Левиатор

Савелий усмехнулся. Впервые – почти печально.

– Может быть, – сказал он. – Может быть, я и правда безумен. А может, это единственная правда, которая у нас есть. Решать тебе.

Он встал и пошёл к двери.

– Савелий, – окликнул Лин. – Зачем ты мне это сказал?

Савелий остановился, не оборачиваясь.

– Арнт велел. Он сказал: «Когда они долетят – скажи. Пусть знают. Даже если не поверят. Даже если проклянут. Пусть знают».

Пауза.

– Ковчег ещё не осознал, что мы прилетели не с пустыми руками. Осознают, когда начнётся голод.

Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент на маленьком экране в углу камеры вспыхнула трансляция – её включили принудительно, на все сектора Ковчега.

Оба повернулись к экрану.

Коридор перед кабинетом Директора был забит людьми. Они не кричали – просто стояли и смотрели. Ждали.

Дверь открылась. Вышел Директор. Человек лет пятидесяти, с сединой в волосах и глубокими тенями под глазами. Он нёс эту должность последние пятнадцать лет – достаточно, чтобы знать всё, и достаточно, чтобы ничего не изменить.

К нему подошли двое из службы безопасности. За ними – члены временного Совета.

– Вы отстранены от должности, – сказал один из них. – По решению Совета. Вы арестованы.

Директор кивнул. Медленно, будто ждал этого всю жизнь.

– Я знаю, – ответил он.

Его повели по коридору. Толпа расступалась молча. Кто-то плюнул вслед. Кто-то отвернулся. Кто-то просто смотрел.

На экране показали крупным планом его лицо. Ни страха, ни гнева, ни раскаяния. Только усталость. И что-то ещё – может быть, облегчение. Словно с плеч свалился груз, который он нёс не по своей воле.

– Я не начинал это, – сказал он тихо, будто про себя. – Но я продолжал. И этого не прощают.

Директор скрылся за поворотом.

Лин выключил экран. Повернулся к Савелию.

– Его будут судить за то, что продолжил дело своего предшественника?

– Да. За то, что не сказал «нет». За то, что продолжал считать, что цель оправдывает средства. – Савелий помолчал. – Знаешь, Лин, в Сигме я переписывал мануалы много лет. Там было написано, как чинить то, что ломается. А про то, как чинить совесть, – ни слова.

Он встал и подошёл к иллюминатору.

– Савелий, – окликнул Лин. – Ты веришь, что он виноват?

Савелий остановился, не оборачиваясь.

– Все мы виноваты, Лин. Только сроки разные. Его срок – сейчас. Наш – когда-нибудь потом.

Дверь камеры открылась. На пороге стояли двое в форме службы безопасности.

– Савелий? – сказал один. – Пройдёмте. Допрос.

Савелий медленно поднялся. Посмотрел на Лина.

– Видишь? – сказал он тихо. – Сроки наступают.

Он вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась.

Через некоторое время дверь камеры снова открылась. Вошёл охранник – молодой парень, усталый, с бейджем на груди. Он нёс поднос с едой.

– Обед, – сказал он, ставя поднос на столик.

Лин кивнул. Охранник задержался, глядя на иллюминатор.

– Красиво, да? – спросил он.

– Да, – ответил Лин.

Охранник помялся, потом сказал:

– Там снаружи такое творится… Вы хоть знаете?

– Что именно?

– Люди делятся. Три лагеря. Одни хотят ваш корабль сбросить в Сатурн, продолжают верить в прорву. Другие – сделать из него мемориал и никуда пока не лететь. А третьим вообще всё равно, лишь бы долететь.

Лин смотрел на него.

– И кто прав?

Охранник пожал плечами.

– Не знаю. Я просто охранник. Мне сказали вас кормить и не подпускать к дверям. Но люди кричат. Спорят. Друг на друга смотрят волками.

Лин слушал молча. Потом спросил:

– А остальные? Те, кто с нами прилетел? Что с ними?

Охранник пожал плечами.

– По разному. Кого-то допрашивают, как вашего старика. Тебя тоже поведут на допрос. Говорят, одна женщина, Майя, сидит в изоляторе и требует, чтобы её отправили обратно к вам. Начальство не знает, что с ней делать.

Лин почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

– С ней всё в порядке?

– Не знаю, – ответил охранник. – Я её не видел. Слышал только, что она громкая. На допросах всё про какие-то цистерны спрашивает. Про тела.

Он помолчал, потом добавил:

– У нас в коридоре плакат повесили. «Три пути – одна судьба». А внизу кто-то дописал маркером: «Главное, чтоб пайки не урезали». Начальство бесится, ищет, кто написал. А я думаю: может, он прав? Какая разница, полетим мы или останемся, если жрать нечего?

Лин посмотрел на него внимательнее.

– А вы как думаете? Что важнее?

Охранник усмехнулся.

– Я думаю, что важнее всего, чтобы смена закончилась. А там хоть Сатурн, хоть Тау Кита. – Он помолчал. – Вы, наверное, думаете, что я циник?

– Нет, – ответил Лин. – Просто устали.

– Устал, – согласился охранник. – Все устали. Только одни устали так, что готовы кричать, другие – молчать, а третьи – просто ждать.

Он направился к двери, потом обернулся.

– Кстати, ваш старик, Савелий… он на допросе молчит. Вообще. Конвоиры говорят, жутковато на него смотреть. Как будто он не здесь.

Лин ничего не ответил.

Охранник вышел.

Лин остался один. Поднос с едой стоял нетронутым. За иллюминатором горели звёзды.

Майя, – думал он. – Она там. Требует вернуться. А Савелий молчит. И никто не знает про цистерну.

Он посмотрел на еду, но есть не хотелось.

Через час за ним пришли.

– Лин? На допрос.

Он молча поднялся и пошёл за конвоем.

Когда он вернулся, в камере было пусто. Савелия всё ещё не было. Поднос с едой так и стоял нетронутым.

Лин сел на койку и закрыл глаза. Допрос длился три часа. Говорить было не о чем – он рассказал всё, что знал. Про рисунок, про «Архимед», про правду. Они слушали, записывали, иногда переспрашивали. Потом отпустили.

Странно, – подумал он. – Я думал, будет хуже.

Он открыл глаза и вышел в коридор. Ему разрешили ограниченное передвижение, и он хотел найти Майю.

Коридоры Ковчега были чистыми, светлыми, чужими. Везде пахло, чём то не знакомым. После Левиатора, где каждый угол пах железом и потом, здесь было почти нечем дышать.

Лин шёл медленно, вглядываясь в номера отсеков. Где-то здесь должна быть Майя.

Из-за угла вышло нечто.

Лин замер. Маленькое, серое, с хвостом. Оно двигалось бесшумно, мягко переставляя лапы. Остановилось в трёх метрах, село и уставилось на него.

Лин не шевелился. Он никогда не видел ничего подобного.

– Ты чего застыл? – раздался голос сзади.

Он обернулся. Подошла Майя. Тоже замерла, увидев существо.

– Это… что? – спросила она шёпотом.

– Не знаю, – так же шёпотом ответил Лин. – Ты видела таких?

– Нет.

Они стояли рядом, боясь пошевелиться. Существо смотрело на них с любопытством, склонив голову набок.

Из-за угла вышел охранник, тот самый. Увидел их, увидел кошку, усмехнулся.

– Чего застыли? Кошку никогда не видели?

– Нет, – ответили они почти хором.

Охранник удивился.

– Серьёзно? Это же просто кошка. Мышей ловит. И просто живёт.

– Просто живёт? – переспросил Лин. – Без цели?

– Ну да. Ест, спит, греется. Иногда играет. А зачем ей цель?

Лин и Майя переглянулись.

Кошка встала, потянулась и неторопливо направилась к ним. Подошла к Лину, ткнулась носом в ботинок. Потом – в руку, которую он сам не заметил, как опустил.

Тёплая. Мягкая. Живая.

У Лина перехватило дыхание.

– Она не боится, – сказал он тихо.

– А чего ей бояться? – ответил охранник. – Ты ей не враг.

Кошка потерлась головой о его ладонь, мурлыкнула и улеглась рядом, свернувшись клубком.

Лин сидел не двигаясь, боясь спугнуть.

Майя медленно присела на корточки рядом. Протянула руку, коснулась пушистой шерсти. Кошка приоткрыла один глаз, посмотрела на неё и снова закрыла.

– Мягкая, – сказала Майя удивлённо. – И тёплая.

Охранник смотрел на них с непонятным выражением – не то с жалостью, не то с уважением.

– Ладно, я пойду, – сказал он. – Вы тут это… не обижайте её.

Он ушёл.

Лин и Майя остались сидеть на полу рядом с кошкой. В коридоре было тихо. Кошка мурлыкала.

– Лин, – тихо сказала Майя.

– Что?

– Я никогда не думала, что просто жить – это может быть так… спокойно.

Лин посмотрел на неё.

– Ты тоже?

– Да.

Кошка мурлыкала. Ковчег гудел где-то далеко. А здесь, в этом маленьком кусочке пространства, было тепло и тихо.

Впервые в жизни они видели существо, которое ничего не требовало. Которое просто было.

И этого было достаточно.

Глава 20. Приговор

Зал заседаний был полон. Люди стояли в проходах, толпились у дверей, смотрели трансляцию на экранах в коридорах. Ковчег замер в ожидании.

На скамье подсудимых места не хватало. Их было больше сотни.

В первом ряду – экипаж «Гроба». Организаторы и соучастники проекта Великий Переход. Лин, Майя, Валерий, всё кроме детей. Савелий – через два человека от Лина. Все в одинаковых серых робах, лица – усталые, каменные, чужие.

Во втором ряду – те, кто правил Ковчегом всё это время. Директор – тот самый, которого арестовали на глазах у всего корабля. Рядом с ним – члены бывшего Совета, учёные, инженеры, эксперимента «Каменный Цветок».

В третьем – те, кто знал и не сказал. Техники, клерки, операторы связи. Те, кто обеспечивал ложь.

Скамья подсудимых тянулась через весь зал.

Напротив – судьи. Трое. Представители всех трёх фракций: инженер от «Старой Веры», старик-искупитель, женщина-ассимилятор. За ними – Совет, за Советом – толпа.

Председатель, тот самый инженер, поднялся.

– Слушается дело о преступлениях против человечности. На скамье подсудимых – те, кто поддерживал и участвовал в эксперименте «Каменный Цветок», длившемся семьдесят лет. А также организаторы и соучастники проекта Великий Переход, совершившие преступления против собственного народа.

Гул в зале. Кто-то выкрикнул: «Убийцы!» Кто-то зашикал. Кто-то молчал и смотрел на Директора.

Председатель поднял руку.

– Тишина. Слово обвинению.

Женщина-прокурор говорила три часа. Она перечисляла: эксперимент «Каменный Цветок», ложь о Прорве-1, семьдесят лет изоляции, диверсия с СВП, убийство Стражей, «Великий Переход», сортировка, список, «Гроб», амортизация, двадцать тысяч погибших.

Она указывала на каждого.

На Директора:

– Вы знали. Вы продолжали. Вы не сказали «нет».

На членов Совета:

– Вы голосовали за это. Вы подписывали приказы.

На учёных:

– Вы проектировали эту машину смерти. Вы считали, что люди – данные.

На Валерия:

– Вы строили «Переход». Вы считали, сортировали, убивали.

На Лина:

– Вы нашли правду. Но вместо того чтобы остановить это, вы стали частью.

На Савелия:

– Вы знали. Вы молчали. Семьдесят лет.

На всех:

– Они знали. Они участвовали. Они не остановили это. Они стали частью машины смерти.

Она повернулась к судьям.

– Я требую: признать их виновными. Всех.

Гул одобрения. Председатель снова поднял руку.

– Слово защите.

Защитник – молодой юрист, назначенный Советом, – говорил тихо, без пафоса.

– Они не выбирали эту роль. Их поставили перед выбором: умереть всем или выжить немногим. Они выбрали выжить. Это не преступление. Это – природа человека.

Он повернулся к скамье, где сидел Директор.

– Этот человек получил власть по наследству. Он не начинал эксперимент. Он просто продолжал то, что уже было. Мог ли он остановить это? Может быть. Но кто из нас, сидя в тёплых каютах, с полными пайками, с верой в будущее, может судить?

Он указал на учёных.

– Они строили теорию. Они не видели лиц тех, кого считали. Для них это были цифры. Это ужасно. Но это – не злодейство, это – слепота.

Он указал на Лина.

– Этот человек искал правду. Он нашёл её. И правда оказалась страшнее лжи. Он не виноват, что правда убивает.

– Я не оправдываю их, – продолжил защитник. – Я прошу понять.

Директор поднялся медленно. Седой, усталый, с глазами человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего.

– Вы знали? – спросил судья.

– Знал.

– Почему не остановили?

Директор долго молчал. Потом ответил:

– Потому что к тому моменту, как я узнал всё, останавливать было поздно. Эксперимент шёл пятьдесят лет. Люди на Левиаторе уже не помнили другого мира. Если бы я открыл правду, они бы возненавидели нас. И были бы правы. Но что бы это изменило?

– Вы могли попытаться.

– Мог, – согласился Директор. – Не попытался. И теперь я здесь.

Он сел.

Зал гудел.

– Тишина, – сказал судья. – Следующий.

Валерий поднялся и вышел в центр. Он не смотрел на судей, не смотрел на зал. Смотрел куда-то в пустоту.

– Валерий, – начал судья. – Вы признаёте себя виновным в организации проекта «Великий Переход», в результате которого погибло двадцать тысяч человек?

Валерий кивнул.

– Признаю.

– Вы понимаете, что вас обвиняют в преступлениях против человечности?

– Понимаю.

– Вы хотите что-то сказать в своё оправдание?

Валерий помолчал. Потом заговорил – ровно, сухо, как на техническом совещании.

– Я не буду оправдываться. Я просто расскажу, как это было.

Он сделал паузу.

– Когда стало ясно, что Ковчег нас не заберёт, что мы остаёмся здесь навсегда, у нас был выбор. Можно было умереть всем. Можно было попытаться выжить. Мы выбрали выжить.

Зал молчал.

– Для этого нужно было топливо. Много топлива. Чтобы разобрать корабль, чтобы залить цистерны, чтобы сделать прыжок. А для топлива нужно было место. Жилое место.

Он говорил так, будто читал лекцию студентам.

– Мы провели расчёты. Оказалось, что если оставить одну цистерну для людей, а остальные одиннадцать залить топливом, то в одной цистерне сможет поместиться примерно две трети населения.

Кто-то в зале выкрикнул: «Зверь!»

Валерий не обернулся.

– Это не зверство, – сказал он. – Это математика.

– И вы их убили, – сказал судья.

Валерий посмотрел на него.

– Нет. Мы их не убивали. Мы просто не взяли их в капсулу. Они остались в цистерне, которая стала амортизатором при стыковке. Остальным не хватило места даже в цистерне.

– Неизбежность, которую вы создали, – жёстко сказал судья.

– Да, – согласился Валерий. – Мы создали. Потому что другого выхода не было. Если бы мы не сделали этот выбор, погибли бы вообще все, а вы не узнали ли бы о правде, которую от вас скрывали семьдесят лет

– В капсулу поместилось тридцать шесть человек, – напомнил судья.

– Да, – кивнул Валерий. – В капсулу «Гроб» влезало только тридцать шесть. Остальные двенадцать тысяч стали амортизацией. Той самой, которая спасла нас при ударе.

Зал взорвался криками. Люди вскакивали, выкрикивали оскорбления, кто-то пытался прорваться к скамье подсудимых. Судьи застучали молотками.

– Тишина! Тишина в зале!

Когда шум стих, Валерий всё ещё стоял на том же месте, не двигаясь.

– Вы чудовище, – сказал судья.

Валерий посмотрел на него.

– Возможно, – ответил он. – Но я сделал то, что должен был. Чтобы хоть кто-то выжил.

Он помолчал.

– Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы вы поняли: иногда выбор – это не между добром и злом. Иногда выбор – между смертью всех и смертью многих. Я выбрал многих. И буду жить с этим до конца.

Он сел.

Зал молчал. Даже те, кто кричал минуту назад, замолчали.

Судья долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на бумаги.

– Следующий, – сказал он тихо.

Майя рассказала про Омегу, про шлюз, про внешние работы. Про то, как выталкивала людей из цистерн, чтобы освободить место под топливо.

– Вы жалеете? – спросил судья.

– Каждый день, – ответила Майя. – Но если бы всё повторилось – сделала бы то же самое.

Лин говорил про рисунок, про поиск правды, про «Архимед», про то, как они узнали про эксперимент.

– Вы думали, что правда освободит? – спросил судья.

– Думал, – ответил Лин. – Она освободила место. Для тридцати шести.

Савелий молчал на всех допросах. Здесь он тоже молчал. Судья трижды спросил, хочет ли он что-то сказать. На третий раз Савелий медленно поднялся.

– Хочу, – сказал он тихо.

Зал затих.

– Вы все думаете, что самое страшное уже позади, – начал Савелий. – Суд, приговор, наказание. Но вы не знаете главного.

Он обвёл взглядом зал.

– Тела в цистерне – не просто мёртвые. Это запас. Консервы. На чёрный день. Так было задумано с самого начала, ещё 70 лет назад. Мы привезли их вам. И если когда-нибудь на Ковчеге начнётся голод – вы вспомните мои слова.

Зал взорвался криками. Кто-то вскочил с места. Судьи застучали молотками.

– Молчать! – закричал председатель. – Молчать!

– Больной ублюдок, – кто-то выкрикнул из зала.

– Это правда? – спросил судья.

– Правда, – ответил Савелий. – Но доказательств у меня нет. Можете считать меня сумасшедшим. Так легче.

Он сел.

Зал гудел, как растревоженный улей.

Пока зал не успокоился, один из судей, инженер от «Старой Веры», поднял руку.

– Есть ещё один вопрос, – сказал он. – Что делать с самим Левиатором? Он висит на наших радиаторах. Мы не можем вечно тащить этот груз.

Шум снова начал нарастать.

– Мы не можем его оставить! – выкрикнул кто-то из зала. – Он лежит на радиаторах, словно на ладони! Если мы встретим внеземную цивилизацию, что они подумают? Что мы – дикари, которые возят с собой трупы? Мы опозоримся.

Зал загудел. Одни поддерживали, другие кричали, что нельзя выбрасывать память.

– Тишина! – председатель снова поднял руку. – Это будет учтено в приговоре.

Суд удалился на четыре часа. Когда они вернулись, в зале стояла мёртвая тишина.

Председатель встал.

– По делу о преступлениях против человечности суд постановил:

Все совершеннолетние обвиняемые признаются виновными в соучастии в преступлениях против человечности.

Несовершеннолетние – те, кто был доставлен туда детьми, – освобождаются от ответственности по возрасту. Они могут остаться на Ковчеге и получить новые имена, новую жизнь, новую историю.

Председатель поднял руку.

– Наказание для виновных:

Вы приговариваетесь к вечному полёту. Без смысла существования. Без надежды на спасение.

Вашим домом станет остов Левиатора. Вашими спутниками – двадцать тысяч тел ваших жертв. Вы будете жить бок о бок с ними. Видеть их каждый день. Помнить о них каждую минуту.

Левиатору будет придано вращение для создания подобия гравитации. Будут восстановлены системы жизнеобеспечения, загружены запасы провизии, воды, оборудования. Ему будет задан вектор дрейфа – медленный, в сторону Тау Кита.

Вы будете лететь вечно.

Тишина. Абсолютная, давящая.

– Это не смерть, – продолжил председатель. – Это хуже смерти. Это – вечное напоминание. Вечный суд. Вечная память о том, что вы сделали.

Он сел.

Зал молчал.

Директор попросил слова. Ему разрешили.

Он подошёл к трибуне. Посмотрел в зал. Тысячи лиц. Тысячи глаз. Ни одного знакомого.

– Я не буду просить прощения, – сказал он. – Потому что прощения нет. Я не буду оправдываться. Потому что оправданий нет.

Он помолчал.

– Я только скажу: вы думаете, что наказали нас. Но мы будем лететь рядом с ними. А вы останетесь здесь. Со своей совестью. И кто из нас наказан сильнее – ещё неизвестно.

Он вернулся на скамью.

Зал молчал.

Лин тоже попросил слова. Подошёл к трибуне, посмотрел на зал.

– Я не герой, – сказал он. – Я просто нашёл рисунок. И не смог пройти мимо. Если бы я знал, чем это кончится… может быть, я бы оставил его в ящике.

Он помолчал.

– Но теперь поздно.

Их выводили под конвоем. Лин шёл и видел лица. Ненависть. Страх. Жалость. Безразличие.

Рядом шёл Директор.

– Вы тот самый, кто нашёл рисунок? – спросил он тихо.

– Да, – ответил Лин.

– Я видел его. На записях. Красивый.

Лин посмотрел на него.

– Вы жалеете?

Директор долго молчал. Потом сказал:

– Я жалею, что не родился на Левиаторе. Там хотя бы было понятно, кто враг.

Майя шла с другой стороны.

– Ты думаешь, мы выдержим?

Лин долго молчал. Потом сказал:

– Не знаю. Но у нас теперь есть вечность, чтобы это выяснить.

Их вели по коридору к месту временного заключения. За иллюминаторами горели звёзды.

Где-то впереди, пристыкованный к Ковчегу, ждал Левиатор. Внутри – двадцать тысяч тел. Снаружи – пустота.

И вечность впереди.

Глава 21. Отбытие

Год ушёл на то, чтобы подготовить Левиатор к самостоятельному полёту. Инженеры Ковчега работали круглосуточно – восстанавливали энергоблоки, восстановливали герметичность, монтировали системы вращения, загружали провизию.

Лин наблюдал за этим сквозь толстое стекло смотрового отсека. Рядом стояла Майя.

– Смотри, – сказала она, указывая на группу техников, которые крепили к корпусу огромные баллоны. – Воздух. Вода. Еда. На годы.

– На десятилетия, – поправил подошедший Валерий. – Если экономить.

Он выглядел таким же, как всегда – спокойным, собранным, чужим.

– Ты как? – спросил Лин.

– Готовлюсь считать по новой, – ответил Валерий. – Теперь не людей – банки с тушёнкой.

Майя усмехнулась. Лин – нет.

Их собрали в административном отсеке. Чиновник зачитал окончательный список.

– На Левиатор отправляются:

Осуждённые первой категории – организаторы и соучастники проекта «Великий Переход». Тридцать два человека.

Осуждённые второй категории – руководство Ковчега, причастное к эксперименту «Каменный Цветок». Сто семь человек.

Добровольцы – те, кто отказался оставаться на Ковчеге. Восемнадцать человек.

Всего – сто пятьдесят семь человек.

Чиновник поднял глаза.

– Это окончательный список. Возражения не принимаются.

Лин посмотрел на Майю. Она пожала плечами.

– полторы сотни, – тихо сказала она. – На двадцать тысяч. Хороший расклад.

– Не смешно, – ответил Лин.

– А я и не шучу.

За час до отлёта им разрешили последний раз выйти в общий коридор. Там, за прозрачной перегородкой, толпа собралась попрощаться.

Лин увидел знакомые лица – охранника из изолятора, несколько техников. Они смотрели на него молча. Кто-то поднял руку в знак прощания. Кто-то просто стоял.

– Не думал, что буду по ним скучать, – тихо сказал Лин.

– Ты не скучаешь, – ответила Майя. – Ты прощаешься. Это другое.

Они постояли ещё минуту. Потом охранник шагнул вперёд и прижал ладонь к стеклу. Лин сделал то же самое. Стекло было холодным.

Охранник улыбнулся и исчез из виду. Через минуту дверь в коридор открылась, и он вошёл – с небольшой переноской в руках.

– Не положено, – сказал он, подходя к Лину и Майе. – Но я подумал… вам там будет одиноко.

Он открыл переноску. Оттуда высунулась серая мордочка, потом показалась вся кошка – та самая, которую они видели в коридоре несколько недель назад.

– Её зовут Пушинка, – сказал охранник. – Глупое имя, но она отзывается. Я подумал, может, она скрасит ваш… ну, в общем, скрасит.

Майя смотрела на кошку, не веря своим глазам.

– Ты серьёзно? – спросила она.

– Ага, – ответил охранник. – Она всё равно мышей ловить не умеет, только спит и ест. А вы, я слышал, там людей считать будете. Пусть хоть кто-то просто живёт.