Левиатор

– К чему? – прошептала Ева.

– К путешествию, – сказал Келлер. – Самому длинному в истории человечества.

Директор встал, подошёл к экрану. Включил проекцию звездной карты.

– Мы нашли её, доктор. Живую планету в системе Тау Кита. С водой. С азотно-кислородной атмосферой. То, о чём мечтали поколения.

Ева замерла.

– Лететь – двести лет, – продолжил Директор. – Не экспедиция. Переселение цивилизации. И мы не знаем, что будет с нами в пути. Поколения в замкнутой системе… Какая социальная модель выживет? Какая развалится и убьёт всех на полпути? Мы не можем гадать. Нам нужны данные. И этот социологический эксперимент – всего лишь бонус к цели по накоплению топлива.

Он повернулся к ней, и в его глазах впервые зажёгся не холодный расчёт, а огонь подлинной, страшной надежды.

– Для них луч надежды – починить СВП. Для нас, для всех, кто будет лететь – луч надежды один: долететь. И уцелеть. И построить новый дом. И если для этого нужно превратить один корабль в лабораторную крысу, а его экипаж в подопытных… Думаю это нормальная цена.

Нергал добавил:

– Параллельно мы будем постепенно увеличивать для них норму добычи топлива. Всё, что они выжмут из Сатурна, пойдёт в хранилища Ковчега. Десятилетия добычи – на столетия пути.

Директор закончил, глядя на звездную карту:

– Им мы скажем про поломку. Нашим – про Прорву-1. А сами будем наблюдать и копить. Чтобы однажды улететь к новому солнцу, оставив их гнить в облаках, которые они считают своим домом.

Ева смотрела на проекцию. На крошечную точку – Тау Кита. На этих людей вокруг себя.

Представляла гигантский левиатор в облаках Сатурна.

Они не просто планировали обман.

Они проектировали ад с системой вентиляции и отчётностью. И её подпись должна была скрепить этот проект.

– Вы… монстры, – выдохнула она.

– Нет, – тихо ответил Директор, не отрывая взгляда от звезд. – Мы – те, кто решил заплатить чужой ценой. Жаль, что плата – люди. Но выбора у нас нет.

Он повернулся к ней.

– Ваша подпись будет на медицинском заключении о Прорве-1. Решите сейчас. Вы с нами или вы – угроза эксперименту?

В комнате стало тихо. Гул систем за стенами звучал как отсчёт времени.

Левиатор. Инженерный отсек СВП. Шестой год после поломки.

Гул системы охлаждения сменился гнетущей тишиной. Цистерны топлива СВП, осушённые после неудачных попыток ремонта, гудели пустотой. Арнт, постаревший за несколько лет, закрывал ящик. Внутри – бортовой журнал Анны с вклеенным детским рисунком, последние отчёты СВП с грифом «ИСПРАВНО», датированные неделей до Катастрофы, специнструменты.

За дверью слышались голоса, звуки сварки и циркулярных пил. В опустевшие цистерны уже селили первых переселенцев. Временная мера, объявленная новым Советом, получившим первые инструкции по закрытому каналу, обретала плоть. Люди обустраивали быт в бывших топливных баках. Временное становилось постоянным на глазах.

Арнт захлопнул крышку ящика. Коряво вывел маркировку: «6 л.п.к.» – шестой год после Катастрофы.

– В архив? – спросил помощник, техник с глазами, полными непонимания.

– В архив и спрячь подальше – сипло ответил Арнт.

Ящик отправился в глубины Брюха, в царство пыли и забвения.

Глава 7. Сигма

Путь в Сигму был не спуском, а горизонтальным переходом через забытые артерии. Майя вела без карты, по звуку: «Слышишь? Тише. Здесь эхо другое». Они миновали заваленную балками шахту лифта и протиснулись в треснувший люк техколодца. Вместо привычного гула машин или людского говора здесь висела тишина, густая, как вата. Воздух пах пылью и чем-то ещё – старой бумагой, плесенью, покоем, граничащим с забвением.

Лин вышел первым и замер.

Это не было ни царством утиля Брюха, ни упорядоченным лабиринтом Дельты, ни кишащим жизнью ульем Омеги. Это была тихая гавань безумия.

Просторный, низкий отсек – бывшая цистерна – был превращён в лабиринт из стеллажей, сколоченных из обломков панелей и труб. На них, ровными рядами, лежали стопки бумаги. Тысячи, десятки тысяч листов. Рукописные копии технических мануалов, схемы двигателей, карты Левиатора.

За столами сидели люди. Человек двадцать. Они не разговаривали. Одни переписывали тексты с ветхих листов на новые. Другие сличали схемы. Третьи аккуратно подшивали листы в толстые самодельные фолианты. Свет падал от масляных ламп и аккумуляторных фонарей, создавая островки жёлтого света в огромном сером полумраке, терявшемся в глубине цистерны.

– Что они делают? – прошептал Лин, чувствуя, как мурашки бегут по спине. – Зачем?

Майя лишь пожала плечами, но в её глазах читалось то же тревожное недоумение. Для неё, чья жизнь была цепью действий – заварить, принести, выменять, выжить – это место было воплощением бесполезности.

К ним приблизился высокий, исхудавший человек в поношенной робе, с лицом, напоминавшим высохшую глину. Он не смотрел на них, его взгляд был прикован к листу в руках, испещрённому столбцами цифр.

– Мы ищем Арнта, – сказал Лин, нарушая гипнотическую тишину.

Человек медленно поднял голову. Его глаза были прозрачными, почти невидящими.

– Арнт… в архиве. За третьим рядом, – его голос был монотонен, как скрип несмазанной шестерни. – Чтобы не сбиться.

Он развернулся и поплыл прочь, продолжая шептать что-то себе под нос.

Лин почувствовал приступ клаустрофобии. Эти стеллажи были не хранилищем. Они были саркофагом. Они хоронили не людей, а время. И сами похоронились вместе с ним.

За третьим рядом «архива» пространство сузилось до камеры, образованной грудой серых металлических ящиков и горой бумаг. В кресле, сработанном из обломков кресла пилота, сидел старик. Не просто старый – древний. Кожа на его лице и руках напоминала пергамент, испещрённый картой бесчисленных трещин. Но когда он поднял голову, Лин вздрогнул. Глаза. Они не были мутными. Они были острыми, как обсидиан, и смотрели прямо, видя не просто силуэты, а саму суть пришедших.

– Арнт? – тихо спросил Лин, вынимая из-под робы ящик «6 л.п.к.».

Старик – Арнт – не ответил. Его взгляд прилип к ящику. Он протянул руки. Пальцы, кривые от артрита, дрожали, но движение было твёрдым, целенаправленным. Он взял ящик, положил на колени, как святыню, и открыл. Сначала он лишь провёл ладонью по крышке, где была выцарапана та самая аббревиатура. Потом его взгляд упал на содержимое.

Он аккуратно достал техотчёты, пробежался по цифрам, кивнул про себя, будто встречая старых знакомых. Затем он добрался до рисунка. Того самого, что Лин нашёл первым. Жёлтое солнце с лучами-запятыми.

Арнт замер. Его дыхание стало чуть слышным, прерывистым. Он не заплакал. Не сглотнул. Он просто смотрел, и в этом взгляде была вся тяжесть семидесяти лет. Он видел не детский каракуль. Он видел ребёнка, которого никогда не узнает. Он видел женщину, которая должна была вернуться. Он видел целую вселенную надежды, уместившуюся на клочке бумаги.

И он увидел дыру на месте солнца.

Он медленно поднял глаза на Лина. В них не было упрёка. Было понимание, горькое и полное.

– Ты коснулся его, – сказал Арнт. Его голос был тихим, скрипучим, как трение старых ветвей.

– Я… не хотел, – выдавил Лин, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к горлу. – Он рассыпался…

– Всё рассыпается, – перебил его Арнт, не отводя взгляда от дыры. – Поэтому мы и переписываем тексты, чертежи, схемы с ветхих бумаг на новые. Смысл. – Он осторожно положил испорченный лист поверх отчётов. – Она верила, что эта поломка временна.

Он замолчал, и в тишине стал слышен монотонный скрип пера за соседним стеллажом: «Цикл 985… Цикл 985…»

– Почему? – сорвалось у Лина. Он сделал шаг вперёд. Голос его дрожал уже не от страха, а от накопившейся ярости, от того самого скрежета в ушах, о котором говорил старик. – Почему вы всё это время молчали? Почему не рассказали всем? Почему просто… сидели здесь, среди этой бумаги?

Арнт отвёл взгляд от рисунка и устремил его в лицо Лину. Взгляд был тяжёлым, невыносимым.

– Ты знаешь, что такое 988?

Лин молчал.

– 988 – это не дата. Это номер вахты. Очередной. Циклы шли по полгода. 988-й должен был быть последним перед сменой. – Он ткнул кривым пальцем в стопку отчётов под рисунком, в колонки цифр. – Всё исправно. Готовность – сто процентов. Смена не произошла.

Он отодвинул ящик от себя на стол, будто тот был раскалённым.

– В первые годы те, кто спрашивал «почему», – стирали. Просто исчезали в Брюхе или в аварии на внешних работах. Мы поняли – правда, сказанная вслух, в этом мире есть смертный приговор. Правда должна созреть. Как семя в мёрзлой земле. Она должна дождаться своего сезона. – Он обвёл рукой своё царство бумаг. – Нас окрестили верить в ложь о поломке СВП. Сначала заставили поверить, что не можем улететь. Потом… стали стирать память. О сменах. О звёздах. О солнце.

– Мы здесь не настальгируем. Мы сопротивляемся забвению. Мы переписываем мануалы, потому что они когда-нибудь пригодятся для ремонта. И чтобы помнить: 988-й был не концом. Он должен был быть началом. Началом возвращения на Ковчег.

Лин стоял, подавленный тяжестью этого места и этих слов. Он пришёл за ответами, а ему показали бездну. Бездну систематического, методичного уничтожения информации о возможности другой жизни.

– Почему Совет позволил вам существовать? – голос Лина прозвучал глухо, разбивая хрупкое молчание архива. – Если вы хранили такое… почему вас не стёрли, как тех первых?

Арнт откинулся в кресле. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь стены и годы.

– Хороший вопрос. Техничный. Ты из Дельты, я слышу. – Он кивнул в сторону стеллажей, за которыми сновало тенистое движение сигмовцев. – Они думают, мы молимся на бумажки. Совет, Дельта – тоже. Они считают нас архивом. Своего рода… помойкой для опасных воспоминаний. Местом, куда можно свалить всё, что не вписывается в их удобную ложь, и наблюдать, как оно тихо сгнивает. Они считают, что стёрли всех, кто мог знать. Они просто не знают, что один остался. Не тот, кто кричал. Тот, кто молчал и запоминал.

Он потянулся не к ящику, а к старой, потёртой папке, перевязанной веревкой. Развязал её с невероятной для его пальцев нежностью. Внутри лежали не официальные бланки, а листы, исписанные разными почерками, схемы, нарисованные от руки, фотографии людей, которых Лин никогда не видел.

– После Катастрофы, – начал Арнт, голос его стал тихим, повествовательным, – были те, кто не поверил в поломку. Молодые ещё тогда. Инженеры, которые нашли следы диверсии в узлах СВП. Врач, который заметил, как странно учащались несчастные случаи с теми, кто задавал вопросы.

– Они хотели докопаться до сути. Не до бунта – до правды. Собирали по крупицам.

Он замолчал, его пальцы легли на групповое фото. На нём несколько человек в чистых робах улыбались у иллюминатора, за которым синела бездна.

– Они нашли слишком много. И… их перестали находить. Сначала Марк. Упал в шахту утилизации. Потом Лиза. Отравление на гидропонике. Последнего – звали Иван, наш медик – взяли на моих глазах. Пришли, сказали: Подозрение на шизофрению. На карантин. Больше его никто не видел.

Голос Арнта не дрожал. Он был плоским, как нож.

– Перед этим Иван успел сунуть мне вот это.

Он достал из складок папки не бумагу. Маленький, потёртый прямоугольник в пластиковом корпусе цвета грязного льда. Древняя флеш-карта.

– Всё, что они успели собрать. Доказательства диверсии. Расчёты по добыче. И… первое упоминание термина, который они использовали. «Социокультурное приложение к топливодобывающему комплексу». Так о нас говорили в одном из перехваченных фрагментов связи.

Он положил флешку на стол. Его взгляд стал острым, аналитическим, вернувшись в прошлое инженера.

– Но цифры и слова – это одно. А железо – оно не врёт. Ты, из Дельты, должен понимать. До Катастрофы, до этого проклятого 988-го, у нас был график. Жёсткий, как закон. Полный цикл капремонта силового набора – каркаса, лонжеронов, точек крепления – шёл по жёсткому графику. А самые нагруженные узлы меняли с регулярностью часового механизма. Корабль был дороже всех нас. Моё поколение, вахтовики, ничего не боялись. Скрип, вибрация – всё тут же диагностировали, чинили, меняли.

Он с силой провёл ладонью по столу, смахивая невидимую пыль, и его голос стал леденяще-точным.

– Семьдесят лет. Семьдесят лет каркас не видел капремонта. Только латание обшивки да заваривание трещин. Усталость металла, Лин. Это не метафора. Это физика. Каждая вибрация от винтов, каждый манёвр в потоке – это микротрещина. Они копятся. Невидимо. А когда их станет достаточно…

Он посмотрел на Лина не как старик на юношу, а как инженер, выдающий смертельный прогноз.

– Левиатор развалится при твоей жизни. Они не просто посадили нас в ловушку. Они отключили вентиляцию в этой ловушке и засекли время.

В этой флешке лежат карты усталости. Расчётные точки замены. Те самые спецификации на силовой набор, которые они архивировали, решив, что нам они больше не понадобятся. Это знание – наше последнее «зачем». Чтобы починить не двигатель. Чтобы спасти сам скелет нашего дома, пока он не рухнул нам на головы.

И самое главное – лог-файлы первых лет. Там записано… всё. Как они отдавали команды на диверсию. Как Анна пыталась им помешать. – Голос Арнта на мгновение дрогнул на этом имени. – Как они обсуждали нас как материал для отчёта по социальной динамике в условиях перманентного стресса.

– Я не герой, – сказал Арнт, наконец глядя прямо на Лина. – Я – тайник. Я взял их правду, их имена, их жизнь – и сохранил. В эти тысячи листов, которые мы переписываем. Не для памяти. Для доказательства. Чтобы, если кто-то когда-нибудь придёт и спросит «а было ли?», мы могли ткнуть пальцем и сказать: «Было. Вот их почерк. Вот их цифры. Вот цена вопроса». Моё поколение… было отравлено надеждой. Мы верили, что нас спасут. Что это ошибка. Мы кричали в эфир, пока не поняли, что на том конце провода нас не слушают, а записывают – как интересный симптом. Пока не стало слишком поздно что-то менять. Нас крестили в эту ложь, и мы в неё уверовали, пока она не выела нам души. – Он посмотрел прямо на Лина, и взгляд его прожигал насквозь. – Но ты. Твоё поколение. Вы родились внутри клетки. Вам легче принять эту правду.

Майя, до сих пор хранившая гробовое молчание, сдвинулась с места.

– И что? – её голос прозвучал резко, как удар по металлу. – Вы сидели здесь, с их флешкой, а в Омеге дети росли, считая, что мир кончается ржавой стеной! Где была ваша правда, когда она была нужна?

Арнт повернул к ней своё высохшее лицо.

– Она была здесь. В ожидании того дня, когда правда перестанет быть просто знанием и станет оружием. Когда придут не те, кому нужно объяснять, что тюрьма – это плохо. А те, кто уже содрал в кровь кулаки о её стены. Вам, – он кивнул на Майю, – не нужны доказательства, что вы в клетке. Вам нужен лом. Им, – кивок на Лина, – нужна карта этой клетки, чтобы найти слабое звено. Вместе – вы сила. А я… я всего лишь передаю вам то, что для этой силы собрали другие. Ценой всего.

Он поднялся, кряхтя, но взгляд его был ясен и решителен. Вместо того чтобы протянуть флешку Лину, он обернулся к стеллажам, в сторону того самого человека, который всё это время монотонно переписывал циклы.

– Савелий. Хватит бухгалтерии. Пора за дело.

Человек за столом замер. Медленно, но без старческой скованности, он поднял голову. И Лин увидел, что глаза его – те самые, что минутуы назад казались мутными и невидящими – теперь были абсолютно острыми, ясными и невероятно усталыми. Лицо, под слоем пыли и тени, было не старым, а скорее измождённым, с резкими чертами и глубокими складками у рта – лицо человека лет сорока пяти, прожившего вдвое больше в состоянии перманентной тревоги.

– Савелий, – кивнул Арнт. – Его отец был в той самой первой группе – неповеревших. После того, как отца стерли, Савелий был слишком молод, чтобы его всерьёз заподозрили, но достаточно умен, чтобы понять правила игры. Он пришёл сюда и научился притворяться… не совсем в себе. Самая надёжная маскировка – стать безвредным маньяком, одержимым цифрами. Он помнит архитектуру Архимеда. Архимед это запечатанный сервер. Он знает все его серые зоны и аварийные протоколы.

Савелий встал. Его движения были точными, без суеты. Он подошёл, взял у Арнта флешку, осмотрел её быстрым, профессиональным взглядом.

– Физический ключ Марка, – произнёс он впервые. Голос у него был глуховатым от долгого молчания, но ровным. – Отец говорил про него. Сервисный порт на Архимеде де-факто не обслуживается, но физически активен. Слепая зона в логике Ковчега. – Он посмотрел на Лина, оценивающе. – Я проведу вас к нему. Знаю сервисные туннели, которые не ведут в общей схеме. И паттерны дежурства охраны. Они ритуальны, как моё переписывание. Не менялись десятилетиями.

И в этот момент услышались тяжёлые, мерные шаги.

Арнт не изменился в лице. Только его глаза, эти острые щели, сузились.

– Санитары пришли, – сказал он тихо, почти с облегчением. – Чтобы изолировать обострение.

В проходе показались трое в робах Дельты с повязками Совета. Главарь, мужчина с обвисшим, усталым лицом, окинул взглядом камеру, остановив его на Арнте.

– Нарушен режим изоляции. Несанкционированные контакты. Вы знаете процедуру.

– Знаю, – кивнул Арнт, делая шаг вперёд, заслоняя собой стол с рисунком. – Это моя ответственность.

– Всё отсюда выходит через карантин, – буркнул стражник, жестом приказывая двоим другим начать осмотр стеллажей. – А от этих пожароопасных рукописей давно пора избавиться.

Майя встретилась взглядом с одним из сигмовцев у дальнего стеллажа. Тот, не меняя застывшего выражения, едва заметно кивнул в сторону глухой стены из ящиков.

Арнт похлопал Савелия по плечу. Не как старик – как командир, передающий полномочия.– Твой черёд, – сказал он вслух. И, наклонившись к самому уху Савелия, что-то прошептал.Савелий кивнул.

Затем Арнт громко закашлялся, схватился за сердце и начал медленно, театрально оседать на пол.

– Таблетки… в шкафу…

Это была грубая уловка. Но она сработала на секунду. Все трое рефлекторно рванулись к падающему старику.

– Сейчас! – шикнула Майя, рванув Лина за рукав. Савелий уже открывал тайный лаз в стене. Все трое протиснулись в него.

Лин на мгновение оглянулся. Последнее, что он увидел, было лицо Арнта на полу. Старик уже не притворялся. Он смотрел прямо на него. И в этом взгляде не было страха. Было страшное, леденящее спокойствие. Правда была передана. Его долг исполнен.

В помещении было темно, но темноту тут же рассек узкий, яркий луч из фонаря Савелия. Не карманного, а профессионального, с жёстко сфокусированным пучком. Он без колебаний направил его на ступени лестницы, уходившей в глубину.

– Вниз тридцать шагов, потом ответвление налево, – сказал он. Голос был ровным, инструктивным. – Внимание на ступенях – третья и седьмая шаткие.

Он двинулся вперёд быстрым, уверенным шагом. Лин и Майя, обменявшись краткими взглядами, последовали. Дрожь в коленях у Лина стала утихать – рядом был не союзник по несчастью, а специалист, взявший на себя управление.

– Ты… всё это время притворялся? – спросила Майя, больше из практического интереса, чем из удивления.

– Я создал персонажа, – поправил Савелий, не оборачиваясь. – Самый безопасный человек в Сигме – тот, кто одержим прошлым до полной невменяемости. Он ни на что не способен, кроме как переписывать мануалы. Охрана Дельты даже прозвище дала – Бухгалтер. Они думают, я живу в цифрах. Они правы. Только это не цифры циклов. Это координаты, коды доступа, логи расписаний. Моя одержимость была формой картографирования.

Он остановился у развилки, коснулся пальцем определённого сварного шва на стене, будто считывая метку, и уверенно свернул налево.

– Мы сейчас в техническом коллекторе G-12. Он выведет нас в заброшенный узел терморегуляции под Дельтой.

Оттуда – два варианта. Первый: напрямую в серверную Архимед, но по-тихому туда не проникнуть – он заперт изнутри. К тому же нас уже ищут и обязательно найдут, если мы пойдём этим путём. Второй… – Он обернулся, луч фонаря выхватил лицо Майи. – Я слышал, что кто-то из Омеги построил портал в надмирное пространство.

Майя нахмурилась.

– Портал? О чём ты?

– Ну, думай! – в голосе Савелия прозвучала нота нетерпения, словно он объяснял очевидное. – Не в буквальном, конечно, смысле. Но функционально – да.

Лин поймал его мысль.

– Ты имеешь в виду шлюз? Шлюз Майи?

– Да, – кивнул Савелий, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. – Этот шлюз… словно портал в другое измерение, где нас искать не станут. Мы пройдём через твой шлюз, Майя. Пройдём по корпусу к сервисному иллюминатору зоны 7-С и вскроем его, будем ползти по вентиляции почти километр и попадём в подсобку зала. Риск есть, но он внешний, а не от погони.

– Ты знаешь про иллюминатор? – удивился Лин.

– Я знаю всю техническую документацию Левиатора, выпущенную до Катастрофы, – сухо ответил Савелий. – Она у меня в голове. Иллюминатор 7-С – это аварийный выход из вентиляционной шахты МК-12. Она тянется от техзон носа через весь корабль, почти до хвоста. Заканчивается слепым люком. А снаружи – вот этим иллюминатором для осмотра. Его каркас – слабое место. Коррозия. Ваша горелка, – он кивнул на Майю, – справится.

Он посмотрел на Майю, и в его взгляде не было вызова – только констатация факта, который он знал задолго до их прихода.

– Я знаю про шлюз твоего отца, – произнёс он. – Знаю больше, чем ты. Он построил его не только для добычи налёта. Он искал путь к Архимеду. Наружный путь – единственный способ подобраться к нему, минуя внутреннюю охрану. Он это понимал.

Майя замерла. Её лицо стало каменным.

– Значит, ты говоришь, что в Архимед можно попасть только снаружи?

– Можно, – поправил её Савелий. – Только пройдя снаружи. Через твой шлюз.

Лин слушал, и его охватывало странное чувство. Они не придумывали план. Они расшифровывали карту, которая уже была начертана на корабле – отцом Майи, погибшими инженерами, и теперь – этим призрачным «Бухгалтером».

– Идём снаружи, – сказал Лин. – Через шлюз.

– Согласна, – тут же отозвалась Майя, но в её голосе теперь звучала не просто готовность, а тихая ярость наследницы, чью семейную тайну только что вскрыли как служебную инструкцию.

Савелий кивнул, как будто просто получил подтверждение по рации.

– Следующий люк – вправо. Он выведет в угольный фильтр Омеги. Оттуда – к тебе.

Он снова повёл их, его силуэт в свете фонаря был похож на призрака, знающего каждую трещину в реальности их мира. Теперь у них был не просто ключ. У них был навигатор, который двадцать лет составлял карту тюрьмы, готовясь к одному-единственному побегу. И этот побег начинался сейчас.

Глава 8. Обходной путь

Воздух в техтуннеле стал разреженным и сухим. Дышать было легче, но в груди щемило – будто лёгкие работали вхолостую.

Савелий остановился и сказал:

– Давление упало. Левиатор почти на верхней точке. Снаружи – 0.8 атмосферы. Для рельсотрона – оптимально.

– Значит, скоро выстрел? – спросил Лин.

– Через неделю, – ответила Майя, не отрываясь от проверки манометра на баллоне. – Сначала скаты пашут внизу, на глубине. Потом – подъём, зарядка, выстрел. Как часы. – Она посмотрела на Савелия. – Ветер будет ровный, с востока. Нас могут засечь с любого иллюминатора Альфы, если в иллюминатор посмотрят. Шанс – малый, но не ноль.

Они подошли к люку отсека со шлюзом. Майя открутила болты быстрыми, привычными движениями.

– Выйдем на спину. Рельсотрон сейчас в режиме ожидания. Диагностика – раз в час. Ничего лишнего. – Она распахнула люк. – Главная проблема не в нём. Проблема – в нас. Время.

Конструкция вздрогнула – коротко, ритмично. С потолка посыпалась серая пыль.

– Коррекция, – сказал Савелий. – Автопилот держит курс подъёма.

Майя кивнула, не оборачиваясь.

– Так и есть. Значит, снаружи – ровная воздушная подушка. Турбулентности не будет.

Майя не смотрела на схему на стене. Она смотрела на Савелия. Он сидел на ящике, глаза закрыты, пальцы едва заметно двигались, будто перебирали невидимые чертежи.

– Шахта МК-12, – сказал он, не открывая глаз. – Вертикальные участки – со скобами. Горизонтальные – с решётчатым настилом. Последняя инспекция – пятьдесят лет назад. Состояние на тот момент – удовлетворительное. Требовалась замена уплотнителей. Их, конечно, не меняли.