Левиатор

Лин слушал, и его охватывало странное чувство – смесь ужаса и восторга. Ужаса перед рискованностью их деятельности. Восторга перед её чудовищной, дикой дерзостью. Эти люди не просто выживали в тюрьме. Они прорывали тоннель на волю, даже если эта воля была ядовитой, ревущей пустотой.

– Покажи, – вырвалось у него. Он не просил. Он умолял. Голод по правде, который гнал его с самого ящика, теперь обратился в другое – в жгучую, всепоглощающую жажду увидеть. Не узнать из вторых рук. Увидеть самому. Коснуться. – Покажи шлюз. Выход. Всё. Я… я должен увидеть.

Майя смерила его долгим, оценивающим взглядом.

– Ты должен? – она усмехнулась, но в усмешке не было насмешки. Была горечь. – Тебе нужно забыть. Заткнуть рот и сделать вид, что ничего не видел. Это было бы умно.

– Я уже не могу, – просто сказал Лин. Он указал на скафандр. – После этого… я уже не смогу вернуться и сортировать утиль, как будто ничего не произошло. Я видел, как вы живёте. Как боретесь. Теперь я хочу увидеть, как вы… побеждаете. Пусть даже на краю пропасти.

Он сделал шаг к ней, и в его глазах горело то же упрямство, что заставило его копаться в ящике «6 л.п.к.».

– Я буду работать. Помогу. Скрести, таскать, что угодно. Я сильный. Я не трус. Просто… покажи.

Он говорил искренне. После всего увиденного простой поиск старого Алексея за правдой казался чем-то абстрактным, книжным. А это – реальность. Голая, страшная, но честная. И она звала сильнее.

Майя молчала, изучая его. Она видела не наивного мальчика из «Дельта». Она видела человека, которого система довела до точки, где единственным способом сохранить рассудок было увидеть самое страшное.

– Шлюз – не музей, – наконец сказала она. – Это рабочее место. Опасное. Если я тебя туда проведу, ты станешь соучастником. Ты наденешь один из этих «коконов». Выйдешь наружу. И будешь скрести обшивку, пока пальцы не онемеют от холода, а за спиной будет реветь ветер, способный унести тебя в облака навсегда. Это цена за билет. Работа. Смертельный риск. И молчание. Навсегда. Ты готов платить такую цену за своё любопытство?

Лин посмотрел на свои руки. Руки утилизатора, в царапинах и ссадинах. Потом – на грубые швы скафандра. Он думал не о цене. Он думал о значении. Если он сейчас откажется, он навсегда останется тем, кто видел тайну, но не осмелился к ней прикоснуться. Тем, кого «Дельта» воспитала правильно – боящимся, осторожным, послушным.

– Я готов, – сказал он, и его голос не дрогнул. – Покажи шлюз. Дай работу. Я буду молчать.

Майя ещё мгновение смотрела на него, потом резко кивнула, словно отрубая все дальнейшие сомнения.

– Ладно. По рукам. Скаты вернулись два дня назад, значит, Левиатор поднялся с пяти атмосфер. Значит, тебе повезло – наш выход состоится. Сейчас над нами около одной атмосферы. – Она наклонилась, подняла свой фонарь, направила луч на дальнюю, неприметную дверь в стене отсека, которую Лин раньше не замечал. – Шлюз там. Путь долгий. За одно заработаешь себе на обед.

Она развернулась и пошла к двери, не оборачиваясь. Лин, оглянувшись на стеклянные пузыри, отражавшие его искажённое лицо, шагнул за ней.

Глава 5. Шлюз

Путь вёл наверх и в направлении хвоста Левиатора, туда, где крылья плавно переходили в хвост. Майя выбирала маршрут по служебным трапам, ведущим в заброшенные зоны – туда, где когда-то крепилось навесное оборудование для внешнего монтажа. Теперь здесь царила тишина, нарушаемая лишь скрипом металла под ногами и гулом далёких систем, идущим сквозь силовой набор. Воздух стоял неподвижный, спёртый. Но сквозь эту внутреннюю тишину, сквозь саму броню, просачивался другой звук – приглушённый, низкочастотный рокот, больше похожий на вибрацию в костях, чем на звук. Это был голос Сатурна. Вечный ураган, бьющий в сталь снаружи.

Шлюзом оказалась труба.

Стальной цилиндр, вваренный прямо в потолок заброшенного техотсека. Он уходил наверх, в тёмный промежуток между палубами. В его боковой поверхности была круглая герметичная дверь на массивных петлях, запертая тремя стальными засовами.

Майя откинула их один за другим с глухими щелчками.

– Вот и весь шлюз, – сказала она. – Сверху – внешний люк. Снизу – этот вход. А между ними – четыре метра пустоты.

– Шлюз моего отца, – добавила она, уже залезая внутрь, чтобы проверить верхний люк. Её голос, искажённый эхом металлического колодца, стал глухим. – Дельта считает, что в хвосте – только балласт и силовые фермы. Если узнают про эту дверь – придут. Не спросят. Заколотят её наглухо. А потом… – она вылезла обратно, смахнув с респиратора рыжую пыль, – …потом урежут пайки. Потому что раз у нас был свой выход, значит, мы могли что-то добывать. Значит, мы им соврали. Независимость – худшее из преступлений для тех, кто держит тебя в клетке.

В углу отсека, под грубым брезентовым чехлом, лежало снаряжение. Два бесформенных комбинезона – коконы. Майя стянула чехол.

– Облачайся. Покажу, как затягивать стропы. Ошибёшься – ветер сорвёт тебя с обшивки у меня на глазах. И я даже не успею моргнуть.

Кокон был многослойным. Сначала – грубая синтепоновая поддёва.

– Если вспотеешь изнутри – замёрзнешь насмерть за минуты. Дыши ровно. Не суетись.

Потом – три слоя ватина, прошитые толстыми стежками. Потом – шуршащая фольгированная прослойка. И, наконец, внешняя оболочка – брезент, покрытый заплатами из чего-то, похожего на кожу. Каждый слой Майя затягивала системой строп и завязок.

– Движения будут скованными. Это не недостаток. Это чтобы ветер не надул тебя, как парус, и не порвал швы.

Потом она подняла шлем. Тот самый стеклянный пузырь с неровными стенками и пузырьками воздуха внутри. Она обращалась с ним как с реликвией.

– Слушай, – её голос стал тише, почти доверительным. – Если услышишь свист – это значит, появилась трещина. Маленькая. У тебя есть секунды, чтобы зажать это место рукой и ползти назад. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Но если свист переходит в шипение… шипение значит, что трещина стала сквозной и стекло вот-вот сложится. Тогда не беги. Остановись. У тешь будет три секунды, чтобы увидеть, как выглядит ад без стекла перед глазами. Больше трёх никто не жил.

Когда всё было надето, Майя подключила шланг от небольшого стального баллона к патрубку на его груди. Воздух с тихим шипением пошёл внутрь. Он был тёплым и затхлым.

– Раций нет. Не достать. Только жесты. – Майя показала несколько чётких движений: иди сюда, стоп, опасность, ко мне. Последний жест был резким, отрывистым – удар ладонью по шлему. – Это значит «назад немедленно». Увидишь – не разворачиваясь ползёшь спиной к люку, не поворачивайся к ветру спиной. Без мыслей, без паники.

Она взяла со стены длинный монтажный ключ.

– Теперь главное. Ветер. Когда будешь вылазить, он ударит горизонтально. Поэтому: вылезаешь только когда я дам знак. Высовываешь голову медленно, не расслабляйся, не смотри наверх. Если высунешься резко или поднимешь голову – ветер ударит шлемом о стальной край люка. Стекло расколется. Понял?

Лин попытался кивнуть. Шлем, жёстко закреплённый на плечах, почти не двигался.

– Понял, – его собственный голос в замкнутом пространстве шлема прозвучал чужим и глухим.

– Инструмент.

Она вложила ему в рукавицу скребок. В другую руку – мешок на стальном карабине.

– Всё. Заходим в шлюз.

Майя первой забралась в трубу, встала на нижние скобы. Её фигура в раздутом скафандре почти полностью заполнила сечение трубы. Она посмотрела на него сверху вниз и отчётливым жестом показала: Закрывай дверь.

Лин нагнулся, толкнул тяжёлую стальную дверцу. Та с глухим, окончательным стуком легла на место.

Тишина внутри стала иной – плотной, давящей, нарушаемой лишь их собственным дыханием. Майя уже вставляла ключ в паз верхнего люка. Напряглась. Металл застонал, но сдался, сделав пол-оборота.

Раздался резкий, свистящий звук – через клапан стравливания в трубу врывался наружный воздух, сравнивая давление. Вместе с ним в колодец проник гул. Низкий, мощный, исходящий от самой стали – вибрация ветра, бьющего в броню.

И тогда Лин услышал это по-настоящему.

Не гул. Рёв. Глухой, животный, идущий сквозь все преграды. Это был голос атмосферы Сатурна. Не порыв, а вечный, всесокрушающий поток.

Майя, упираясь ногами в скобы, рванула люк на себя.

В колодец ворвался мир.

Ядовито-жёлтый свет. Бешено несущаяся стена тумана, рвущегося в клочья. И тот самый рёв, превратившийся теперь в оглушительный, физически ощутимый вой, заполнивший всё пространство.

Майя, пригнувшись, изо всех сил держась одной рукой, другой отчаянно махнула ему:

Поднимайся! Сейчас!

Когда он поднялся достаточно, чтобы увидеть не просто жёлтую мглу, а пространство за краем люка, его мозг на секунду отказался складывать картинку в целое.

Исчез привычный мир. Была только поверхность – серая, испещрённая шрамами сварки и налётом атмосферы, уходившая из поля зрения. И над ней – вернее, параллельно ей – нёсся бешеный поток тумана, сплошная стена цвета меди и аммиачной желтизны. Ветер бил с такой силой, что крупинки льда и аэрозоля царапали стекло шлема, как песок.

Майя, прижавшись к обшивке, жестом приказала ему сделать то же самое. Она ткнула пальцем в серый, кристаллический налёт. «Иней». Не пыль, а плотная, сцементированная холодом корка. Их цель.

Она показала на его мешок, потом на место под скребком.

Мешок вырвался при первой же попытке, захлопал на ветру. Майя молча придавила его коленом. Её движения были лишены суеты.

Майя провела скребком. С треском, который заглушался общим рёвом, от поверхности откололся кусок серой массы, рассыпался в пыль и попал в мешок.

Они начали двигаться вдоль приваренного поручня. И тут Лин поднял взгляд от точки прямо перед лицом.

И увидел.

Он лежал на спине Левиатора.

Корабль расстилался под ним, как чудовищный, мёртвый континент. Серый, рваный панцирь уходил вперёд и терялся в жёлтой мгле, видимость была около ста метров. Где-то впереди на спине, невидимый за ураганом располагался рельсотрон. Слева и справа поверхность обрывалась, образуя гигантские, плавные дуги – задние кромки крыльев. Эти дуги тоже терялись в тумане. Где-то там должны были быть винты. Те самые двенадцать гигантских титановых винтов, чей скрежет он слышал каждый день изнутри. Отсюда их не было видно. В кипящей желтизне, вращаясь и удерживая эту махину в падении.

Он никогда не видел свой мир с такого ракурса. Левиатор хоть и был огромным – полтора километра в длину и километр в размахе крыльев – но казался песчинкой на фоне этой стихии. Все его проблемы показались несущественными.

От этой мысли стало физически нечем дышать. Воздух в шлеме казался бесполезным. Он замер, глядя в бесконечную, ревущую желтизну по правому борту, где обшивка уходила вниз. Мысль пришла чистая, как лезвие: Один шаг. Всего один шаг от поручня. И ты улетишь. Ты исчезнешь в этом потоке, и от тебя ничего не останется.

Пальцы в рукавицах сами собой ослабли.

Удар по шлему вернул его. Майя. Её лицо за стеклом было искажено не страхом за него, а яростью за бесцельно потраченные секунды. Она ткнула пальцем ему в грудь, потом в скребок, вменяя ему долг. Ты здесь не для того, чтобы замирать! Ты здесь, чтобы добывать ценный ресурс! Двигайся!

Этот взгляд, лишённый всякой метафизики, вернул Лина в реальность. Он кивнул, снова навалился на мешок. Он отсчитал про себя: баллон на двадцать минут. Отработать их до конца. Заработать свой кусок.

Они двигались ещё несколько минут – вечность в этом аду. Мешок наполнялся медленно, мучительно. Лин уже не смотрел в сторону. Его мир сжался до квадратного метра обшивки, до руки Майи, до ритма её скребка. Он стал частью корабля, ещё одним придатком, соскребающим с него пыль атмосферы.

Возвращение было не отступлением, а сдачей позиций под натиском. Они не могли развернуться спиной к потоку – его сила, пытавшаяся поддеть края «кокона» и сорвать их, была слишком велика. Пришлось отползать задом, как раки, ощущая грудью и плечами через шлем яростное, неумолимое давление среды, гнавшее их к спасительному люку.

И тут Лин осознал новый страх – простой и чёрный. Майя ползла первой к люку. У неё был мешок с их общей добычей. Что, если она вползёт внутрь и тут же захлопнет крышку? Механизм сработает за секунду. Он останется снаружи. С баллоном, в котором на исходе воздух. Он будет колотить в сталь рукавицей, но в этом рёве его не услышат.

Мысль была настолько ясной, что пальцы в рукавицах вцепились в поручень судорогой. Он почти ожидал этого. Это было бы логично. Избавиться от свидетеля, от слабого звена, от человека дельты, который слишком много увидел. Оставить его умирать снаружи – чистый, практичный расчёт, вот почему она так легко согласилась на вылазку.

Но Майя, доползшая до люка, не стала вползать первой. Она уперлась спиной в стальной обод и сделала отчётливый жест: Подползай. Проходи первым.

Доверие, вынужденное и безмолвное, ударило его сильнее ветра. Он кивнул, полез внутрь, чувствуя, как её рука в рукавице подталкивает его за бедро, помогая протиснуться в круглое отверстие.

Внизу, в тесной трубе шлюза, было темно и тихо – относительно. Рёв стал чуть тише. Майя вползла следом, тяжело дыша. Не глядя на него, она потянула люк. Сталь с глухим, окончательным стуком легла на место. Рёв отсекло, как ножом. Остался лишь свист в ушах и собственное хриплое дыхание в шлеме.

Они не снимали шлемы. Воздух в трубе был отравлен – они принесли его с собой. Майя показала ему на небольшой клапан в стене, потянула за рычаг. Раздалось шипение – отравленный воздух вытягивало в фильтры, а из баллонов резерва медленно подавалась чистая смесь. Процесс занял несколько минут. Они сидели друг напротив друга в тесноте, и Лин видел через два слоя стекла, как лицо Майи постепенно расслабляется, а её взгляд становится просто усталым.

Только когда стрелка на маленьком датчике у неё на запястье замерла на зелёной зоне, она отщёлкнула свой шлем. Лин последовал её примеру. Воздух в трубе был холодным, пах озоном и металлом – по-корабельному. Запаха Сатурна почти не чувствовалось. Почти.

Молча, не глядя друг на друга, они сняли грубые скафандры. Лин дрожал теперь мелкой, неконтролируемой дрожью. Майя достала из угла ржавую канистру, налила в крышку немного мутной жидкости.

– Выпей. Это не спирт. Антифриз, разбавленный. Согреет изнутри.

Он выпил. По горлу разлилась волна тошнотворной сладости, а потом – обжигающего тепла. Дрожь немного отступила.

Майя развернула тот самый мешок и высыпала содержимое на чистый, относительно, кусок брезента. Серо-жёлтая пыль с металлическим отблеском, перемешанная с мелкими кристалликами. Грамм триста, не больше.

– Твой улов, – сказала она просто. – Половина – в общую казну. Вторая половина – твоя. На выбор: можешь получить свою долю после переработки через неделю. Или… – она достала из кармана своего комбинезона плоский, плотно спрессованный брикет, завёрнутый в бумагу. – …можешь взять это сейчас.

Лин взял брикет.

– Это… из этого? – он кивнул на кучку пыли.

– Из этого, из того, что добыли до тебя, и из белковой основы. Концентрат. Паёк на полный день для одного.

Он развернул бумагу. Брикет был тёмно-серым, почти чёрным, с маслянистым блеском. Он отломил крошечный кусочек, положил в рот. Вкус был… отсутствием вкуса. Густая, меловая пастообразность, и долгое, странное послевкусие – вкус ветра снаружи. Вкус труда. Вкус границы, которую он только что пересёк.

Он проглотил. И почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло, встало на место. Он заработал эту еду. Не получил по разнарядке дельты. Не украл. Он вышел и добыл её, рискуя тем, что имел – своей жизнью. Это был первый за всё его существование по-настоящему честный обмен.

– Я возьму брикет, – тихо сказал он.

Майя кивнула, как будто ожидала этого. Она свернула брикет обратно в бумагу, сунула ему в карман.

– Теперь ты наш должник, – сказала она без укора, как констатируя погоду. – Ты съел продукт общего труда. Значит, ты обязан отработать. Завтра. Послезавтра. Пока не наберёшь свой стаж. Или пока не сдохнешь. Понял?

– Понял.

Она изучающе посмотрела на него. На его бледное, ещё не отошедшее от шока лицо, на дрожащие руки.

– В сигму сегодня не попадёшь. Ночью сектора перекрывают. Патрули дельты иногда заглядывают в верхние техкоридоры. Тебя засекут по теплу и движению. Останешься тут.

– Где тут ? – спросил Лин, оглядывая голый, продуваемый сквозняками техотсек.

– У меня.

Она повела его не обратно по знакомым трапам, а вглубь лабиринта, в сторону от основных жилых цистерн омеги. Они спустились по узкой, почти вертикальной шахте, прошли по трубе теплотрассы, греющейся до неприличной температуры, и вышли в небольшое помещение. Это была не комната. Это была ниша.

Она находилась в полости между двумя гигантскими силовыми балками, образующими каркас корабля. Пространство, метра четыре в длину и полтора в ширину, было устроено с воинственной, оборонительной аккуратностью. На полках из приваренных обрезков арматуры стояли банки с болтами, мотки провода, инструмент. Висел тот самый сварочный аппарат. В углу была сложена стопка ветоши и старых фильтров. И была кровать. Вернее, гамак, туго натянутый между балками, и на нём – тонкий, потёртый матрас.

Второго гамака не было.

– Это… твоё? – глупо спросил Лин.

– Пока отец строил шлюз, мы жили здесь, – сказала Майя, избегая прямого ответа. – Теперь он мой, иногда тут ночую. Здесь сухо. И тепло идёт от трубы. – Она ткнула пальцем в потолок, где проходила та самая горячая магистраль. – И никто не ходит. Тебя не найдут.

Она достала из тайника под матрасом ещё один такой же брикет, разломила его пополам и протянула половину Лину.

– Ужин. Тот что у тебя в кармане оставь на потом.

Потом скинула с полки на пол охапку ветоши.

– Это твоё. Спи. Утром решим, как пробираться в сигму.

Она отвернулась, начала проверять свой сварочный аппарат, делая вид, что занята. Дистанция была установлена. Он – гость. Временный. Возможно, опасный.

Лин сел на груду тряпок, прислонился спиной к тёплой стали балки. Он жевал свой паёк, и тот же безвкусный меловой комок казался теперь самым честным, что он когда-либо ел. Он смотрел, как Майя, отвернувшись, разбирает резак. Её спина была напряжена, но в этом напряжении была не враждебность, а бдительность. Она впустила его в своё логово. Самый охраняемый секрет омеги – шлюз – был ему показан. Теперь она показывала ему второе – своё укрытие.

Он был больше не утилизатором из «Дельта». Он был невольным соучастником, должником, чужаком, который видел слишком много. И единственное, что у него теперь было – это полтора брикета в кармане, запах ядовитого ветра в ноздрях и тёплая стальная балка за спиной в нише человека, которому он должен был жизнью и который, возможно, ещё не решил – друг он или угроза.

Он закрыл глаза. Внутри всё ещё гудело, но это был уже не рёв Сатурна. Это был гул собственной крови, прокачиваемой по сосудам, которые только что узнали, что такое настоящий холод и настоящий страх. Завтра – «Сигма». Завтра – Арнт. Завтра – правда.

Но сегодня была только эта тёплая ниша, каменный паёк в желудке и тяжёлая, чужая тишина, в которой ему предстояло уснуть.

Глава 6. 988

Глава 6. 988

(70 лет назад)

Левиатор. Центр управления добычей.

Анна сидела за консолью, где пульсировали два встречных потока данных. Синий – вниз, с Ковчега: спецификации, отчёты, личные сообщения. Красный – вверх, с Левиатора: объёмы добычи, спектральные анализы, телеметрия.

– Голубь-988 принят, – ровным голосом объявил коллега. – Ковчег подтверждает. Чистота гелия-3 – девяносто девять целых девять десятых. Баланс положительный. Готовим к отправке Анкер 8-Дельта с ферросплавами и урановыми стержнями.

Баланс. В этом слове был весь смысл. Левиатор дышал бурей Сатурна и отдавал ценнейшие изотопы, добытые в недрах газового гиганта. Ковчег отправлял вниз то, чего нельзя было синтезировать в атмосфере: редкоземельные металлы, чипы, знания. Они были двумя половинами одного организма

На втором мониторе всплыло личное сообщение. Анна улыбнулась. Распечатала вложенный файл. На бумаге проступило детское солнце – жёлтый круг с корявыми лучами и подписью: Мама, когда ты вернёшься с вахты? Я нарисовал тебе наше Солнце. Скучаю.

Молодой инженер Арнт, её напарник, бросил взгляд на рисунок.

—Скоро смена, да? Не долго нам тут осталось.

—Через неделю, – кивнула Анна, аккуратно вклеивая листок в свой бортовой журнал в разделе «СВП (Система вертикального подъема). Цикл 988». – Цикл 988-й, и я дома.

Она не знала, что только что вклеила рисунок в историю, которая станет легендой. И могилой

Ковчег. Командный центр «Водолей».

Тишину нарушал лишь гул систем. На главном экране пульсировала спектрограмма образца обшивки Левиатора. Химическая формула стали, выведенная рядом, неумолимо упрощалась. Визуализация показывала, как тончайшие, ветвящиеся нити прощупывают кристаллическую решётку, находят атомы легирующих добавок и извлекают их, оставляя после себя микроскопические пустоты. Металл становился рыхлым и пористым.

На концах нитей, там, где скапливались извлечённые элементы, вспухали микроскопические гроздья – багровые, синие, зелёные, маслянисто блестящие.

Директор Ковчега смотрел не на экран, а на доктора Еву, начальника биологического отдела.

—Ваш вердикт, доктор.

Голос Евы был сух от напряжения.

– Объект… эта сеть выедает легирующие присадки. Выборочно. Хром, молибден, ванадий – выедает подчистую. Оставляет пустое железо. Я не поставлю диагноз по картинке. Мне нужны образцы. Реальный кусок металла. А не эта компьютерная графика.

Директор и его помощник Келлер обменялись быстрым, понимающим взглядом.

Директор повернулся к ней. В его взгляде была непререкаемая уверенность.

—Ваша задача – интерпретировать предоставленные данные. Ваше заключение должно быть готово через двадцать минут. Формулировка: Обнаружена агрессивная неизвестная ксеножизнь, выедающая легирующие присадки из стали. Присвоено обозначение Прорва-1. Риск заражения Ковчега – катастрофический. Рекомендован немедленный бессрочный карантин Левиатора.

Ева сжала руки. Её лицо было бледным.

– У меня нет образцов. Нет данных. Это… ненаучно. Это подлог.

– Это – операция Каменный Цветок, – голос Директора был спокоен и неумолим. – Прорва-1 – фикция. Её не существует.

Нергал начальник службы безопасности добавил:

– Мои люди уже распространяют слухи в нижних палубах. «Слыхали? На Левиаторе что-то выросло». Через неделю это будут знать все. Через месяц – бояться подходить к иллюминаторам в сторону Сатурна.

– Но зачем? – выдохнула Ева. – Зачем такая ложь?

Лаврентий командующий информационными операциями, не поднимая глаз от планшета, ответил монотонным голосом:

– Это будет наш официальный миф. Для экипажа Ковчега. Объяснение, почему мы держим в облаках четыре тысячи человек и не спасаем. Почему любой контакт – смертелен. Чтобы никто у нас не задавал лишних вопросов.

Директор кивнул и продолжил:

– А для Левиатора будет другая правда. – Он посмотрел на Лаврентия. – Ваше управление готово?

Лаврентий кивнул:

– Протокол Сломанное крыло. Дистанционно выведем из строя их Систему Вертикального Подъёма через уязвимость в прошивке. Сделаем во время планового техобслуживания. Для них это будет фатальная техническая поломка. Необратимая авария. Никакой Прорвы-1 они знать не будут.

Келлер поправил очки:

– При этом обмен ресурсами продолжится. Они будут добывать гелий-3 и дейтерий для нас. Мы будем поставлять им уран и ферросплавы. Зависимость сохранится.

Нергал мрачно усмехнулся:

– И будут вечно пытаться починить то, что мы сломали. Их лучом надежды станет починка двигателей, дадим ложную цель.

Ева смотрела на них, и её тошнило от понимания. Она видела механизм, смазанный ложью.

– Двойная ложь? – её голос дрогнул. – Им – про поломку. Нам – про заразу? Зачем такая сложность? Что они вам такого сделали?

Директор обменялся взглядом с Келлером. В комнате повисла тяжёлая пауза.

– Они ничего не сделали, – наконец сказал Директор. Его голос стал тише, но от этого только твёрже. – Это не наказание. Это подготовка.