Левиатор

Директор стоял у главного экрана. На нём была представлена финальная схема манёвра. Синяя дуга их текущей орбиты вокруг Сатурна аккуратно касалась красной точки – перигея. За ней, за точкой, дуга становилась пунктирной и уходила в пустоту за пределы системы. Пунктир означал старт маршевых двигателей. Прыжок. Начало настоящего пути к Тау Кита. Через двадцать семь минут.

– Параметры перигея в норме, – доложила Лариса, её голос был ровным, почти скучающим. Ритм десятилетий. – Температурный баланс радиаторов в зелёной зоне. Готовность двигателей – 98,7%. Все системы Ковчега к переходу готовы.

Директор кивнул, не отрывая взгляда от схемы. В груди была не радость, не триумф. Облегчение. Гиря, висевшая семьдесят лет, наконец отпускала. Они выполнили долг. Провели эксперимент до конца. Собрали данные. Теперь можно лететь в будущее, чистое от этого старого, тёмного греха.

– Принимаю доклад, – сказал он тихо. – Начать финальный…

Его слова утонули в хаосе.

Сначала на экране тактического обзора, в самом низу, за линией сатурнианской атмосферы, вспыхнула алая метка. Неидентифицированный объект. Маленькая, яркая. Траектория – почти вертикально вверх из оранжевых облаков. Скорость нарастала с чудовищной, невозможной для атмосферного аппарата быстротой.

– Контакт! – крикнул офицер ПКО, его годами натренированное спокойствие дало трещину. – НЛО, пеленг 327, угол места минус 15, стремительный набор высоты! Скорость… растёт! Он выходит на перехватную траекторию!

В центре на секунду воцарилась тишина, которую разорвал пронзительный визг сирен. Автоматика засекла угрозу столкновения.

– Это что… – пробормотал Рауль, его пальцы уже летали по консоли, запрашивая данные.

– Похоже на Левиатор, – хрипло сказала Лариса, вглядываясь в спектрограмму. – Сигнатура… металл. Сложные сплавы. Огромная масса. И… тепловое излучение.

– Невозможно, – отрезал Рауль. – Никаких кораблей в атмосфере Сатурна больше нет. Это…

Его слова снова утонули. На этот раз – в голосе.

Он вырвался из всех динамиков центра, из всех каналов связи, из каждой рации на корабле. Голос был искажён статикой, перегрузками, безумием, но в нём была ледяная ясность. Его транслировали на всех частотах, всеми кодами, включая аварийные протоколы.

«Ковчег. Командный центр «Водолей». Директору, офицерам, всему экипажу.»

«Это – Левиатор. Вы, наверное, про нас уже забыли.»

Тишина на мостике стала абсолютной. Даже сирены, казалось, приглушились, чтобы не мешать.

«Сообщаем: мы не заражены Прорвой-1. Инфекция была ложью. Весь эксперимент – ложью. Вы держали нас в банке семьдесят лет и смотрели, как мы гниём. Мы нашли доказательства. Они у нас. Мы их вам сейчас передаём.»

На вспомогательных экранах начали всплывать файлы. Обрывки видео: исповедь Артура. Кадры с «Архимеда». Директивы с подписями основателей. Всё сырое, неотредактированное, ужасающее в своей нагой правдивости.

«Мы не хотим вам зла. Мы хотим только одного: чтобы вы взяли нас с собой.»

Голос сделал паузу. На основном экране алая точка НЛО уже сравнялась с ними по высоте и медленно, неумолимо приближалась.

«У нас нет возможности мягко состыковаться. У нас есть только один шанс. Наши расчёты показывают, что если вы снизите скорость, мы пройдём перед вами и аккуратно, насколько это возможно, врежемся в ваши радиаторные поля. Ниже основной конструкции. В самую прочную и… самую цепкую их часть.»

На мостике кто-то подавился воздухом. Лариса смотрела на экран с траекториями, её лицо стало пепельным. Алый след Левиатора и синий след Ковчега сходились в одной точке. Через десять минут.

«Если вы проигнорируете этот запрос и продолжите движение… мы пропустим точку контакта. У нас останется двадцать секунд до потери скорости и падения обратно в атмосферу. За эти двадцать секунд мы подорвём себя. Всё наше остаточное топливо, всю взрывчатку, которую мы заложили в корпус, чтобы разобрать его на части. Масса осколков и ударная волна гарантированно уничтожат или критически повредят ваши радиаторы, а возможно, и часть жилых секторов.»

Голос снова сделал паузу. Статики стало меньше. Казалось, говорящий наклонился ближе к микрофону. И в его тоне появилось что-то ужасно знакомое – не угроза, а почти что профессиональная рекомендация.

«Поэтому постарайтесь, пожалуйста. Снизьте скорость. Примите нас на борт. Пусть это будет некрасиво. Пусть это будет стыковка через рану. Но это – единственный способ, при котором улетаем все. Мы ждём вашего ответа. У вас есть немного времени.»

Передача оборвалась.

В командном центре воцарился паралич. Только экраны мигали алыми предупреждениями о неизбежном столкновении.

Директор медленно поднял голову. Он видел не экраны. Он видел лица своего экипажа. На них не было ужаса. На них был шок. Шок существа, которому только что его собственная отрубленная конечность, которую он давно похоронил, полезла в окно с ножом и вежливой просьбой о переливании крови.

Лариса первой вышла из ступора. Её голос был хриплым:

– Директор… Траектория… Они не блефуют. Их расчёты точны. Столкновение или подрыв… в любом случае наши радиаторы…

– Они знают протоколы, – прошептал Келлер, глядя на всплывающие на экранах файлы. – Они знают наши слабые места. Это… это не восстание. Это…

– Это контролируемая авария, – закончил за него Директор. Его собственный голос прозвучал у него в ушах чужим, спокойным и усталым. – Они превратили себя в управляемую ракету. И поставили нас перед выбором: принять удар, который можно пережить, или получить удар, который убьёт.

– Но мы не можем! – выкрикнул молодой офицер связи, его лицо было искажено негодованием. – Это же шантаж! Они… они же чудовища! Мы должны открыть огонь, уничтожить их!

– Уничтожить полумиллионнотонную цель, летящую на нас со скоростью пятнадцать километров в секунду? – холодно парировала Лариса. – Наше оборонительное вооружение рассчитано на микрометеориты и космический мусор, не на целые корабли. Мы выстрелим – и они превратятся в кучу осколков, летящих на нас. К тому же, как на это отреагируют наши жители?

– Значит… значит, мы должны сдаться? Позволить этим… этим лабораторным крысам врезаться в нас?!

Вопрос повис в воздухе. Все смотрели на Директора.

Он закрыл глаза. Всего на секунду. За веками всплыли не цифры, не схемы. Всплыло потрескавшееся, плоское изображение с того видео – лицо доктора Артура, снятое им самим в ледяном склепе «Архимеда» за минуты до того, как чип в его мозгу исполнил приказ. И его собственные слова, сказанные когда-то в этом же зале: «Они для нас уже данные. Абстракция.»

Абстракция только что заговорила. И потребовала места за столом.

Он открыл глаза.

– Нет, – тихо сказал он. – Мы не сдаёмся. Мы принимаем неизбежное. – Он посмотрел на Ларису. – Рассчитайте манёвр. Торможение максимальное. Точно по их схеме. Передайте координаты в навигацию.

– Директор! – взорвался офицер связи.

– Молчать! – голос Директора врезался в гул, как нож. Он обвёл взглядом всех. – Они поставили нас перед выбором между катастрофой и контролируемым повреждением. Я выбираю повреждение. Потому что это – единственный шанс сохранить миссию. – Он сделал паузу, и следующую фразу произнёс так тихо, что её услышали только стоящие рядом. – И потому что они заслужили этот шанс. Больше, чем мы.

Он повернулся к главному экрану, к той алой точке, что теперь означала не угрозу, а будущий шрам на теле его корабля.

– Исполняйте. И передайте на весь Ковчег: «Весь экипаж – к ударным позициям. Готовимся к нештатной стыковке. Объяснения – после». – Он почти усмехнулся.

По мостику пробежала суета приказов. Но за ней стояла тишина куда более громкая. Тишина разбитого мифа. Тишина, в которой сто тысяч человек, только что готовившихся к триумфальному прыжку в будущее, вдруг услышали голос из собственного прошлого. Голос, который сказал: «Вы не герои. Вы – тюремщики. А мы – ваши заключённые. И мы вышли на связь».

Тем временем по всему Ковчегу – взрыв. Но не физический. Информационный. Файлы, грубые и неопровержимые, заполонили общественные экраны. Видео, документы, признания. Картина «героической гибели» рассыпалась, как карточный домик, обнажив чёрную, уродливую кладку из слов «эксперимент», «ложь», «семьдесят лет».

Тишину сменил гул – нарастающий, многослойный рёв тысяч голосов, спрессованных в металлических коридорах.

– Враньё! Диверсия! – кричали одни, вцепляясь в старую версию реальности, как в спасательный круг. Лица их были багровыми от ярости и отрицания. – Они заражены! Они хотят нас убить!

– Это правда… Боже, это правда… – шептали другие, отшатываясь от экранов, от самих себя, от внезапно обретённого груза чудовищной вины. – Мы не спасатели… Мы…

– Что теперь будет? Они врежутся? – панический, животный страх, заглушающий все идеологии.

– Почему мы не стреляем?! – гнев на командование, на пассивность, на предательство (реальное или мнимое – уже не важно).

Раскол прошёл не только между людьми. Он прошёл внутри каждого. Вера, выстроенная за жизнь, рухнула за минуты.

А потом пришёл приказ: «К ударным позициям. Готовимся к нештатной стыковке».

Эти слова добили последние иллюзии. «Нештатная стыковка». Значит, это не ложь. Значит, голос из прошлого победил. Значит, сейчас случится это.

Паника сменилась леденящей, сосредоточенной яростью. Одни – яростью на «заразу», на «террористов», на тех, кто посмел разрушить их праздник. Другие – яростью на командование, на предков, на всю эту прогнившую, лживую систему, в которой они были слепыми винтиками.

По коридорам уже бежали отряды внутренней безопасности, чтобы пресечь возможные стычки. Но они не могли остановить главное: гражданскую войну в сознании. Войну между мифом и правдой, между удобной ложью и невыносимой реальностью.

И когда через минуты корабль содрогнётся от удара, это содрогание будет не просто физическим. Оно отзовётся в каждом отсеке, в каждой голове, как материальное воплощение того надлома, что только что произошёл. Правда не просто вошла в эфир. Она шла на таране. И сейчас она вобьёт себя в самый борт их мира, и, возможно, станет вечным вопросом и живым укором.

– Торможение подтверждено. Относительная скорость – 785 метров в секунду, – голос Ларисы был монотонным, как чтение показаний манометра.

– Все – занять ударные позиции. Зафиксироваться, – приказал Директор. Его приказ уже давно ушёл по кораблю, но он повторил его здесь, на мостике, как последнюю молитву.

На главном экране вместо Сатурна теперь висело увеличенное изображение цели. Не НЛО, не метеорит. Корабль. Уродливый, голый, с рваными шрамами на корпусе, лишённый крыльев. Он плыл в чёрном небе, под ним висела оранжевая дуга планеты-гиганта. Его нос, грубо усиленный балками, был направлен чуть вниз, прямо на нижнюю кромку одного из гигантских крыльев-радиаторов «Гипериона».

– 500 метров. 200.

Директор видел на этом уродливом носу следы сварки, обшивку, сорванную космическим ветром, тёмные пятна, похожие на подтёки. Это была не абстракция. Это был труп города, летящий им навстречу с вежливой просьбой о погребении в их же теле.

– 50. Контакт.

Он инстинктивно вжался в кресло, вцепился в подлокотники.

Сначала не было звука. Был толчок.

Не резкий, не сокрушительный. Глухой, тяжёлый, растянутый. Как если бы гигантский молот, обёрнутый в одеяло, ударил в самый бок корабля где-то очень далеко. Корпус Ковчега – миллионы тонн титана и композитов – дрогнул. Не затрещал, не заскрипел. Вздохнул. Единый, низкочастотный стон прошёл по всему его скелету, от носового шпиля до кормовых двигателей.

На экранах тактической схемы алая точка Левиатора слилась с синим контуром радиаторного поля. И в месте слияния вспыхнул, пополз во все стороны шрам из предупреждающих значков: «Нарушение целостности», «Разгерметизация», «Потеря сигнала».

– Удар принят, – всё тем же бесстрастным тоном доложила Лариса, но её пальцы бежали по консоли, вызывая потоки данных. – Деформация силового каркаса радиаторов. Автоматическая изоляция повреждённых отсеков радиаторного контура. Падение эффективности охлаждения… 18% и продолжает расти.

Директор перевёл взгляд на внешние камеры, направленные на место контакта. Картинка дёргалась, заливаясь помехами. Но можно было разглядеть.

Это было не столкновение. Это было поглощение.

Левиатор не пробил радиатор. Он вспахал его.

Там, где секунду назад была идеальная сеть трубок и сот, теперь зияла рваная траншея из обломков. Из этой траншеи, медленно, как пыль из старой раны в невесомости, выползали обрывки титановых сот, скрученные силовые балки, клубы замороженного газа. И в центре этого развороченного канала лежал Левиатор, всем своим длинным, уродливым корпусом. Он не торчал из пролома. Он прилип к месту катастрофы, придавленный к искорёженной поверхности собственной смятой носовой частью и тоннами приплавившегося к ней мусора.

Они не пролетели мимо. Они не подорвались. Они присоединились. Грязно, уродливо, насильственно.

– Объект «Левиатор»… остановился, – голос Рауля был лишён всяких эмоций, лишь сухая констатация немыслимого. – Удар по плоскости правого радиатора. Касание под углом три градуса. Объект не отскочил. Он… вспахал поверхность.

Он вызвал на главный экран схему. На идеально ровной плоскости крыла зияла грубая, рваная полоса разрушения, похожая на шрам от когтя.

– Длина зоны контакта – полтора километра. Глубина внедрения в структуру поля… незначительна. От пятнадцати до пятидесяти метров. Но разрушения… тотальные. Он не вошёл внутрь. Он лёг поверх, прижавшись к повреждённой области.

Тишина на мостике стала густой, тягучей, как смола. Не было вздохов облегчения. Не было криков ужаса. Было осознание свершившегося факта. Факта страшнее любого боя. Факта, который невозможно отменить.

Внезапно снова заговорили динамики. Но не тот, чужой голос. Их собственная система оповещения, её синтезированный, спокойный голос теперь звучал как насмешка:

«Всем экипажам. Столкновение состоялось. Корабль стабилизирован. Критических повреждений корпуса нет. Повреждения ограничены радиаторным полем «Крыло-2». Приступить к осмотру и устранению последствий. Повторяю: критических повреждений корпуса нет».

«Критических повреждений корпуса нет». Но в корпусе теперь была дыра. И в этой дыре – целый чужой корабль. Целый чужой мир. Целая чужая правда.

Директор откинулся в кресле. Толчка почти не чувствовалось. Только лёгкая, непривычная вибрация где-то глубоко в кости корабля, как ноет зуб после удаления нерва.

Он смотрел на экран, на это чудовищное, невозможное зрелище сращения, и думал одну-единственную мысль:

Они просили места. И они его получили. Теперь это их место. Наше общее место. Навсегда.

Он медленно выдохнул и наклонился к микрофону внутренней связи. Его голос, привыкший за десятилетия отдавать приказы, прозвучал в тишине мостика ровно и бесцветно, как диктовка протокола.

– Службе безопасности. Сформировать группу для входа в объект «Левиатор». Цель – найти и эвакуировать выживших. Обращаться с ними как с… пострадавшими в результате аварии. Все их личные вещи, носители информации – изъять для изучения. Явные угрозы – нейтрализовать. Скрытые – держать на заметке.

Он отключил микрофон. Приказ был отдан. Машина зашевелится. Они найдут тех, кто выжил в этом стальном гробу, вбитом в их бок. И тогда начнётся самое сложное. Не спасение. Интеграция. Или что-то, что они будут так называть.

А где-то внизу, в жилых секторах, люди, только что пережившие раскол, теперь в тишине прислушивались к новой вибрации своего дома. Вибрации, которая означала: праздник отменён. Будущее отложено. А прошлое – только что врезалось в настоящее и осталось там, как заноза, которую не вытащить.

КАРАНТИННЫЙ МОДУЛЬ «ДЕДАЛ», ШЛЮЗОВОЙ БЛОК А-7

Стерильный свет. Воздух, от которого першило в горле. И всепоглощающая, невыносимая жара.

Майя вывалилась из шлюза первой, и её чуть не вырвало от духоты. Её самодельный скафандр, этот многослойный «кокон» из брезента и фольги, за семь минут в вакууме под лучами прожекторов превратился в душную баню. Внутри липко, пот заливал глаза, стекал по спине, дыхание стало хриплым, коротким – кислород в герметичном объёме заканчивался, а углекислота отравляла.

Она стояла, пошатываясь, и её первым движением было не оглядеться, а инстинктивно потянуться к застёжкам шлема. Только одно желание – снять это, вырваться из этого кокона, который теперь жарил её заживо.

И все на Ковчеге, смотревшие трансляцию, видели это. Видели не триумфальных мстителей, а задыхающихся, мечущихся людей в каких-то уродливых оболочках. Скафандр Майи – лоскутья брезента, грубые швы, этот жуткий стеклянный пузырь с пузырями внутри, заляпанный чем-то чёрным – выглядел не как снаряжение. Он выглядел как нечто, что могло быть порождено той самой «Прорвой-1». Он шипел, из его стыков сочился пар. Он дышал жаром и влагой.

– Смотри… – шёпотом прошептал кто-то в столовой, уставившись в экран. – Это же… это и есть она. «Прорва-1». Они не в скафандрах. Они в… в каких-то наростах.

Сомнение, посеянное трансляцией, дрогнуло и поползло назад, к старому, удобному страху. Ведь как иначе объяснить эти уродливые, не поддающиеся классификации «одеяния»? Никакая цивилизованная техника так не выглядит. Это выглядело как болезнь.

Майя с трудом отщёлкнула первую застёжку. Её пальцы в грубых перчатках скользили. За ней Лин, его лицо за мутным, запотевшим стеклом было багровым от жары.

Их движения были не спланированными. Они были животными, отчаянными. Они не демонстрировали ничего, кроме панического желания освободиться от того, что их убивало.

Вслед за ней, один за другим, они срывали с себя эти уродливые «скорлупы». Лин, Савелий, Зоя, дети… Их шлемы падали, обнажая измождённые, красные от жары лица. Они стояли, тяжело дыша, в своих лохмотьях скафандров, которые теперь висели на них, как сброшенная кожа какого-то чудовища. Пар поднимался от их тел в холодном воздухе модуля.

Их лица открылись – багровые, мокрые от пота, с глазами, полными не ярости, а физического страдания. Они кашляли, вдыхая чистый воздух.

На экранах по всему Ковчегу эта картина вызвала волну ужаса и подтверждения.

– Видите? – уже громче сказал кто-то. – Они же… они сбросили это! Это как панцирь! Они сейчас… трансформируются!

– Боже, они все мокрые… Это же споры, наверное, или какая-то жидкость…

– Почему они не в нормальных скафандрах? Нет, это не скафандры. Это часть их. Заражённая часть.

Страх, иррациональный и глубокий, затмевал логику. Вид этих самодельных, не поддающихся классификации костюмов, их липкий, потный вид, их неправильность – всё это идеально ложилось на миф о «Прорве-1». Ведь заражение должно выглядеть чуждо, уродливо, не по-человечески. А эти коконы были именно такими.

Офицеры безопасности за щитами напряглись. Их протоколы говорили об угрозе биологического заражения. А перед ними люди сняли с себя то, что выглядело как биологическая угроза, и теперь стояли, истекая потом в стерильном помещении. Это была кошмарная картина возможного загрязнения.

– Дезинфекция! Немедленно! – раздалась команда. – Ничего не трогать! Изолировать сброшенный материал!

Из потолка выдвинулись распылители. Облако белого, едкого дезинфектанта окутало группу. Они закашлялись уже по-новому – от химической взвеси, въедающейся в лёгкие.

– Снимите внешние слои одежды! Всё, что было на вас! Сложите перед собой!

Их «скафандры», эти лоскутья брезента, фольги и кожи, они сбрасывали их под прицелом камер и в облаке дезраствора. Каждый сброшенный кусок ткани падал в лужу пота и химикатов.

Когда они остались в своих робах – грязных, пропотевших, но уже человеческого вида, – напряжение в операторской немного спало. Но в умах зрителей по кораблю уже поселился чёрвяк сомнения, обросший страхом. «А что, если они правы? Что, если Прорва-1 – это не микроб, а вот такая… переделка? И они сейчас среди нас?»

Их повели дальше, в дезкамеры, уже не как людей, а как потенциальных носителей неопознанной биологической аномалии. Даже их чистые, измождённые лица после душа не могли стереть первого впечатления. Первого, животного ужаса перед неправильностью их облика.

Правда, которую они принесли, оказалась заражена страхом. Их главное доказательство своего человечества – эти жуткие, самодельные скафандры – стало для многих главным доказательством их нечеловечности. И в этом была леденящая ирония: чтобы выжить и долететь, они создали кошмарный, но эффективный инструмент. И теперь этот инструмент стал их клеймом. Клеймом чужаков, монстров, заражённых.

Валерий, проходя мимо чёрного глаза камеры, посмотрел прямо в него. В его глазах, уставших и ясных, читалось понимание этой иронии. Они прорвались сквозь гравитацию, металл и ложь. Но они не смогли прорваться через барьер первого впечатления. И теперь им предстояло бороться не только с системой Ковчега, но и с этим древним, первобытным страхом перед тем, что выглядит иначе.

Кабинет Директора.

Лариса кладёт на стол отчёт.

– Никакой заразы. Только люди. Опасные.

Директор смотрит на схему корабля с алым шрамом радиатора.

– Тридцать шесть человек выжили в капсуле. Ценой остальных двадцати тысяч. Они стали хуже нас.

– Что записать в итоговый отчёт? – спрашивает Лариса.

Директор медленно поворачивается.

– Эксперимент завершён на двести процентов. Мы изучали деградацию, а они прошли бутылочное горлышко эволюции, которое мы не планировали. Они мутировали. Отбросили всё, что считалось человечным: жалость, иллюзии, эмпатию. Оставили голую волю. Чистый, целевой цинизм. Теперь мы больше не экспериментаторы. Мы летим в будущее как одно целое с конечным продуктом нашего же исследования, вшитым в нашу плоть. Когда-то мы отказались от бездушных машин, которые должны были заменить людей, – а в итоге сами становимся такими. Геноцид эмпатии. Возможно, это и к лучшему. Такова цена становления межзвёздным видом.

В дверь стучат.Он поднимает голову. Стук повторяется – настойчивее, громче.Директор медленно встаёт. Поправляет воротник. Смотрит на дверь.– Выходите, вы арестованы, – раздался голос за дверью.

Глава 19. Пушистое нечто

Карантинный модуль был маленьким, белым, стерильным. Две койки, пара приборов, герметичная дверь. За толстым стеклом иллюминатора – космос. Лин смотрел на звёзды и не мог отвести взгляд. Он знал, что они есть. Но увидеть – другое.

Савелий сидел на соседней койке, глядя куда-то в стену.

– Савелий, – сказал Лин, не оборачиваясь. – Ты обещал рассказать.

Савелий молчал долго. Потом подошёл, сел напротив.

– Ладно, – тихо сказал он. – Ты уже столько всего пережил. Ещё одна правда ничего не изменит.

Лин повернулся к нему.

– Какая правда? – спросил он, и в голосе уже было предчувствие. – Неужели Арнт знал про эксперимент?

Савелий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Ты на половину ответил на свой вопрос.

Лин замер.

– Не может быть.

– Арнт знал, – ровно сказал Савелий. – Не только про эксперимент. Он знал всё. С самого начала.

– Что значит – всё?

– Мы не победители, Лин. Мы – доставщики. В долгом полёте может всякое случиться. Голод. Аварии. Паника. А мы принесли с собой консерву на чёрный день.

Лин смотрел на него, не понимая.

– Тела в цистерне, – сказал Савелий. – И в хвосте. В вакууме они мумифицируются. Это идеальный консерв. На случай, если жрать будет нечего.

Лин молчал. Его лицо медленно белело.

– Ты врёшь, – выдохнул он наконец.

– Нет.

– Доказательства, – голос Лина дрогнул. – Где доказательства?

Савелий покачал головой.

– Нет доказательств. Ни одной бумажки, ни одной записи. Об этом знали только двое: тот директор, семьдесят лет назад, и один из Стражей. Страж завербовал Арнта. Арнт передал тайну мне. А я – тебе.

Лин смотрел на него, и в глазах его было что-то страшное – не гнев, не ужас, а пустота, в которую только что рухнул весь мир.

– Ты это всё выдумал, – тихо сказал он. – Потому что сошёл с ума. Пока сидел в Сигме, переписывал мануалы, сходил с ума потихоньку – и выдумал. Чтобы было зачем жить.