Практика выживания хищника

З. Гайнетдинова

Практика выживания хищника

Глава 1. Простые вещи

Лето в Белоозёрске было не просто жарким. Оно было плотным, как вата, забивавшей лёгкие. Воздух над крышами частного сектора колыхался, искажая очертания сосен на горизонте, превращая их в тёмные, плавающие миражи. В своей комнате под самой раскалённой крышей Кристина – Крис для всех, кроме мамы в редкие, щемящие минуты нежности – наводила последний порядок в старом чемодане с оторванной ручкой.

Правило было простым, почти аскетичным – только самое необходимое. То, что поможет выжить два года в каменном чреве большого города. Она тогда ещё не понимала, что настоящее выживание начнётся с других правил, а эти вещи – справочники, свитер, фотография – превратятся в музейные экспонаты её прошлой, человеческой жизни.

Она аккуратно, с каким-то почти религиозным чувством, укладывала в сумку:

Три медицинских справочника. Корешки были стёрты не от времени, а от нервных пальцев в ночи перед экзаменами. Каждая закладка – ступенька к мечте.

Толстый, уродливый и невероятно тёплый серый свитер, работа рук Антонины Ивановны. «В Питере ветра, дочка, кости проморозишь», – говорила она, и в её голосе всегда была особая, звериная острота тревоги, которая казалась Крис простым материнским перебором.

Прочная, безликая куртка, купленная на первую стипендию.

И главное – небольшая деревянная рамка с фотографией. Двое улыбающихся людей на фоне бескрайнего, синего озера. Родители. Тени, которых она почти не помнила, но которые светились в её памяти как единственный незыблемый маяк. Их улыбки были её талисманом, их глаза – обетом, который она дала самой себе: жить достойно, спасать жизни, как не смогли спасти их.

– Крис! Кончай копаться! Такси приперлось и счетчик щёлкает! – голос Светы, её названной сестры, пробился снизу, разрезая густую, сонную тишину дома.

– Бегу! – крикнула она в ответ, и странное чувство сжало горло – не грусть, а предчувствие. Как будто она щёлкнула последним замком не на чемодане, а на целой эпохе. Она побежала вниз по лестнице, и скрип каждой ступеньки отдавался в висках навязчивым стуком метронома.

Внизу, в благословенной прохладе и полумраке прихожей, кипела привычная, уютная суматоха. Два пёстрых чемодана Светы и один чёрный, строгий чемодан Сергея уже ждали у двери. Сам Сергей, высокий и неловкий в своей сдержанности, выносил вещи, ловко лавируя широкими плечами в узком пространстве. Он упорно не смотрел на неё, но Крис чувствовала его взгляд – тяжёлый, пристальный, будто луч прожектора скользил по её спине, оставляя за собой мурашки.

На пороге, залитые ослепительным, почти белым светом полуденного солнца, стояли её приёмные родители. Контраст был разительным: тут – тень, прохлада, родной запах дома (дерево, пироги, трава), а там – слепящий мир, дорога, неизвестность.

Андрей Петрович, бывший военный с руками, вечно пахнувшими лаком и машинным маслом, сжал её в объятии коротком и таком крепком, что на секунду перехватило дыхание.

– Ты там, Крисунь, голову выше всех держи. Ты у нас и умница, и крепкая. Не давай себя в обиду.

Антонина Ивановна поправила ей воротник, и её пальцы, шершавые от работы, трепетно коснулись шеи дочери. В глазах женщины блестели слёзы, но голос не дрогнул. Он стал твёрдым, почти командирским.

– Звони. Каждый день, слышишь? Хоть на минуту. И кушай нормально, не как птичка. В большой-то больнице забегаешься, забудешь…

Потом взгляд матери метнулся к Свете, и тон сменился. Это был уже не совет, а указ, продиктованный древним, нечеловеческим инстинктом.

– И не забывай про график. Особенно ты, Света. Двадцать восьмого – никаких «останусь у подруги», никаких «задержусь на работе». Поездом домой. Я проверю.

Света, уже настроившаяся на городской лад, вздохнула, но кивнула покорно.

– Знаю, мам. Уже билеты на утро купила. Буду как штык.

Сергей, вернувшись с пустыми руками, лишь ткнул подбородком в знак согласия. Его взгляд, тёмный и глубокий, наконец нашёл Крис. И в его глубине что-то шевельнулось – невысказанная тоска и знакомая, выстраданная боль. Он знал это правило лучше всех. Оно было выжжено в нём с четырнадцати лет, когда он впервые понял, что его чувство к названной сестре – это вторая, ещё более жестокая клетка, наложенная поверх первой, звериной.

– Не волнуйся, мам, – улыбнулась Крис, и эта улыбка показалась ей самой немного натянутой. – Я их в ежовых рукавицах держать буду. Особенно Серёжу. Чтоб не шлялся.

Сергей фыркнул, но скулы его под смуглой кожей резко обозначились, будто он стиснул зубы. Он резко развернулся и, не глядя, зашагал к ждущему такси, его широкая спина была напряжённым щитом.

Машина тронулась, увозя их от пыльной улицы, от двух уменьшающихся на пороге силуэтов. Крис прижала ладонь к горячему стеклу, и холодок от кондиционера смешался с теплом её кожи. Впереди был огромный, чужой город. Большая, пугающая своей историей больница. Её большая, хрупкая мечта.

Такси ускорилось, и Белоозёрск начал таять за спиной, как последний ясный сон перед пробуждением в кошмаре.

Хозяйка, пухленькая женщина с добрыми, усталыми глазами, встретила их прямо у подъезда. Она торопилась, сунула Крис в ладонь три ключа – два на брелоке с пластмассовой ягодкой, один отдельный – и затараторила:

– Всё как договаривались, девочки. Оплата вперёд, квитанции в столе, соседи тихие. Мусор – в контейнер за углом, не в подъезде. Если что – звоните, но после семи я уже дома, ужинаю.

Она улыбнулась какой-то своей мысли, помахала рукой и засеменила прочь, смешавшись с толпой на тротуаре.

Квартира пахла затхлостью, дешёвым освежителем воздуха и надеждой. Сергей молча принялся открывать форточки, и в комнату ворвался питерский ветер – не тёплый и пахучий, как в Белоозёрске, а прохладный, влажный, несущий в себе аромат асфальта, далёкой Невы и чужого быта.

Крис подошла к окну. Оно было невысоким, почти от самого пола, и выходило не на оживлённую улицу, а в типичный питерский двор-колодец. Серые, мокрые от недавнего дождя стены противоположного дома. Узкие полоски балконов, заставленных ящиками с увядающей геранью и старыми велосипедами. Внизу – асфальтовый пятачок, где одинокая детская горка ржавела под каплями, падающими с крыш. Небо было не голубым, а светло-серым, фарфоровым, и в этой серости где-то высоко таяло бледное, размытое пятно солнца. Не то чтобы его не было. Оно было, но сдержанное, интеллигентное, не лезущее в глаза. Как будто и здесь, в небе, соблюдали какой-то негласный питерский дресс-код.

«Солнца нет», – вспомнила Крис слова подружки-однокурсницы, переехавшей сюда раньше. Она улыбнулась. Оно было. Просто другое. Не обжигающее и щедрое, а диффузное, рассеянное, как свет через матовое стекло. И в нём была своя, меланхоличная прелесть. Она прижала лоб к холодному стеклу и подумала, что теперь это пятно света – её утренний будильник, а этот двор – её новый кусочек мира.

Распаковка превратилась в лёгкий, почти весёлый хаос. Света, как всегда, брала на себя роль командира:

– Половина шкафа – моя! Эти полки – твои! Ой, смотри, в прихожей вешалка сломана! Серёж, ты ж мужчина, почини!

Сергей, достав из своего рюкзака складной набор инструментов (у каждого оборотня, как выяснилось, он свой, на все случаи жизни), покорно отправился чинить. Крис молча развешивала свои вещи. Её рука скользнула по гладкой ткани нового медицинского халата. Она задержала на нём ладонь. Это был не просто халат. Это был доспех. Билет в будущее. Пахло крахмалом и серьёзными намерениями.

Света, распаковывая кухонные мелочи, поставила на стол маленькую, потрёпанную коробочку.

– Мама дала. Говорит, «чтобы домом пахло».

Внутри лежали засушенные веточки мяты, мелиссы и ещё чего-то, отдававшего горьковатой, лесной свежестью. Крис не знала, что это, но, когда Света растёрла листок между пальцами, по кухне разнёсся освежающий, чистый аромат, в котором угадывалась прохлада озёрного берега, сосновая хвоя и что-то неуловимо-родное. Это был запах детства, безопасности и дома. Настоящего дома, с его тайнами и безоговорочным уютом. Она закрыла глаза на секунду, втягивая этот аромат, пытаясь впитать его в память каждой клеткой.

– Молодец мама, – тихо сказала она. – Пахнет… уютно.

Сергей, вернувшись с отремонтированной вешалкой, тоже понюхал воздух. На его обычно хмуром лице промелькнуло что-то мягкое, почти неуловимое.

– Да, – коротко бросил он. – Нормально пахнет. Как у людей.

Вечером, когда сумки были убраны, а на полу ещё валялись клочья упаковочной бумаги, Света предложила:

– А давайте прогуляемся? Освоимся. Я вам покажу, где у нас метро, а где самый дешёвый магазин.

Они вышли. Воздух сгустился, стал прохладнее и ещё влажнее. Питер встречал их не парадными фасадами Невского, а тихими, тёмными переулками Васильевского острова, где фонари зажигались с неохотой, а из-за высоких стен доносился запах старых книг и сырости.

И тут Крис понюхала город. По-настоящему.

Сладковатый, пудровый запах цветущих лип из чьего-то палисадника, смешанный с выхлопными газами.

Резковатый дух кофе из открытой двери крошечной кофейни.

Тёплый, манящий аромат свежей выпечки из булочной, где в витрине золотились круассаны.

Где-то впереди пахло рекой – водорослями, влажным камнем и свободой.

Она шла и вдыхала эту смесь, как пьянеющий. Это был не просто запах. Это была симфония жизни большого города. Хаотичная, порой неприятная, но невероятно живая. Она ловила каждый аромат, как драгоценность, и складывала в копилку памяти. Запомни, – говорил ей какой-то внутренний голос. Запомни, как пахнет горячий хлеб. Запомни запах дождя на асфальте. Запомни этот кофе.

Они вышли на набережную. Широкий разлив Невы, тёмная вода, отражающая тусклые огни. И на другом берегу – освещённые прожекторами, строгие и прекрасные, шпили и купола. Зимний дворец, Петропавловка… Они стояли, как декорации к чьей-то грандиозной, вечной пьесе. Ветер с реки бил в лицо, холодный и влажный, но Крис не пряталась. Она подняла лицо к небу.

И там, разорвав пелену вечерних облаков, глянуло солнце. Неяркое, закатное, алое, как разрез на бледном теле неба. Оно не грело, оно светило. Золотило края облаков, бросало багровые блики на воду, касалось её щеки последним, прощальным лучом. Она почувствовала его тепло – не жгучее, а нежное, как поцелуй. Оно грело кожу, проникало сквозь куртку, наполняло грудь странным, щемящим восторгом.

«Какое же оно красивое…» – подумала она, и в горле неожиданно встал ком. От этой красоты. От этого прощального, вечернего света. От понимания, что таких вечеров, таких простых прогулок, где ты просто радуешься запаху цветов и теплу на коже, в её жизни теперь будет всё меньше. Работа, учёба, карьера…

Она стояла, впитывая этот вечер, этот город, эту жизнь. И её сердце, всё ещё человеческое, билось в груди учащённо и громко – прощальный салют тому, что скоро должно было умереть.

Света толкнула её в бок.

– Замечталась? Замерзаю уже. Пошли домой, чай пить. Завтра же тебе на смену вставать, новая жизнь начинается.

– Да, – тихо ответила Крис, отрывая взгляд от погасшего неба. – Новая жизнь.

Она обернулась и пошла за близнецами в тёмный провал переулка, унося с собой в памяти последний, идеальный образ вечера: прощальный луч солнца, запах липы и вкус ещё не наступившего будущего, сладкий и горький, как первый глоток кофе.

Утро встретило её не просто солнцем. Оно встретило её светом. Странным, призрачным, ненатуральным светом, который заливал комнату не через окно, а, казалось, просачивался сквозь стены. Крис открыла глаза и несколько секунд лежала, пытаясь сообразить, который час. Часы показывали пять утра, но за окном было светло, как днём.

«Ох уж эти белые ночи», – проскользнуло у неё в голове, смешанное со сном и лёгким недоумением. Она встала и подошла к окну. Двор-колодец был залит тем же ровным, холодноватым сиянием. Ни теней, ни резких контрастов. Мир выглядел подсвеченным изнутри, как декорация в театре перед началом спектакля. Это было красиво, но неестественно. Как будто сама природа здесь забывала о правилах, позволяя дню и ночи слиться в одно нескончаемое, тревожное сумеречное состояние.

В этой призрачной тишине началась суета. Тихая, сдерживаемая, но от того ещё более напряжённая. Первый рабочий день. Не практика, не дежурство студентки, а первый день в статусе почти коллеги. Интерн после окончания медуниверситета. Она чувствовала это слово – «интерн» – как новую, тесную и почётную униформу. Ещё не врач, но уже и не ученица. Мост между мирами.

Она собрала густые, тёмные волосы в тугой, безупречный пучок у затылка, заколов его невидимками и простой резинкой. Перед зеркалом в ванной, в свете лампы-молнии, её отражение казалось сосредоточенным, взрослым, чуть бледным от волнения. Она поправила воротник домашней майки, представляя, как через час наденет тот самый халат. «Всё будет хорошо, – сказала она отражению. – Ты готова».

На кухне уже кипела жизнь другого рода. Света, в новой, слегка мешковатой блузке и строгой юбке, накручивала на палец непослушную прядь волос.

– Не вьётся, зараза! В Питере даже волосы по-другому! – ворчала она, но в глазах горел азарт. Её первый день в банке, куда она устроилась операционистом после долгих попыток. – Представляешь, Крис, мне сказали, у них там камеры везде и сейф, как бункер! Только вот дресс-код… Чуть что не так – выговор.

Она говорила быстро, сбивчиво, выплёскивая наружу нервы, которые Крис прятала глубоко внутри.

Сергей, в отличие от них, не торопился. Он сидел за столом, медленно, почти ритуально намазывая масло на хлеб. От него веяло спокойной, звериной неторопливостью, которая всегда раздражала Свету в такие моменты.

– Ты чего копаешься? – фыркнула она. – У тебя же смена в одиннадцать!

– Успею, – глухо пробурчал Сергей, не поднимая глаз. – У меня график свободный. Не в банке работаю.

Его взгляд скользнул по Крис, задержался на её собранных волосах, на напряжённых плечах. В его глазах, тёмных и глубоких, как лесная чаща, мелькнуло что-то – озабоченность? предостережение? – но он лишь откусил хлеб и промолчал.

За завтраком – быстром, состоявшем из бутербродов и чая – они, как в детстве перед контрольной, пожелали друг другу удачи. Слова звучали немного картонно, но за ними стояло настоящее: страх, надежда, общая брошенность в этот огромный, холодный город.

– Чтоб всё получилось! – сказала Света, обнимая Крис на пороге.

– Держись там, – коротко бросил Сергей, его рука на мгновение легла ей на плечо, тяжело и тепло.

– Всем спасибо, – улыбнулась Крис, и это была последняя, по-настоящему лёгкая улыбка того утра.

Она вышла на улицу, и белый свет ударил в глаза. Не слепил, но давил, лишая мир привычных утренних красок. Воздух был свеж и прохладен, пахло мокрым асфальтом после ночной промывки и далёким, едва уловимым запахом моря с Финского залива.

«Десять минут пешком до метро», – мысленно повторила она маршрут, изученный ещё вчера по карте. Она шла быстро, почти бежала, её кроссовки отбивали чёткий ритм по тротуару. Улица оживала: открывались первые магазины, спешили такие же, как она, рано вставшие люди с сосредоточенными лицами. Она чувствовала себя частью этого механизма – важной, маленькой, но новой шестерёнкой.

Станция метро «Приморская» встретила её гулом и потоком людей. Она слилась с толпой, провалилась в прохладное, пахнущее электричеством и железом нутро подземки. Пятнадцать минут в вагоне. Она стояла, держась за поручень, и ловила обрывки чужих разговоров, взгляды, мелькающие за окном туннеля огни. Всё было новым, чужим, но от этого ещё более волнующим. Её сердце стучало не только от волнения, но и от этого ритма – ритма большого города, в который она встраивалась.

И вот – её станция. «Выборгская». Она выплыла на поверхность вместе с толпой, поднялась по эскалатору… и замерла.

Прямо у выхода из метро, через дорогу, высилось массивное, солидное здание из тёмного кирпича и стекла. Над парадным входом – строгая, без излишеств, вывеска: «Городская многопрофильная клиника №1».

Такого совпадения – метро прямо к работе – она даже не ожидала. Это показалось добрым знаком. Её клиника. Место, где сойдутся в одну точку все её старания, надежды, страхи.

Она перевела дух, поправила несуществующую складку на своей обычной одежде (халат она получит уже внутри) и перешла дорогу по пешеходному переходу. Её шаги замедлились. Теперь она не бежала, она приближалась. Каждый шаг был осознанным.

Она подняла голову, глядя на верхние этажи, где за стеклами должны были быть палаты, операционные, коридоры… Её будущее.

И в этот момент, стоя на пороге, под призрачным светом белой ночи, она почувствовала не только трепет. Она почувствовала тихую, леденящую полоску страха, пробежавшую по спине. Не страх перед работой. А предчувствие. Смутное, необъяснимое ощущение, что, переступив этот порог, она шагнёт не только в новую жизнь, но и под колесо какого-то огромного, неумолимого механизма судьбы, который уже начал своё движение, готовясь перемолоть её простые, человеческие мечты во что-то совсем иное.

Она отогнала эту мысль. «Нервы», – строго сказала себе. Взяла себя в руки, выпрямила спину и толкнула тяжёлую стеклянную дверь.

Внутри пахло антисептиком, чистотой, тишиной и болезнью. Запах больницы. Знакомый и вдруг ставший абсолютно новым. Её первый рабочий день начался.

Он начался не с торжественной встречи, а с того, что старшая медсестра Ольга Петровна, женщина с лицом, вырезанным из гранита, сунула ей в руки папку с бумагами и махнула рукой куда-то вглубь бесконечного коридора:

– В приёмное отделение, новенькая. Срочные анализы от Нестерова. Бегом, у них там кипит всё!

И Крис побежала. Она летела по полированному линолеуму, пахнущему хлоркой и тревогой, обгоняя каталки, санитаров, мелькающие лица пациентов. Мир сузился до цели: добежать, передать, не подвести. Сердце колотилось в унисон с быстрыми шагами.

На повороте, где коридор разделялся на хирургическое и терапевтическое крыло, она не рассчитала размах. Резко выскочила из-за угла и всем весом, плечом вперед, врезалась во что-то твёрдое и неподвижное.

Удар отозвался лёгкой болью в ключице. Она отшатнулась, чуть не выронив папку.

– Ой, простите! Я… – начала она, задыхаясь, и подняла глаза.

Перед ней стоял мужчина в белом халате, накинутом поверх тёмной футболки. Высокий, с неестественно прямыми, почти деревянными плечами. Он даже не пошатнулся от удара, будто врезалась в столб. Его лицо было бледным и резким, с чёткими скулами и слишком тёмными, почти чёрными глазами, которые сейчас смотрели на неё с шоком, граничащим с ужасом. Взгляд был не просто удивлённым – он был внезапным, ранящим, вырванным из глубины веков.

Он отступил на полшага, его губы чуть разомкнулись. И он прошептал, голосом, в котором дрожала какая-то древняя, незаживающая трещина:

– Аника?…

Это было не имя. Это было призрачное эхо. Звук, полный такой тоски и боли, что у Крис на мгновение перехватило дыхание. Но она не знала никакой Аники. В её мире были только срочные анализы, разгневанная старшая медсестра и этот странный, слишком красивый и слишком пугающий мужчина.

Она резко встряхнула головой, отбрасывая странное ощущение.

– Вы ошиблись, – выпалила она, голос прозвучал резче, чем она хотела. – Извините, я спешу.

И, не дожидаясь ответа, рванула с места, обогнув его и продолжив бег по коридору. Она чувствовала его взгляд на своей спине – тяжёлый, прилипчивый, полный какого-то невыносимого недоумения. Он жег её кожу сквозь ткань халата.

«Сумасшедший, – лихорадочно подумала она, прижимая папку к груди. – Или переработал»

Она заглушила эту мысль. Ей было некогда. У неё был первый рабочий день, а впереди – целая жизнь, в которой точно не было места для мужчин с трагическими глазами, которые путали её с кем-то из своего прошлого.

Крис, едва отдышавшись, сунула папку с анализами в руки заведующей приёмным отделением и, получив кивок в знак того, что миссия выполнена, развернулась, чтобы бежать обратно. Но путь ей преградила всё та же Ольга Петровна.

– Несись-несись, – сухо бросила старшая медсестра. – Тебя Алла Витальевна вызывает. Кабинет 301, третий этаж. И не задерживайся, у неё график поминутный.

Сердце Крис ёкнуло. Главный врач. Не просто начальник, а живая легенда, «железная леди», о которой шепчутся мед сестра. Её вызывают лично. В первый же день. Это могло быть и хорошим знаком (проявила интерес), и очень плохим (уже что-то не так).

Кабинет 301 оказался не помпезным, но внушительным. Большой стол, заваленный бумагами и стойками с компьютерными мониторами, стерильная чистота и ни одной лишней вещи. За столом сидела женщина. Алла Витальевна. Ей можно было дать и сорок, и пятьдесят – её лицо было лишено возраста, лишь острые, умные черты и взгляд, который, казалось, видел насквозь не только твою одежду, но и твои мысли, страхи и тайные амбиции.

– Садитесь, – сказала она, не поднимая глаз от документа. Голос был ровным, без тёплых или холодных оттенков – просто голос, устанавливающий факт.

Крис неслышно опустилась на стул, стараясь держать спину ровно.

Алла Витальевна подняла на неё глаза. Оценивающий, сканирующий взгляд. Длился он не больше пяти секунд, но Крис почувствовала себя как на рентгене.

– Ваше дело я просмотрела. Хорошие рекомендации из университета. Практика в провинциальной больнице – не показатель, но основа есть. Здесь другие объёмы, другие скорости и другие правила. Первое: здесь не учатся на ошибках. Ошибка здесь стоит чьей-то жизни или вашей карьеры. Чаще – и того, и другого. Второе: дисциплина. График – закон. Опоздание на пять минут – выговор. На десять – отстранение от смены. Третье: инициатива приветствуется, но только после того, как вы освоите алгоритм. Понятно?

– Понятно, Алла Витальевна, – чётко ответила Крис, чувствуя, как ладони под халатом становятся влажными.

– Отлично. Первую неделю вы будете в отделении функциональной диагностики. Привыкните к ритму, к документации. Ваш наставник – Тамара Сергеевна. Вопросы есть?

В этот момент на столе тихо, но настойчиво завибрировал личный телефон Аллы Витальевны. Она бросила на него быстрый взгляд, и Крис увидела невероятное. Мгновенное, едва уловимое изменение. Не в лице – в глазах. Ледяная профессиональная плёнка на них дрогнула, и из глубины проглянуло что-то тёплое, живое, почти уязвимое.

– Извините, – сказала Алла Витальевна уже другим тоном – чуть более тихим, менее официальным. Она взяла трубку.

– Да, солнышко. Я слушаю.

И её голос преобразился. В нём не осталось и следа той стальной начальницы. Он стал мягким, бархатистым, наполненным таким теплом, что Крис на мгновение забыла, где находится.

В трубке что-то быстро и звонко щебетало. Детский голос. Девочка, судя по тембру.

– Конечно, помню, – продолжала Алла Витальевна, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, но самой настоящей улыбке. – Красную, с блёстками. Хорошо. Буду скоро. Ешь суп. Целую.

Она положила трубку. Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, но в глазах ещё секунду теплился отсвет того разговора. Она снова посмотрела на Крис, и её взгляд снова стал профессиональным и острым, но теперь Крис видела двойное дно. Видела в этой строгой, безупречной женщине мать, которая только что договорилась с дочкой о новой заколке «с блёстками».

– Итак, где мы остановились? – сказала Алла Витальевна, и голос её снова стал прежним – инструментом управления. – Ах да, функциональная диагностика. Ваша смена начинается завтра в семь тридцать. Не опаздывайте.

Первый день Крис в питерской больнице начался с того, что она заблудилась. Гулкие, похожие друг на друга коридоры, таблички с неочевидными сокращениями и непрерывный поток людей в белых халатах – всё это слилось в один стрессовый коктейль. Она крепче прижала к груди папку с историями болезней, которую ей вручили пять минут назад, и попыталась в очередной раз вчитаться в схему этажа.

И в этот момент её плечо столкнулось с чем-то твёрдым. Она взвизгнула от неожиданности, и папка выскользнула из рук, рассыпая листы по линолеуму.

– Ой! Чёрт! Простите! – вырвалось у неё, пока она в панике пыталась поймать летящие бумаги.

Перед ней обернулся парень в таком же, но слегка потрёпанном халате. Из-под хирургической шапочки выбивались светлые, непослушные волосы. На его лице не было и тени раздражения – только живая, открытая улыбка, от которой в уголках глаз собрались лучики морщинок.

– Эй, полегче! – он тут же присел, помогая ей собирать файлы. – Ничего страшного. Первый день?

– Так заметно? – смущённо выдохнула Крис, хватая очередной лист.

– Ещё как. По глазам видно – «Куда я попала и как отсюда живым выбраться?». Я Дима. Медбрат из травматологии. А вы?