Практика выживания хищника

– Не могу, – выдохнула Света, останавливаясь рядом с ним. Её голос был хриплым от сдерживаемых рыданий. – Серёж, я не могу просто стоять. Там же Крис! Она… она вся переломанная, они что-то про температуру и ледяные ванны говорили… Это же пытка!

Сергей не обернулся. Его голос прозвучал глухо, будто из-под земли:

– Сиди. Молчи. Жди. Кипишем ничего не решишь.

– Как сидеть?! – её шёпот превратился в сдавленный вопль.

– Как зверь в засаде, – резко обернулся он. В его карих глазах, обычно таких спокойных, горел тот же дикий огонь, что и у неё, но сдержанный, направленный внутрь. – Чувствуешь? Чуешь эту… гниль?

Он необъяснимо кивнул куда-то в сторону лестничного пролёта. Света нахмурилась, прислушалась. Сперва – ничего. Только гул больницы. Потом… Потом это пришло не как звук или запах. Как изменение давления. Как будто по коридору прошёл столб ледяного воздуха из открытой двери морга.

Их шерсть встала дыбом. Одновременно. Буквально. У Светы мурашки побежали по рукам и задней стороне шеи, а Сергей весь подался вперёд, его ноздри дрогнули, уловив то, чего обычные люди уловить не могли.

Он. Шёл по этажу. Не быстро. Неспешно. Твёрдыми, беззвучными шагами.

Они увидели его, когда он вышел из лифта. Ян. Он был в чистой, тёмной одежде – не больничной. Виски его были гладкими, без намёка на повязку или шрам. Лицо – бледное, бесстрастное, как маска. Он шёл прямо к двери реанимации, не глядя по сторонам, будто коридор был пуст.

И тогда в Свете что-то сорвалось. Всё, что копилось – страх за сестру, беспомощность, непонимание – вылилось в одно чистое, примитивное чувство: ненависть к источнику зла. К тому, чьё присутствие заставляло её внутреннего зверя выть в панике. Она не думала. Она среагировала.

– ТЫ! – её крик, хриплый и дикий, разорвал больничную тишину. Она бросилась через коридор, отрезая ему путь.

Ян остановился. Медленно, как механизм, повернул голову в её сторону. Его взгляд упал на неё, и в нём не было ни удивления, ни страха. Было изучение. Как энтомолог смотрит на внезапно ожившее насекомое.

Света подбежала так близко, что чувствовала холодок, исходящий от его кожи. Она ткнула пальцем ему в грудь.

– Скотина! – выдохнула она, и в её голосе звенели слёзы ярости. – Что ты с ней сделал?! Что ты наделал, тварь?!

За её спиной, бесшумно, как тень, встал Сергей. Он не кричал. Он просто встал, закрыв собой пространство между сестрой и лифтом. Его плечи были расправлены, взгляд, прищуренный и жёлтый от внутреннего напряжения, был прикован к шее Яна. В его молчаливой позе читалась одна-единственная готовность: «Тронь её – умрёшь».

Ян окинул их обоих тем же холодным, оценивающим взглядом.

– Вы – её семья, – констатировал он. Без вопроса.

– А ты кто такой, чтобы спрашивать? – рыкнула Света. Её голос понизился до опасного звериного рычания, которое не должно было звучать из человеческого горла и в пустом коридоре прозвучало сверхъестественно. – Откуда ты знаешь, что она в реанимации? Кто тебе сказал?

– Я её коллега. Мы были в одной машине, – ответил Ян, его тон был ровным, но в нём появилась стальная нить. – Я пришёл проверить состояние пострадавшего сотрудника.

– Врёшь! – Света отпрянула, будто её ударили. – Ты не коллега! Ты… ты оно! Я тебя чую! От тебя смертью и старым льдом пахнет! Что ты с Крис сделал в той машине?!

Ян замер. Его взгляд стал острее. Впервые за весь разговор в нём мелькнуло нечто, похожее на внимание. Он почуял не просто истерику, а знание.

– Что вы подразумеваете? – спросил он тихо, и его тихий голос вдруг стал страшнее любого крика.

– Её кровь! – выпалила Света, сама не зная, откуда берутся эти слова. Они шли из глубин её генетической памяти, из страшилок, которые рассказывали в их семье шёпотом. – Её температура, этот жар… это не от травмы! – Она ткнула пальцем в сторону палаты, её голос срывался на шёпот, полный ужаса. – Это ж… обращение! Ты… ты ведь мог! Ты нарочно, да?! Ты специально подстроил это, чтобы её… обратить?! Чтобы свою проклятую кровь ей влить!

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Даже фоновый гул больницы будто стих. Сергей сделал шаг вперёд, его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели.

Ян смотрел на Свету. В его бесстрастном лице что-то дрогнуло – не вина, а скорее что-то вроде усталого презрения к такому примитивному злодейству. Он медленно, слишком медленно, покачал головой.

– Нет, – произнёс он, и в этом одном слове была тяжесть веков. – Я не охочусь на людей. И не обращаю их. Это… – он на мгновение запнулся, подбирая слово, которое ничего не значило бы для постороннего уха, но всё объясняло бы им, – несчастный случай. Авария. Но если моя кровь смешалась с её… тогда авария только начинается. Для неё. И для всех вокруг.

Его взгляд стал острым, вонзающимся.

– И если это так, – продолжил он, глядя теперь на Сергея, чья напряжённая поза говорила сама за себя, – то ваши крики и подозрения – последнее, что ей сейчас нужно. Ей нужен контроль. Или изоляция. Вам, из всех людей, должно быть это понятно.

Он говорил не как оправдывающийся, а как констатирующий угрозу. И в этом была своя, леденящая правда. Сергей, скрежеща зубами, молчал. Он ненавидел этого холодного ублюдка, но ненавидел ещё больше ту картину, которую тот нарисовал: Крис, их Крис, превращённую в неконтролируемое чудовище посреди больницы.

Это было не признание его невиновности. Это было временное перемирие перед лицом общей катастрофы.

– Чего ты хочешь? – спросил Сергей. Его голос был низким, хриплым, в нём звучала нечеловеческая угроза.

– Доступа, – коротко сказал Ян. – И тишины. Если процесс начался, её нельзя держать здесь. Среди людей. Вам, – он бросил взгляд на Сергея, в котором была какая-то древняя, усталая узнаваемость, – должно быть это понятно. Инстинкт. Опасность для стаи.

Сергей сжал челюсти. Он ненавидел этого… существа. Ненавидел всем своим существом. Но в его словах была чудовищная правда. Если Крис стала тем, чем они её всегда боялись… Её нельзя было оставлять здесь. Он кивнул, почти неощутимо. Это была не капитуляция. Это было признание битвы, перенесённой на другую территорию.

– Убирайся, – прошипел Сергей. – Сейчас. А потом… потом мы поговорим. Подробно.

Ян снова кивнул, словно ожидая именно этого. Он обошёл Свету, которая вся дрожала от немой ярости, и направился к посту дежурной медсестры, доставая из кармана заранее приготовленный Аллой Витальевной бланк. Он шёл, чувствуя на своей спине два пары глаз, полных животной, первобытной ненависти. Ненависти, которая теперь была приправлена страхом и знанием.

Война была объявлена. Не на жизнь, а на смерть. И её первое поле боя лежало за той дверью, где в бреду и жажде мучилась его случайная, нежеланная наследница.

***

Ночь была не просто ужасной. Она была алхимической. Агонией переплавки.

Крис металась на узкой больничной койке, пристёгнутая мягкими ремнями к бокам, чтобы не упасть в припадке. Её тело выгибалось в немыслимых, болезненных спазмах, будто невидимый кузнец внутри неё молотом выбивал старый, человеческий каркас и ковал новый. Врачи, с лицами, искажёнными усталостью и непониманием, то и дело врывались в палату. Холодные прикосновения, уколы в вену, ледяные компрессы – всё это сливалось в один непрерывный поток чужих, болезненных вторжений.

Но под этим медицинским хаосом творилось другое. Что-то глубоко внутри. Она чувствовала. Не просто боль от переломов – она чувствовала, как сломанная ключица, что должна была срастаться неделями, стягивалась за считанные часы. Не срасталась – сваривалась. Будто невидимые нити раскалённого биологического волокна прошивали обломки, стягивая их с мучительным, похрустывающим усилием. То же самое происходило с рёбрами. Каждое движение, каждый вдох отзывался не просто болью, а ощутимым смещением и фиксацией внутри грудной клетки. Это было похоже на то, как если бы у неё под кожей жил отдельный, слепой и жестокий хирург, спешно латая разбитый сосуд её жизни.

А потом пришли звуки. Сквозь гул в ушах и собственные стоны она начала слышать голоса. Не в палате – за стеной. В коридоре. Сначала это был неразборчивый гул, но постепенно он начал дробиться на отдельные фразы, шёпоты, вздохи.

*«…у 407-й температура снова скакнула…»*

«…принесите ещё физраствора…»

«…Боже, какая ночь…»

Звуки не просто доносились – они врезались в её сознание, будто кто-то выкрутил регулятор громкости мира на максимум. Каждое слово било по вискам, отдавалось тупой болью в основании черепа. Она зажмуривалась, пытаясь загнать шум обратно, но он нарастал, сливаясь с гулом собственной крови в ушах.

И под этот шум, сквозь жар и боль, пробивалось оно. Не чувство. Инстинкт. Глухой, пульсирующий, всепоглощающий голод. Но не тот, что урчал в животе. Этот голод был… металлическим. Он исходил не из желудка, а из самой глубины костей, из каждой клетки, которая, казалось, кричала, одним словом, одним требованием. Она ещё не знала, чего именно хочет. Знала только, что это было жгуче, важно и смертельно.

Потом жар накатывал снова, смывая и голод, и звуки, погружая её обратно в лихорадочный бред, где смешивались вспышки аварии, ледяные глаза Яна и сладковатый, преследующий запах… меди.

Тишина наступила внезапно. Как будто кто-то выключил адский оркестр. Исчезли голоса за стеной, отступил гул больницы, утихла даже внутренняя боль. Остался лишь низкий, едва уловимый гул – фоновая вибрация здания.

Крис открыла глаза. Палата была погружена в полумрак, освещаемый лишь тусклым дежурным светильником над дверью. Она лежала. Не двигалась. Просто лежала. И осознавала факт: боль прекратилась. Не утихла – исчезла. Не было ломоты в костях, жжения в ранах, сдавливания в груди. Была лишь странная, непривычная лёгкость. И пустота.

Она медленно повернула голову. Мир поплыл, закружился, но не от слабости. От слишком резкой фокусировки. Она видела каждую трещинку на потолке, каждую пылинку в луче света. Видела слишком чётко.

«Что… что происходит? Я жива? Или это… смерть? Такая странная, лёгкая смерть?»

Она приподняла руку. На запястье болтался катетер. Она посмотрела на него, и её пальцы, сами собой, нашли зажим и перекрыли трубку, а потом ловким, не свойственным ей движением выдернули иглу из вены. Ни боли. Ни крови. Только две маленькие, уже затягивающиеся точки на коже. Она наблюдала, как они исчезают на глазах, и внутри поднялась волна леденящего, чистого ужаса.

«Это не так. Это не может быть так.»

Она села. Голова закружилась снова, но на этот раз это было похоже не на слабость, а на перегрузку системы. Слишком много сигналов, слишком резко. Она сбросила с себя датчики ЭКГ, отлепив липучки с грудной клетки. Монитор рядом жалобно запищал, выводя на экран ровную, зелёную линию. Она проигнорировала его.

Ноги, коснувшись холодного пола, держали её уверенно. Слишком уверенно для человека, который несколько часов назад был на грани смерти. Она сделала шаг. Потом другой. Её тело слушалось. Оно было другим. Более лёгким, более отзывчивым, словно все ограничения были сняты.

Она вышла в коридор.

Коридор был пуст. Длинный, бесконечный туннель, уходящий в темноту в обе стороны. Тишина здесь была ещё более звенящей. Но это была обманчивая тишина.

Потому что её мир сузился не до зрительных образов. Он сузился до запаха.

Сперва она просто почувствовала сухость. Невероятную, всепоглощающую сухость во рту и в горле. Будто её глотку и язык посыпали пеплом. Она машинально потянулась к крану у сестринского поста, но рука зависла в воздухе. Вода. Мысль о ней не вызывала облегчения. Она вызывала… отвращение. Пустую, безвкусную жидкость. Бесполезность.

А потом оно пришло.

Сначала как лёгкий, едва уловимый шлейф. Пряный, сладковатый, невероятно сложный и живой аромат. Он плыл по воздуху, обволакивая её. Он исходил не откуда-то рядом, а снизу. С какого-то другого этажа.

Крис замерла, втягивая воздух. Её ноздри расширились. Вся её существо, каждая клетка, сфокусировалась на этом запахе. Это был не просто запах. Это была симфония. В ней угадывались нота металла, нота соли, тёплый, почти шоколадный оттенок и что-то ещё… жизненное, пульсирующее.

Жажда. Настоящая, первобытная, животная жажда обрушилась на неё. Не желание, а потребность. Физиологический императив, сильнее которого в этот момент в мире ничего не существовало. Горло сжалось спазмом, желудок, пустой и сжатый, скрутило. Слюны не было. Была только пустота, требовавшая быть заполненной. И этот запах был ключом. Он манил, звал, обещал насыщение, покой, силу.

Её ноги понесли её сами. Она не думала, не выбирала путь. Она шла, повинуясь магнитной тяге, которая исходила из самой её изменённой плоти. Она спустилась по лестнице, не замечая, как бесшумны её шаги, как она видит в почти полной темноте. Мир вокруг расплывался, терял чёткость. Оставался только длинный, белый коридор, ведущий к тяжёлой металлической двери с табличкой. Табличка плыла перед глазами, буквы выстраивались в слово, которое её медицинский мозг знал слишком хорошо: «БАНК КРОВИ. ХРАНИЛИЩЕ.»

Дверь была закрыта. Но запах бил из-под неё, просачивался через вентиляционную решётку. Он был теперь не шлейфом, а стеной. Плотной, густой, опьяняющей. Крис прислонилась лбом к холодному металлу двери. Внутри всё кричало, требовало, жаждало. Она почувствовала, как что-то во рту набухает, давит на дёсны – острый, незнакомый дискомфорт.

Она была здесь. На пороге. Пороге своего старого «я» и нового, пугающего существования. И всё, что отделяло её от ответа на этот мучительный вопрос – эта дверь. И её собственная, ещё не до конца умершая, человеческая воля.

Дверь в хранилище была заперта на электронный замок. Но для неё теперь это не было преградой. Не осознавая, как это делает, Крис нажала на ручку. Металлическая защёлка с глухим щелчком поддалась, согнувшись, как пластилин. Мозг зафиксировал это как факт, не успев ужаснуться. Всё её внимание поглотило то, что было внутри.

Холод. И тишина. И ряды. Ряды стеллажей с аккуратными, тёмно-бордовыми пластиковыми пакетами, подсвеченными тусклым светом аварийных ламп. Это была сокровищница. Её сокровищница. Запах здесь стоял такой плотный, такой насыщенный, что она едва не потеряла сознание от первого вдоха. Это был не просто металл и соль. Каждый пакет пахнул по-своему, создавая в воздухе сложную, опьяняющую симфонию жизни в законсервированном виде.

Она подошла к ближайшему стеллажу, её руки дрожали. Пальцы сами нашли ближайший пакет, взяли его. Он был холодным, упругим. Она поднесла его к лицу, вдыхая аромат через тонкий пластик. Во рту, к её ужасу, что-то выдвинулось – два острых, незнакомых отростка, упирающихся в нижнюю губу. Она провела по ним языком. Клыки. Острые, как хирургические иглы.

Разум в последний раз попытался протестовать. «Нет. Это не еда. Это чужое. Это больно…»

Но тело уже отдало приказ. Оно было сильнее.

Она неловко, как дикарка, впилась клыками в пластик. Он порвался с тихим хлопком. И тогда… вкус.

Первая капля ударила в нёбо не жидкостью, а откровением.

Это было не питьё. Это было погружение. Тёплая (хотя пакет был холодным, для неё содержимое было тёплым), густая, невероятно сложная субстанция полилась ей в горло. Это был не просто «вкус крови» из учебника. Это был букет. Сладкие верхние ноты глюкозы, глубокий, бархатный вкус гемоглобина, лёгкая, пряная горчинка лейкоцитов и солоноватая основа плазмы. Это было совершенство. Каждый глоток был как удар тока, от которого по жилам разливалась волна силы, ясности и успокоения. Страшный, выворачивающий душу голод, терзавший её, начал отступать. На его место приходила эйфория. Мутное сознание прояснялось, тело наполнялось непривычной лёгкостью. Она сделала ещё глоток, жадно, как утопающий. Пакет начал пустеть.

В этот момент мир вокруг, который сузился до точки вкуса, снова расширился до звуков. Шаги. Лёгкие, быстрые, человеческие шаги по коридору. И сердцебиение. Громкое, частое, вкусно пахнущее адреналином сердцебиение. Оно приближалось.

Дверь хранилища распахнулась. На пороге застыла женщина в белом халате – дежурная медсестра банка крови. Её глаза, округлившись от ужаса, смотрели на сцену: девушка в разорванном больничном халате, с лицом и грудью, залитыми тёмной жидкостью, с окровавленными губами и клыками, торчащими изо рта, сжимает в руках пустой, изорванный пакет.

– Матерь Божья… – выдохнула медсестра, и её рука потянулась к свистку на груди.

Крис замерла. Их взгляды встретились. В глазах женщины она увидела себя. Не себя-Крис, а то чудовище, в которое превратилась. Это отражение было ужаснее любой боли.

И тогда медсестра открыла рот, чтобы закричать.

Что произошло дальше, Крис помнила только обрывками, как вспышки во тьме. Её тело взорвалось движением. Не она решила – оно среагировало. Одно мгновение – она стояла у стеллажа. Следующее – она была уже перед женщиной. Её руки, сильные, нечеловечески быстрые, схватили медсестру за плечи. Запах страха, острый и горький, ударил в нос, смешавшись с запахом её крови, которая так громко и так соблазнительно стучала в сонной артерии.

Разум отчаянно завопил где-то внутри, в крошечной, ещё не затопленной эйфорией и голодом комнатке: «СТОЙ! НЕТ!»

Но было поздно. Шея женщины была так близко. Пульсирующая вена манила, как магнит. И её новый инстинкт, сытый, но ещё не удовлетворённый до конца, захлестнул последние остатки воли.

Она впилась клыками в мягкую кожу.

Вкус. Настоящий, живой, пульсирующий вкус хлынул в рот, в сто раз сильнее, богаче, опьяняюще, чем из пакета. Это был не просто гемоглобин. Это была жизнь. Энергия, страх, воспоминания – всё это обрушилось на неё шквалом чужих ощущений. Она пила, и мир сузился до этого алого потока, до рыданий женщины в её руках, до нарастающего чувства всевластия и силы.

И тут, сквозь этот красный туман, пробился её собственный, знакомый голос. Тихий, полный леденящего ужаса и отвращения:

«Боже… Что я делаю? Что происходит? Нет… Нет, нет, НЕТ! ОСТАНОВИСЬ! Что ты делаешь, тварь?!»

Это был крик её души. Её человеческой души, которую ещё не до конца сожрал монстр.

С нечеловеческим усилием, будто отрывая от себя кусок собственной плоти, она оторвалась. Отшвырнула от себя женщину. Та, бледная, с двумя аккуратными дырочками на шее, раны уже не кровоточили, края их странно стягивались, беззвучно сползла на пол. Её глаза были пусты, в них не было ни страха, ни памяти – лишь лёгкая дымка забытья. Амнезия. Подарок её вампирской слюны. Раны уже стягивались.

Крис стояла над ней, трясясь всей тушей. Она смотрела на свои руки. Они были в крови. Её новая, чудовищная сила обернулась против неё, показывая красные, липкие ладони.

Она развернулась и побежала. Не думала, куда. Просто прочь. Из хранилища, по коридору, вверх по лестницам. Её ноги несли её с невероятной скоростью, тело лавировало в темноте, обходя углы и двери, будто знало путь наизусть. Она вылетела через какой-то служебный выход на улицу, в холодную, предрассветную мглу Питера.

Воздух ударил в лицо, смывая запах крови и больницы. Она остановилась, прислонившись к мокрой от дождя стене какого-то гаража. Дрожь стала такой сильной, что её вырвало. Но из неё вышла лишь тёмная, густая субстанция – остатки той самой, «пакетной» крови. Настоящая, живая кровь уже стала частью её.

Она смотрела на свои окровавленные, но уже чистые ладони, где когда-то были раны. Смотрела и не могла поверить.

«Я… чудовище. Я пила кровь. Я напала на человека. Я… я не человек.»

Это знание вонзилось в неё острее любого клыка. Дом? К Свете и Сергею? Нет. Никогда. Она не могла. Она боялась не их реакции – она боялась себя. Боялась, что этот голод, это безумие проснётся снова рядом с ними. Что она вонзит клыки в шею Сергея. Или Светы.

Она была одна. Совершенно, бесповоротно одна в этом новом, чудовищном мире, который она ненавидела всем остатком своей человеческой души.

Она опустилась на корточки в грязной луже, спрятала лицо в колени и тихо, безумно зарыдала. Но слёз не было. Только сухие, разрывающие грудь спазмы. Её тело больше не умело плакать. Оно умело только жаждать.

Глава 3. Запах страха

Утро застало Свету и Сергея в полной, гробовой тишине их квартиры. Они не спали. Сергей молча курил на балконе, вглядываясь в серое небо, будто пытаясь учуять в городском смраде хоть след сестры. Света сидела на краю кровати Крис, сжимая в руках её брошенн