет металлический блеск. Ускоряется, но не комета.

– Непонятно, как он мог возникнуть естественным путём. Он похож на что-то искусственное.

– Летит слишком быстро это межзвёздный объект, мы его даже не догоним.

– Надо дать ему название.

– Назовём его… – задумался один. – У нас нет для него имени.

– Пусть будет Оумуамуа, – предложил другой.

– Что это означает?

– Это означает «вестник издалека».

– Он ищет что-то.

– Или кого-то.