Левиатор

На скамье у самой двери сидел охранник – человек в потёртом синем комбинезоне с нашивкой службы безопасности «Дельта». Он был знакомым – Семён, с которым иногда пересекались в столовой. Сейчас Семён смотрел на Лина не как на знакомого, а как на нарушителя.

– Опаздываешь на смену? – голос Семёна был плоским. – Шахта на реверс с полчаса как закрыта.

– Мне вниз, – сказал Лин, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Семён медленно поднял брови. Он положил планшет с кроссвордом на колени.

– Вниз. В омегу. У тебя, друг, допуск есть?

– Я утилизатор. Мне везде допуск.

– Везде, кроме, – Семён ткнул большим пальцем в гермодверь за своей спиной. – Туда – только по списку. А по списку – только смена охраны да аварийные бригады. Ты к каким относишься?

Лин сглотнул. В кармане куртки лежала коробка с бумагами. Он чувствовал её вес, как камень.

– Мне нужно. По личному делу.

– Личное дело, – Семён повторил без интонации. Он потянулся к стене, где висел старенький, потрескавшийся интерком. Нажал кнопку. – Тринадцатый пост. У меня тут гражданин с личным делом в запретную зону просится. Что делать прикаж… Ага. Понял.

Он отпустил кнопку и посмотрел на Лина. В его глазах появилось что-то вроде усталой жалости.

– Приказ – не пропускать. Особенно тех, кто вчера задавал начальству неудобные вопросы. Это, на минуточку, про тебя. Возвращайся, Лин. Иди в свой архив, закопайся в пыль. Это безопаснее.

Лин отступил на шаг. Кивнул.

– Ладно. Понял.

Он развернулся и пошёл обратно по шахте, чувствуя на спине тяжёлый взгляд Семёна.

Шаг за шагом Лин удалялся от жёлтой полосы на полу. Но не к лифтам «Дельты». Его ноги сами понесли его вниз, по ответвлению, ведущему к обходному пути.

Здесь, на глубине, начинался другой Левиатор. Тот, что переваривал отходы, гнал по трубам ядовитые стоки и гудел чудовищными механизмами терморегуляции. Воздух становился густым, как бульон. Это был обходной путь. Единственный, который не охраняли люди. Его охраняли жар, ядовитые испарения и рёв машин, готовых перемолоть всё, что окажется не на своём месте.

Лин натянул на лицо фильтр-маску, достал из кармана потрёпанную, сложенную в восемь раз бумажную схему. Её выдали ему в первый день работы. Сверху стоял гриф: «СХЕМА ВЕНТИЛЯЦИОННЫХ МАГИСТРАЛЕЙ. СЕКТОР 5-Д. НЕ АКТУАЛЬНО».

Не актуальная для «Дельта». Но для того, кто ищет дыру в системе, это была карта сокровищ.

На схеме жирной линией была обозначена магистраль МВ-7. Согласно легенде, она проходила транзитом через весь сектор «Омега», от коллектора до коллектора. Её технические люки должны были выводить в вентшахты обслуживания – прямо над головами тех, кого «Дельта» предпочитала не видеть.

Это был безумный план. Магистраль могла быть перекрыта, завалена. Внезапный запуск вентилятора превратил бы его в пятно на решётке. Но другого пути не было.

Схема вела его всё глубже. Поэтажный план сменился лабиринтом трубопроводов, отмеченных чёрными стрелками с надписями «ОТХОДЫ», «КОНДЕНСАТ», «ТЕПЛОНОСИТЕЛЬ 400°С». Мир сузился до размеров служебной лестницы, дрожащей от вибраций насосов. И тут, в слабом свете аварийной лампы, он увидел её – круглую, покрытую толстым слоем ржавчины дверь люка. На ней болталась табличка, на которой читалось: «МВ-7. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН. РИСК РАЗРЫВА».

Это был вход. В артерию. В запретную зону. В плоть корабля.

Лин взялся за холодный штурвал отпора. Металл обжигал пальцы через перчатки. Он налег всем весом. Штурвал не поддавался, проржавев намертво. Потребовалось несколько долгих минут, пинка ногой и сорванной кожи с ладоней, чтобы раздался скрежещущий, жалобный звук – и штурвал дрогнул, сделав четверть оборота.

Ещё усилие. Ещё. С каждым оборотом из-под уплотнителя вырывался тонкий, свистящий звук. Воздух. Он шёл оттуда. Не холодный и сухой, как в «Дельте». Тёплый, влажный, несущий в себе тот самый сложный, чуждый запах – запах жизни, ютившейся в стальных утробах.

Последний оборот. Люк с глухим стуком отошёл в сторону, открыв чёрный провал. Оттуда пахнуло сильнее. И донёсся звук – отдалённый, многоголосый. Гул тысяч голосов, сливающихся в один бесконечный, живой рокот.

Лин посветил внутрь. Стены были покрыты толстым слоем пыли. Справа, в двадцати метрах, угадывался просвет – решётка, за которой танцевали тени.

Магистраль МВ-7. Дорога через запретную зону.

Он вдохнул спёртый, чужой воздух и шагнул внутрь. Люк с грохотом захлопнулся за его спиной, отрезав путь назад. Теперь он был не утилизатором с допуском. Он был призраком в вентиляции. Нарушителем. Искомой истиной, которая медленно, неумолимо вела его к самому сердцу лжи – или к собственной гибели.

-–

Магистраль дышала.

Это было первое, что осознал Лин, сделав несколько шагов по ржавому настилу. Воздух здесь не был застойным. Он двигался – медленным, тёплым, насыщенным запахами потоком. Это был не искусственный сквозняк вентиляции, а естественное дыхание гигантского организма. Левиатор втягивал воздух через одни шахты, выдыхал через другие, и эта магистраль была одной из его лёгочных артерий.

Через каждые двадцать метров в стене зияли квадратные проёмы, закрытые массивными решётками. Именно оттуда, снизу, и доносился тот многоголосый гул. Лин прильнул к первой же решётке.

Пространство под ним было гигантской цилиндрической полостью – бывшей топливной цистерной СВП. Но её геометрия была почти не видна под наростами паразитирующей архитектуры. К стенам были приварены, прикручены, привязаны ярусы жилищ: домики, гамаки из тросов, целые «гнёзда» из сплетённых пластиковых трубок и обрывков брезента. Между ними тянулась паутина верёвок, лестниц, шатких мостков. Люди не ходили – они перетекали по этим сетям, как муравьи, уверенно и бесшумно.

Но больше всего его поразило освещение. Не унылый белый свет «Дельта». Здесь горели огни всех цветов: тускло-красные от самодельных обогревателей, жёлтые от жировых ламп. И кое-где – резкие, холодные пятна ультрафиолетового свечения. Лампы, выдраные из систем стерилизации и подключённые к украденной энергии. Под их безжалостным светом чахли какие-то бледные ростки в контейнерах.

И тут он их увидел – детей. Стайку, одетых в обрезки материи. Они играли в игру, смысла которой Лин не понимал. Один забирался по сетке выше других, цеплялся за балку и что-то выкрикивал вниз. Остальные отвечали хором. Потом все вместе начинали раскачивать сетку, создавая волну, и тот, наверху, должен был удержаться. Это была тренировка. Тренировка на выживание в мире, где падение с высоты – обычное дело.

От решётки потянуло новым запахом – едким, химическим. Лин отпрянул. В углу «улицы» он разглядел примитивную кузницу: горн из обрезанного баллона, наковальню – кусок шпангоута. Два человека, покрытых с головы до ног чёрной копотью, ковали что-то длинное и острое. Не инструмент. Клинок.

«У них своя металлургия», – с леденящим спокойствием констатировал его мозг.

Он пополз дальше по магистрали. Следующая решётка открыла вид на то, что заставило его застыть в немом изумлении.

Гидропоника.

Но не аккуратные стеллажи «Дельта». Это было чудовищное, плодоносящее болото. Десятки патрубков и труб, сведённых в хаотичный клубок, протекали, сочились ржавой водой в самодельные жёлоба – длинные корыта из разрезанных пополам вентиляционных коробов. В мутной, зеленоватой жидкости плавали комья тины, а на поверхности держались причудливые, пузырящиеся островки из пенопласта и обрывков сетки. На них, вопреки всякой логике, росли растения. Не пышные салатные кусты, а чахлые, вытянутые стебли с бледными, уродливыми листьями, тянущиеся к ультрафиолетовым лампам, висящим на крюках сверху. Запах стоял тяжёлый, сладковато-гнилостный – запах разложения и отчаянного роста.

Рядом, по колено в зловонной жиже, стояли несколько женщин. Они ворошили субстрат голыми руками, выдёргивали сгнившие корни, подвязывали новые побеги. Их лица были сосредоточены, движения – экономичны и точны. Это была не сельская идиллия. Это была линия фронта в войне за калории. Каждый уродливый лист здесь был победой. Каждая гнилая розетка – потерей, которая аукнется чьим-то голодом.

Лин зажмурился. В голове столкнулись два образа. Игорь: «Проблема. Аборигены. Не люди». И то, что он видел сейчас: инженерная воля. Пусть уродливая, пусть отчаянная. Они не ждали пайков. Они выращивали их из отходов, из конденсата, из света украденных ламп. Они не деградировали. Они адаптировались. И сделали это без чертежей из «Дельта», без разрешения Совета.

Его охватило чувство, далёкое от жалости. Это был ужас. Ужас перед чудовищной, извращённой жизнеспособностью этой жизни. Если «Дельта» рухнет, эти люди не умрут. Они переварят её обломки, заберут металл, провода, лампы и встроят в свою экосистему. Они переживут.

Сквозь общий гул пробился новый звук – ритмичный, настойчивый стук. Как будто били в пустой баллон. Лин подполз к очередной решётке. Внизу было сравнительно пустое пространство. В центре, на импровизированном помосте, стоял человек. Не старый, но с сединой в чёрных спутанных волосах. Он бил увесистым гаечным ключом по висящему металлическому предмету. Бам… бам… бам… Народ сходился, образуя круг. Никакого возбуждения, только сосредоточенное внимание. Стучали не для речи. Стучали чтобы слышать. Чтобы слышать эхо в металле, вибрацию, которая говорила о чём-то важнее слов.

Лин отполз от решётки, прижавшись спиной к холодной стене магистрали. Эти люди не нуждались в его тайнах. У них были свои. Они слушали голос корабля, и этот голос, судя по их лицам, говорил что-то очень плохое.

Он пополз дальше, глубже в магистраль. Гул «Омеги» теперь звучал в его ушах не как шум, а как один протяжный, живой пульс. А впереди, в кромешной тьме, где луч фонаря уже плохо пробивал пыльную мглу, его ждала новая преграда.

Сначала он почувствовал влажное тепло, ударившее в лицо. Потом услышал – шипение. И, наконец, увидел: в трубопроводе, в метре от пола, зияла пробоина. Из неё, сдавленно свистя, вырывалась плотная струя белого пара.

Разрыв. Трещина в системе охлаждения реактора или в паропроводе. Магистраль была перекрыта стеной из кипятка и раскалённого металла. Обойти невозможно. Вернуться – значит признать поражение.

Лин замер, оценивая смертельную ловушку. И в этот момент из потолка магистрали прямо перед пробоиной, с лёгким скрежетом открылся люк, который он не заметил. Из люка, окутанного клубами пара, как из ада, появилась фигура.

Фигура материализовалась из пара, как призрак. Сперва Лин увидел лишь контур – невысокий, сгорбленный под тяжестью снаряжения. Потом проступили детали: потрескавшийся теплоотражающий костюм, нагрудник из сплавленных кусков керамической плитки, на спине – редуктор и шланги, ведущие к сварочному аппарату, закреплённому на поясе. На голове – маска с затемнённым стеклом, отражавшая клубящийся белый пар, а за маской были видны женские волосы.

Она не заметила его. Она подошла к пробоине, оценивающе склонила голову. Затем с привычным движением отсоединила от пояса не резак, а длинный, тонкий щуп с датчиком на конце. Поднесла его к краю трещины, водила вдоль разрыва. На её запястье замигал слабый зелёный свет – показания считывались прямо на наручный дисплей, вшитый в рукав.

Лин затаил дыхание. Он был в трёх шагах, но рёв пара и шипение полностью заглушали его присутствие. Она работала с сосредоточенным, почти ритуальным спокойствием.

Затем она отбросила щуп, и он на магните прицепился к её бедру. Двумя быстрыми движениями она перекрыла вентиль на трубе. Шипение пара ослабло, превратившись в угрожающее бульканье, но струя не исчезла – давление было слишком велико.

Только теперь она, наконец, повернула голову. Маска остановилась прямо на нём. Лин не видел её глаз, но почувствовал, как тяжёлый, безэмоциональный взгляд сканирует его с головы до ног, задерживаясь на чистом комбинезоне «Дельта», на испуганных глазах, на бесполезно сжатых в кулаки руках.

Она подняла руку в толстой перчатке и сделала отчётливый, почти нетерпеливый жест: стой. Не двигайся.

Потом развернулась к пробоине. Её движения стали быстрыми, точными. Она сбросила с плеча сварочную горелку, щёлкнула переключателем.

Она начала варить.

Это была хирургия огнём. Точечные удары плазмы в край разрыва. Металл плавился, пузырился и застывал почти мгновенно под давлением, выдавливая из трещины остатки пара с пронзительным свистом. Искры, раскалённые, как звёзды, отскакивали от её доспехов, оставляя на керамике чёрные кратеры. Она не отступала, слившись со своей горелкой в одно целое.

Лин смотрел, заворожённый и парализованный. Он видел, как за пять минут дыра в трубопроводе покрылась грубым, бугристым шрамом из наплавленного металла. Шипение стихло. Остался лишь едкий запах озона и раскалённого железа.

Она выключила горелку. В наступившей полутьме она подняла руку, ударила по свежему шву кулаком в перчатке – проверка на прочность. Звук был глухим, цельным.

Только тогда она полностью развернулась к нему. Подняла руку к голове, отщёлкнула застёжки. Сняла маску.

Под ней оказалось молодое, уставшее женское лицо. Кожа была бледной, в мелких ожогах и ссадинах. Волосы, тускло-медного оттенка, были коротко и небрежно обрезаны, чтобы не мешаться. Но глаза… Глаза были старыми. Светло-серыми, как пепел, и совершенно безразличными. В них не было ни страха, ни любопытства, ни злобы. Был лишь усталый профессионализм.

– Призрак из вентиляции? – её голос был хриплым, сорванным парами и дымом, но совершенно спокойным. – Или крыса из «Дельта», которую занесло не туда?

Лин попытался что-то сказать, но горло было пересохшим. Он лишь кашлянул.

– Я Лин… – Лин сглотнул. – Я ищу путь.

– Вижу. Я Майя, – она бросила маску на пол с металлическим лязгом. Подошла ближе. От неё пахло гарью, озоном и потом. – Весь в пыли. Полез через техколлекторы. Умно. Глупо, но умно. Ищешь что? Прямой дороги в омегу нет. Только вниз, в грязь. Ты к грязи готов?

– Мне не в омегу, – выдохнул Лин. – В сигму.

В её пепельных глазах что-то дрогнуло. Не удивление. Скорее… перерасчёт.

– Сигма, – повторила она. – Там воздух плохой. И люди… странные. Зачем?

Лин колебался. Но ложь здесь, перед этим взглядом, казалась невозможной.

– Там есть человек. Арнт. Он последний, кто… кто помнит. Кто может знать.

– Знать что? – она склонила голову набок, как хищная птица. – Что двигатели сломаны навсегда? Что дельта считает нас расходным материалом? Это и ежу в омеге известно.

– Не это, – твёрдо сказал Лин, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а убеждённость. – То, что было до. Настоящую причину.

Майя долго смотрела на него. Потом её взгляд упал на его нагрудный карман, откуда торчал уголок коробки.

– И ты носишь эту причину с собой. В кармане. Как талисман.

Лин инстинктивно прикрыл карман рукой. И вдруг, неожиданно для себя, усмехнулся. Сухой, короткий звук, больше похожий на покашливание.

– Если бы. Похоже, этот талисман притягивает в основном пыль и проблемы. И людей с горелками.

Уголок рта Майи дёрнулся. Не улыбка. Но ледяная складка у виска слегка разгладилась.

– Горелки тут у каждого второго. Вопрос – куда её направить. – Она прищурилась. – Ладно. Я проведу тебя до смотрового люка сигмы. Я только что заварила там течь, знаю путь. Но… – она подняла палец, – плата. Не еда, не топливо. Информация.

– Какую? – насторожился Лин.

– Ты из дельты. Ты слышишь, о чём говорят наверху. Почему две недели назад перекрыли отопление в секторе 8-Г? На десять часов. Потом включили. – Её голос стал ровным, но в нём появилась стальная нить. – У нас там три улицы. Трубы проходят по потолку. Когда контур вырубили, они раскалились за минуту. Мы еле успели заткнуть течи всем, что было. Пол-района могло свариться, как в котле. Это была диверсия? Или просто кто-то в дельте нажал не на ту кнопку, думая, что внизу никого нет?

Лин вспомнил. В сводке это назвали «плановой корректировкой параметров с целью перераспределения тепловых нагрузок». Была сноска: «временный дискомфорт в смежных зонах».

– Приказ, – тихо сказал он. – Говорили… для баланса систем. Временный дискомфорт.

Он вдруг почувствовал дикую, неуместную иронию ситуации.

– Знаешь, в дельте под дискомфортом обычно понимают, что кофе в автомате закончился. Видимо, словарь у нас разный.

Майя смерила его долгим взглядом. Потом фыркнула. Звук был коротким, резким, как выхлоп пара.

– Словарь. Да. У нас тут вместо кофе – кипяток из потолка. Очень бодрит. – Она наклонилась, поднимая маску. – Ладно. Приказ. Значит, так и будет. В следующий раз мы просто срежем эти трубы заранее.

Она пристегнула маску, и её голос из-под стекла стал глухим, механическим.

– Договорились. Я веду. Иди за мной. И запомни: за мной повторяй всё. Куда я ступлю – туда и ты. Что я не трону – и ты не трогай. Твой чистый комбинезон – лучшая мишень. По нему с тридцати метров видно, что ты чужой. А чужих здесь либо гонят, либо… – она запнулась на мгновение, – либо просят рассказать, что там у вас нового в кофейных автоматах.

Лин почувствовал, как камень напряжения в груди слегка сдвинулся. Страх никуда не делся, но к нему добавилась странная, натянутая нить понимания. Она видела в нём не врага, а источник данных, пусть и смешной в своей неадекватности.

Она повернулась и, не оглядываясь, направилась к дальнему концу магистрали, к едва заметному в тени техлюку. Её движения были бесшумными, несмотря на снаряжение.

Лин, с облегчением выдохнув, сделал шаг. Потом ещё один. Он пересёк невидимую черту, оставив позади запах свежей сварки. Теперь он следовал за сварщиком трещин в самое сердце тайны, расплатившись за проход горькой шуткой и правдой, которая оказалась страшнее любой лжи.

Тень от её фигуры на стене казалась огромной, как тень самого Левиатора – израненного, залатанного, но не сломленного. И Лин, спотыкаясь, пошёл за этой тенью вглубь плоти корабля, смутно надеясь, что где-то впереди, в «Сигме», найдётся не только правда о прошлом, но и ключ к тому, чтобы их два разных словаря – «Дельта» и «Омеги» – перестали означать взаимное уничтожение.

Глава 4. Коконы

Техотсеки оказались самым тихим местом на корабле. Здесь только стонала сталь, усталая и проржавевшая, и с потолка с равнодушной регулярностью падали тяжёлые капли конденсата, отбивая секунды до следующей катастрофы.

Майя вела его быстро и молча, её фигура скользила между груд металлолома и покосившихся стеллажей, заваленных бесформенными тюками.

– Держись ближе, – бросила она через плечо, не оборачиваясь. – И смотри под ноги. Пол гнилой. И ничего не трогай. Здесь всё держится на честном слове и ржавых заклёпках. Обвалится – засыплет нас так, что никто не найдет.

Лин кивал, стараясь ступать точно в её следы. Усталость наваливалась тяжёлым, тёплым одеялом. В голове крутились обрывки увиденного: соты жилищ, гидропоника, сосредоточенные лица женщин в зловонной жиже. Это был не хаос. Это был порядок, чудовищный и чуждый, но порядок. И он подавлял.

Именно поэтому он ошибся.

Майя обогнула очередную груду пустых баллонов. Лин, на мгновение отвлёкшись, не рассчитал шаг. Его нога соскользнула с мокрой от конденсата трубы, торчащей из пола. Инстинктивно, чтобы удержать равновесие, он выбросил руку в сторону.

Ладонь легла на край того самого покосившегося стеллажа, заваленного тяжёлыми, обёрнутыми в грубую ткань рулонами.

Раздался треск – будто что-то гнилое внутри не выдержало. И сразу за ним – оглушительный грохот. Не стеллажа. Пола. Прямо перед Майей настил провалился, увлекая за собой груду хлама. Она исчезла в облаке пыли и летящих обломков, не успев вскрикнуть.

– Майя!

Сердце Лина упало куда-то в ледяную пустоту. Он ринулся вперёд, к краю зияющей дыры. Пыль стояла столбом. Внизу, в полумраке, метались лучи её фонаря, упавшего набок.

– Жива, – донёсся снизу хриплый, злой голос, перекрываемый кашлем. – Спасибо, герой. Ты ногой попал на люк старого дренажного колодца. Металл сгнил. Ржавчина держала вид.

Лин, не раздумывая, сполз по груде обломков вниз. Он оказался в низком, сыром помещении – явно каком-то замурованном подсобном отсеке. Воздух пах плесенью и озоном. Майя уже поднималась, хромая, её лицо было испачкано грязью, но в глазах горел холодный, безжалостный огонь. Она молча подняла фонарь и направила луч на него.

– Я же… я же говорила, – прошипела она, и в её голосе была такая концентрация ярости, что Лин невольно отшатнулся. – Ничего. Не. Трогать.

Он хотел оправдаться, но слова застряли в горле. Вместо этого его взгляд, скользнув по ней, упал на стены отсека, которые теперь освещал её фонарь.

И замер.

Поначалу его мозг отказался складывать разрозненные детали в целое. На стенах, на грубых крюках из арматуры, висели… бесформенные мешки. Несколько штук. Обтянутые плотной, потемневшей от времени тканью, покрытые слоем пыли.

Лин, забыв на мгновение о Майе, сделал шаг вперёд. Его пальцы, будто сами собой, потянулись к краю ближайшего чехла и отогнули его.

Под тканью оказалась… кожа. Вернее, то, что её имитировало – грубый, прошитый толстыми нитками брезент. А под ним – ещё слой, серебристый, фольгированный. Скафандр напоминал не снаряжение, а многослойный пирог, сшитый вручную из десятков лоскутов разного материала. Швы петляли, как шрамы, местами их покрывали заплатки.

Но больше всего Лина поразило то, что должно было быть шлемом.

Это был не поликарбонатный колпак. Это был выдутый из стекла пузырь. Неровный, асимметричный, с волнистой поверхностью. Внутри толстого, мутно-жёлтого стекла навеки застыли пузырьки воздуха и молочные свили – следы неумелой, кустарной плавки. Края были оплавлены и залиты чёрной, похожей на смолу субстанцией для герметизации. Это был не технологичный, удобный скафандр наружников. Это был самодел, созданный в каком-то подпольном производстве.

Лин замер, ошеломлённый. Его утилизаторский мозг тут же начал анализировать: бронестекло от списанных капсул… термостойкая ткань от старых теплоизоляторов… редукторы, снятые с аварийных дыхательных аппаратов… Всё это было украдено, собрано, сшито воедино с чудовищной, отчаянной изобретательностью.

В голове у Лина всплыло воспоминание: разговоры в столовой, шёпот о «призраках, ползающих по корпусу». Считалось, что это неупокоенные души наружников, погибших когда-то. Он всегда считал это бредом.

Сейчас, глядя на это уродливое, рукотворное, смертельно хрупкое творение, он понял.

Не призраки.

Это были силуэты людей Омеги, выходивших за грань реальности их общего мира.

Он обернулся к Майе. Она всё так же стояла, но ярость в её глазах уже сменилась чем-то другим – тяжёлой, безрадостной решимостью. Тайна была раскрыта. Случайно, по глупости, но раскрыта.

Они смотрели друг на друга в гробовой тишине замурованного отсека, и между ними висели несказанные вопросы и неизбежные последствия. Лин только что проломил не просто пол. Он проломил последнюю стену между мирами.

– Ты не должен был это видеть, – сказала Майя.

Лин не мог отвести взгляд от стеклянного пузыря. Его мозг, уже привыкший за эти часы к постоянным переворотам, работал на пределе, складывая факты в единственно возможную картину.

– Шлюз, – сказал он негромко, как будто произнося вслух очевидную аксиому. – У вас есть шлюз. Наружу. Иначе эти… вещи – бессмысленны.

Майя медленно кивнула, один раз.

– Есть. Отец построил. В хвосте. – Она произнесла это просто, как будто говорила «он починил насос».

– Зачем? – голос Лина сорвался. – Там же… там смерть. Ветер, холод, яд.

– Там – ресурсы, – перебила она, и в её голосе зазвучала сталь. – Которые Дельта не даёт, или даёт в обмен на наш пот и кровь. Конденсат на обшивке. Налёт в щелях. Аммиачный лёд, металлическая пыль, углеводороды. Мы соскребаем это, переплавляем, выпариваем, перерабатываем. Получаем свой металл, свои удобрения, свой воздух. Чтобы не быть на крючке. Чтобы, когда они решат урезать пайки, мы не легли и не сдохли.

Она подошла к ближайшему скафандру, грубо сдернула чехол полностью. Уродливое сооружение предстало во всей своей жуткой, практичной красе. Она ткнула пальцем в стекло шлема.

– Видишь пузыри? Брак. Стеклодув наш – самоучка. Каждый третий шлем лопается в печи. Каждый десятый – уже на голове. Но других прозрачных материалов у нас нет. Так что мы выходим в этих гробах. Рискуем. И добываем.