Практика выживания хищника

Но талисман, увы, не был всемогущим. Он – Ян, или, как его звали в больничных сплетнях, Ярослав, – не исчезал. Напротив, его появления стали частью больничного ландшафта, таким же неизбежным, как утренняя пятиминутка.

Он возникал в коридорах бесшумно, будто не шёл, а материализовался из полумрака у служебных лифтов. Крис выработала на него шестое чувство. Ещё за поворотом, ещё не видя его, она вдруг ощущала, как воздух вокруг менялся. Он становился гуще, холоднее, будто в больничную вентиляцию врывался поток воздуха из гигантского холодильника. И тогда она замирала на долю секунды – её тело реагировало раньше сознания, древним, звериным инстинктом: «Замри. Не дыши. Хищник на горизонте».

Потом он появлялся, и его взгляд, холодный и абсолютно отстранённый, скользил по ней. Это не было любопытство, не интерес, даже не оценка коллеги. Это было сканирование. Будто он видел не Кристину Исаеву, интерна в халате, а набор параметров: температуру тела, частоту пульса, химический состав пота. В этом взгляде не было ничего человеческого. И это пугало больше всего.

Иногда, ловя этот взгляд, она мысленно цеплялась за своё «ощущение Димы» – за память о том тёплом пульсе у неё в ладони. Это помогало. Ненадолго.

Сегодня утром, закончив обход и заполняя температурные листы, она снова почувствовала этот холодок. Не оглядываясь, она знала – он где-то рядом. Её пальцы непроизвольно сжали ручку. «Просто иди дальше, – приказала она себе. – Он просто коллега. Странный, неприятный, но коллега. Скоро суббота, кофе с Димой, всё будет хорошо.»

Именно в этот момент, когда она почти убедила себя в этом, из-за угла вылетела запыхавшаяся процедурная сестра, Татьяна, с круглыми от волнения глазами.

– Кристина! Ты здесь! Беги, быстрее! Алла Витальевна тебя срочно вызывает! Всё лицо белое, дело, похоже, пахнет керосином!

Лёгкое, почти счастливое ожидание субботы, которое только начало согревать её изнутри, испарилось мгновенно. На его месте возник знакомый, леденящий комок в нижней части живота – чистый, неразбавленный страх провала. «Что я сделала? Что упустила? Накосячила с документами? Пропустила критический показатель у пациента?» Мысли понеслись галопом, рисуя самые чёрные картины. Она бросила недописанный лист на стойку и почти побежала по коридору, чувствуя, как колени стали ватными.

Дверь в кабинет Аллы Витальевны всегда была немного тяжелее, чем все остальные в больнице. Сегодня она казалась каменной плитой. Крис толкнула её, и та со скрипнувшим звуком поддалась.

Кабинет был, как всегда, безупречен. Но сегодня в этом безупречном порядке висело невысказанное напряжение, словно перед грозой. Алла Витальевна стояла не за своим столом, а у огромного окна, спиной к комнате, созерцая больничный двор. При звуке шагов она резко, почти по-военному, развернулась. Её лицо было бледным, но не от страха, а от сверхконцентрированной, абсолютной решимости. В её серых, обычно таких невыразительных глазах, горел стальной огонь.

– Исаева. Закройте дверь. Садитесь, – её голос был тише обычного, но от этого каждое слово звучало весомее, отчеканиваясь прямо в сознании. – Времени на раскачку нет. Вы слушаете и запоминаете.

Крис молча опустилась на стул, стиснув руки на коленях, чтобы они не дрожали.

Дальше посыпался поток сухой, страшной информации. Как строитель кирпичи, Алла Витальевна выкладывала перед ней факты: вчерашняя смерть, идеально сохранённые органы, подписанное согласие на донорство. Потом – другая история, ещё более хрупкая: двенадцатилетний мальчик в Гатчине, последняя стадия, считанные часы. Голос главврача не дрогнул ни разу. Это был голос командующего перед решающим сражением.

– Печень уже извлечена и помещена в перфузионный аппарат, – продолжала она, её пальцы нервно, несвойственно для неё, постукивали по стеклу стола. – Транспортировка – критический этап. Все опытные хирурги и трансплантологи либо на операциях, которые нельзя прерывать, либо вне города. Машина со спецоборудованием и водителем Вадимом готова. С ним поедет специалист по транспортировке органов, Ян Ковальский, из НИИ скорой помощи. Он знает аппаратуру и протокол лучше любого из нас.

Услышав это имя – Ян Ковальский – Крис почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается. Не просто тревога. Настоящая, физическая волна дурноты. Весь тёплый талисман «ощущения Димы» разлетелся на осколки, уступая место ледяному, животному ужасу. Ехать с ним? Один на один в закрытой машине? Час, а то и больше?

Её лицо, должно быть, выдало этот ужас, потому что Алла Витальевна на мгновение задержала на ней свой стальной взгляд.

– Ваша задача, – продолжила она, не давая Крис возможности вставить слово, – быть официальным сопровождающим медиком от нашего учреждения. Вы будете контролировать общие параметры аппарата, вести журнал температуры и вибраций, быть на постоянной связи со мной и с принимающей стороной. Вы – мои глаза и уши в этой машине. Это огромная ответственность, Исаева. На кону жизнь ребёнка. Всё абсолютно понятно?

Вопрос был риторическим. В её тоне звучало: «Если непонятно, ты не та, кем я тебя считала».

Крис попыталась сглотнуть, но горло было сухим. Она кивнула, чувствуя, как это движение даётся с нечеловеческим усилием.

– Так… так точно, – её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. В голове гудело только одно: «Не дай бог. Не дай бог что-то пойти не так. Из-за меня… из-за моей паники, из-за этого… этого странного Яна…»

– Хорошо, – Алла Витальевна снова повернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена. – Они ждут у служебного выхода. У вас пятнадцать минут на дорогу, чтобы ознакомиться с документацией. Никаких задержек. Вперёд.

Приказ был отдан. Путей к отступлению не было.

Крис поднялась со стула, и ноги едва повиновались ей. Она вышла из кабинета, и дверь с тихим щелчком закрылась за её спиной, словно захлопнулась ловушка.

Стоя в пустом коридоре, она поняла, что дрожит – мелкой, частой дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. Она боялась. Боялась ответственности, боялась за того мальчика. Но больше всего, до тошноты, до головокружения, она боялась его. Ян. Ярослав. Того, чей взгляд замораживал кровь. И сейчас ей предстояло провести с ним в тесном, движущемся пространстве больше часа.

Она сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь найти в памяти то тёплое пятно, то «ощущение Димы». Но оно было далеко, как сон. Реальностью был холод служебной лестницы, запах бензина от машины и долгая, пугающая дорога в обществе самого странного и пугающего человека, которого она только знала.

Её мир, который она так старательно строила – с работой, с надеждами, с простым человеческим теплом, – вновь пошатнулся, грозя рухнуть в какую-то новую, неведомую и тёмную реальность. И первым шагом в эту реальность была дорога в Гатчину.

Возвращались молча. Словно выполненная миссия высосала из салона не только кислород, но и саму возможность речи. Только гул мотора, навязчивый, как шум в ушах после концерта, и монотонный стук дворников, сгонявших с ветрового стекла не то дождь, не то изморось.

Крис прислонилась к холодному стеклу, глядя в свою тёмную копию в отражении. Её лицо казалось чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами, с мазком грязи на щеке. Она пыталась вспомнить «ощущение Димы» – тот якорь тёплой, простой нормальности. Но мысль соскальзывала, как с отполированного льда. Вместо него навязчиво всплывало другое: ледяная струйка пота, пробежавшая по позвоночнику, когда она в последний раз встретилась глазами с Яном, передавая журнал. Взгляд его был пуст, как стерильное поле перед операцией. Будто для него она уже перестала быть человеком, а стала просто переменной в выполненном уравнении – «сопровождающий медик, функция исполнена».

Дядя Вадя хрипло откашлялся, поправляясь за рулём.

– Чёртовы гатчинские просёлки, – пробурчал он в пространство. – Тьма хоть глаз выколи. И ни одной нормальной вывески.

Его голос, обычно такой основательный, звучал напряжённо, почти нервно.

Ян не отреагировал. Он сидел, откинув голову на подголовник, но Крис сомневалась, спит ли он. Его дыхание было настолько тихим и ровным, что его почти не было слышно. Он напоминал не человека, а очень дорогую, очень сложную машину, переведённую в спящий режим.

Крис закрыла глаза, пытаясь заглушить назойливый внутренний дискомфорт. Боль от ушибов превратилась в глухую, фоновую ломоту. Усталость была такой всепоглощающей, что границы тела начали растворяться. Она чувствовала, как сознание понемногу сползает в тёплую, тёмную яму забытья. Последней связью с реальностью был вибрационный гул пола под ногами и далёкий, как из другого измерения, звук радио, из которого лилась какая-то бессмысленная попса.

Разница между небытием и кошмаром составила долю секунды.

Сначала – не свет, а именно отсутствие тьмы. Ослепительная, всепоглощающая белизна, ворвавшаяся в салон через лобовое стекло. Не фары встречной машины – это было похоже на взрыв прожектора прямо перед ними. Свет, который не освещал, а стирал реальность, выжигая сетчатку.

Инстинкт крикнул «закрой глаза!», но тело не успело.

Потом – ЗВУК. Не визг тормозов. Первым был короткий, гортанный вопль дяди Вади, оборвавшийся на полуслове. Потом – скрежещущий, рвущий металл и душу ВОЙ, будто сама сталь корпуса вскрикнула в агонии. И уже под этот аккомпанемент – дикий, бешеный визг резины, впивающейся в асфальт, и глухой, кошмарный БА-БАХ удара о что-то неимоверно твёрдое.

Мир перестал быть трёхмерным. Он превратился в карусель из грубых, сокрушительных толчков. Крис оторвалась от сиденья, и ремень безопасности впился в плечо и ключицу, не удерживая, а наотмашь рванув тело вперед. Голова с силой ударилась о боковое стекло – глухой, костяной стук, который она почувствовала всем черепом. В ушах зазвенело. Предметы в салоне взлетели, как в невесомости: папка, термос, чей-то телефон, описывая немыслимые траектории и ударяясь о стены, потолок, лица.

Машина скорой помощи кувыркнулся. Не один раз. Сначала на бок с оглушительным лязгом, будто гигантская рука швырнула жестяную банку. Потом – через крышу. В этот момент Крис увидела, как потолок (а это уже был пол) приближается к её лицу со скоростью снаряда. Она инстинктивно закрыла глаза, подняв руки. Удар пришёлся по предплечьям, отозвавшись дикой болью. Потом ещё один переворот. И ещё. Каждый – с новым звуком: треск ломающегося пластика, звон бьющегося стекла, глухое бульканье переворачивающихся жидкостей.

Наконец, всё замерло. Тишина, которая наступила, была не отсутствием звука, а физической субстанцией. Глухой, давящей, звенящей в ушах. Воздух стал густым, непрозрачным, насыщенным едкой пылью от отделки, сладковатым запахом разлитого антифриза и чем-то ещё, острым и химическим – топливом.

Первым вернулось осязание. Боль. Не одна, а целый оркестр. Острая, режущая – в боку, где, вероятно, отозвалось ребро. Тупое, пульсирующее – в голове. Жгучее, разлитое – по рукам и лицу, куда впились осколки стекла. И всепроникающая, леденящая дрожь, идущая из самого центра, из костей.

Она открыла глаза. Мир лежал на боку. Точнее, это она лежала на том, что раньше было боковой дверью. Сверху нависали спинки сидений, теперь бывшие стеной. Прямо перед лицом висел на ремне Ян. Его тело было обмякшим, голова неестественно вывернута, лицо обращено к ней. Глаза были закрыты. Из глубокой, зияющей раны на левом виске медленно, почти церемониально, стекала тёмная, почти чёрная в этом свете кровь. Капля. Пауза. Ещё капля. Она падала на разорванный воротник его тёмного свитера, растворяясь в ткани.

«Дыши, – приказала она себе мысленно, и голос в голове прозвучал дико спокойно. – Сперва дыши. Потом двигайся.»

Она попыталась вдохнуть полной грудью, и боль в боку взвыла протестом. Воздух пах кровью и страхом.

– Эй… – её собственный голос был хриплым шёпотом, неузнаваемым. – Вадим? Ян?

Тишина. Только тонкое, жалобное шипение откуда-то спереди, из развороченного моторного отсека. И где-то далеко, за пределами этого металлического гроба, – шум дождя.

«Пожар. Взрыв. Надо выбираться. СЕЙЧАС.»

Страх, на этот раз чистый и кристальный, как осколок того самого стекла, пронзил апатию. Она с трудом подняла руку, пальцы нашли пряжку ремня. Они были мокрыми, скользкими – то ли от пота, то ли от крови. Она давила, царапала ногтями, пряжка не поддавалась. Паника, острая и кислая, подкатила к горлу. «Нет, нет, нет, не сейчас!» Слеза злости скатилась по щеке, смешиваясь с грязью и кровью. Она собрала все силы, упёрлась – и наконец щёлк! Ремень отстегнулся, и она грузно рухнула на «пол», на острые обломки и битое стекло. Новые уколы боли пронзили ладони и колени.

Она подняла голову, сканируя пространство. Впереди, за развороченными креслами, была водительская кабина. Фигура дяди Вади была видна лишь частично. Он не двигался. Его голова лежала на руле, окружённая тёмным, блестящим в отсветах аварийной лампочки ореолом. Смотреть туда дольше секунды было невозможно.

«Сперва Ян. Он ближе. Он дышит?»

Она поползла к нему, цепляясь за всё, что могло служить опорой. Каждое движение давалось через боль. Она добралась, коснулась его шеи. Кожа была холодной, влажной. Она замерла, пытаясь уловить пульс. Сперва – ничего. Только ледяной покой. Потом – слабый, далёкий, как эхо, толчок. И ещё один. Промежутки между ними были мучительно долгими, но пульс был. Нитевидный, угасающий, но живой.

Облегчение смешалось с новой волной ужаса. «Двоих не вытащить. Я одна. Машина может…» Мысль обрывалась, не желая договаривать. Шипение спереди становилось громче.

Расстегнуть его ремень оказалось пыткой. Пряжка была залипающей, деформированной от удара. Она царапала её ногтями, скользила, начинала снова. Её дыхание стало частым, прерывистым, в горле стоял ком. «Давай же, чёрт возьми, ДАВАЙ!» – мысленно выкрикнула она, и в этот момент механизм сдался с тихим щелчком.

Тело Яна обрушилось на неё всей своей мёртвой тяжестью. Она едва удержалась, застонав. Он был не просто тяжёл. Он был плотным, как будто его кости были отлиты из чугуна, а мышцы – из мокрой глины. Запах от него ударил в нос – не только крови, но и чего-то холодного, минерального, как запах мокрого камня в глубокой пещере.

Теперь предстояло самое трудное – вытащить его наружу. Задняя часть автобуса была смята, но там зияла чёрная дыра – грузовой отсек или вырванная дверь. Туда.

Она обхватила его под мышки, упёрлась ногами и потащила. Это было похоже на попытку сдвинуть гору. Его ноги волочились, цепляясь за каждую неровность. Её собственные раны горели огнём. Каждый сантиметр был победой, оплаченной криком мышц и рвущимся от натуги дыханием. В ушах уже не звенело – гудело, как в реактивном двигателе.

И вот, в самый отчаянный момент, когда она переваливала его через порог развороченного металла, её окровавленная, изрезанная ладонь полностью легла на его окровавленное предплечье. Это был не контакт. Это было слияние ран. Тёплая, почти горячая жидкость – его кровь – хлынула в её порезы, заполнила каждую царапину. Она почувствовала не просто влажность, а проникновение. Странное, отдалённое покалывание, будто в раны попала не кровь, а какой-то активный, живой агент. Отвращение, острое и животное, подкатило к горлу. Но остановиться было нельзя.

Последний рывок – и они вывалились наружу, на холодную, мокрую от дождя землю. Крис рухнула рядом с ним, не в силах больше держаться. Воздух, чистый и ледяной, обжёг лёгкие. Она лежала на спине, и дождь бил ей прямо в лицо, смывая кровь и грязь. Она пыталась дышать, но каждый вдох давил на сломанные рёбра. Вкус во рту был медным, солёным, бесконечно знакомым и от того ещё более чужеродным – вкус его и её крови, смешанных воедино.

Сознание начало уплывать, окрашивая края зрения в чёрный бархат. Где-то далеко, словно из-под толстой воды, она услышала приглушённый хлопок. Негромкий, как лопнувший пузырь. Потом тишина. Натянутая, неестественная.

И затем мир разорвался.

Это был не звук снаружи. Это было изнутри. Из того самого, уже пожиравшего машину огня. ВЗРЫВ отозвался не в ушах, а во всём теле – глухой, сокрушительной ударной волной, которая вдавила её в сырую землю. Огненный шар, оранжево-красный, яростный, на мгновение осветил всё вокруг – искорёженный каркас автобуса, чёрные силуэты деревьев, бледное, безжизненное лицо Яна рядом. Жар опалил кожу лица и рук, высушил дождь на ресницах.

Потом – град. Не воды. Мелких, горячих обломков, шквалом посыпавшихся с неба. Что-то острое царапнуло её щёку. Шипение и треск пожираемого пластмассового и резинового пира стали новым саундтреком кошмара.

Крис уже не видела этого. Последнее, что запечатлелось в её отступающем сознании, – это не огонь, а вкус. Тот самый, медный, солёный, с новой, странной, дурманящей горчинкой, остававшийся у неё на губах. И ощущение ледяной, мёртвой тяжести тела рядом, которое, несмотря на близость пламени, не излучало ни капли тепла.

Тьма, которая накрыла её, не была мягкой. Она была тяжёлой, окончательной и беззвёздной.

***

Синие мигалки разрезали ночную мглу, отражаясь в лужах на разбитой трассе. Две машины скорой помощи стояли, уткнувшись носами в кювет, как псы у добычи. Из одной, той, что была смята сильнее, на носилках выгружали её. Бледное, залитое кровью и грязью лицо Крис было почти неразличимо под кислородной маской. Фельдшер кричал что-то про множественные переломы, внутреннее кровотечение и шоковую температуру за сорок. Ноги её, в порванных джинсах, безвольно болтались.

Из второй «скорой» вышел он. Ян. Он шёл сам, хотя его шаги были неуверенными, а рука прижимала к виску окровавленную, уже начинающую сворачиваться тряпичную повязку. Его взгляд, мутный от сотрясения, но всё такой же методичный, нашёл старшего врача бригады.

– Второго пострадавшего – ко мне, – проговорил он, голос был хриплым, но в нём звучала не просьба, а констатация факта. – Протокол НИИ скорой помощи. Изолированное наблюдение. Алла Витальевна ждёт.

Врач скорой, уставший и раздражённый, хотел возразить, но Ян уже достал из кармана смятый, но официальный бланк с печатью. Система узнала свою. Кивок. Разделение было завершено.

Яна погрузили в другую машину. Последнее, что он видел, прежде чем дверь захлопнулась, – это как первую «скорую» с Крис, включив все сирены, рванула в сторону города, в объятия общей реанимации. Его повезли в тихую, приватную клинику, куда имела доступ Алла Витальевна. Два разных пути. В ад и в чистилище.

Для Крис сознание возвращалось не вспышкой, а пожаром.

Она не открывала глаза. Она горела. Температура поднималась не волнами, а сплошной, белой стеной жара, которая пожирала её изнутри. Каждая клетка, каждый нерв, казалось, был залит раскалённым свинцом. Это была не лихорадка. Это была плавка. Переплавка самого фундамента того, что она собой представляла.

Звуки доносились до неё сквозь толщу кошмара: гулкие, искажённые, будто из-под воды.

«…температура 41.5 и растёт…»

«…внутреннее кровоизлияние… давление падает…»

«…ледяные ванны! Быстро!»

Руки – чужие руки в перчатках – касались её, и каждое прикосновение было как удар раскалённым прутом. Она хотела закричать, но её горло было спазмировано, а в трахее стояла трубка, насильно качающая кислород, который теперь казался ей ядом. Он жег лёгкие.

Запахи. Боже, запахи! Они ворвались в неё, как взрыв. Резкий, тошнотворный дух антисептика, под которым таилось что-то другое. Сладковатый, тёплый, невероятно густой аромат… крови. Не своей. Чужой. Откуда-то рядом. Он плыл по воздуху, обволакивал, манил и одновременно вызывал приступ дикого, первобытного отвращения. Её желудок, пустой и спазмированный, вывернуло. Но нечем было.

Потом её тело погрузили во что-то ледяное. Воду? Лёд? Контраст был таким чудовищным, что её сознание на миг прояснилось, выброшенное на гребень боли. Она увидела смутные силуэты в масках, ослепительный свет ламп над головой. Услышала собственное сердце, бьющееся где-то очень далеко, глухо и неправильно, с долгими, пугающими паузами.

«Умираю, – пронеслась ясная, холодная мысль сквозь пожар. – Я умираю. И это больно. И так… пахнет. Почему так пахнет?»

И сквозь все эти запахи – антисептика, крови, страха – пробился ещё один. Едва уловимый, холодный, как снег в кедровом лесу, с лёгкой нотой старой меди и… силы. Запах, который она знала. Запах Яна. Он висел в её памяти, в её обонятельных рецепторах, которые теперь работали с утроенной силой. И с этим запахом пришла тень, последняя вспышка памяти перед новым витком агонии: темнота, взрыв, его тяжёлое тело, их смешавшаяся кровь на её руках.

Потом ледяная вода снова сменилась всепоглощающим жаром. И сознание, не выдержав, снова рухнуло в чёрную, бездонную топь, где не было ничего, кроме одного – нестерпимой, вселенской жажды.

***

Клиника была тихой, как склеп. Не та тишина, что в обычной больнице – здесь она была купленной. Звукоизоляция, толстые ковры, отсутствие лишних людей. Яна привезли в отдельный бокс. Раны – рваные раны от стекла, вероятное сотрясение, сломанная ключица – уже не кровоточили. Края повреждений на виске и руке стягивались с неестественной, пугающей скоростью, оставляя после себя лишь розовые, свежие шрамы. Он сидел на краю кушетки, когда дверь открылась.

Вошел не врач. Вошла Алла Витальевна. На ней был не больничный халат, а строгое шерстяное платье, но лицо было таким же, как всегда – высеченным из гранита. Только в уголках её напряжённых губ и в слишком ярком блеске глаз читалась чудовищная, сдерживаемая ярость и страх.

Она закрыла дверь, обернулась к нему. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга.

– Твоя кровь, – её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. – Попала к ней?

Ян медленно перевёл взгляд на свою руку, где уже почти зажила глубокая рваная рана. Он поднял глаза на Аллу.

– Не знаю. Темнота. Хаос. Она вытаскивала меня. Наши раны… соприкасались.

Алла Витальевна сделала шаг вперёд, и её контроль дал трещину.

– Не знаешь? – она прошипела. – Ты, древний, опытный, не знаешь, пролилась ли твоя проклятая кровь в открытые раны обращаемого? После аварии, которую ты же, вероятно, и не смог предотвратить, со своей сверхскоростью?!

– Я был пристёгнут. Удар был лобовой и внезапный, – его ответ был ровным, без оправданий. Констатация. – Водитель мёртв. Она жива. Пока. Это главное.

– Главное? – Алла Витальевна заломила руки, её ногти впились в собственные ладони. – А как я объясню, Ян? Через два дня, когда ты выйдешь отсюда без единого шрама? Как я объясню в её больнице, куда ты нагло пойдёшь «навещать коллегу»? «О, да, сотрясение и переломы прошли сами собой, у нас в НИИ такие методики!»?

Он поднялся с кушетки. Движение было плавным, без тени слабости, которую он демонстрировал врачам.

– Я должен убедиться.

– Куда? – её голос сорвался на крик, который она тут же подавила, оглянувшись на дверь.

– К ней. В реанимацию. Узнать, начался ли процесс.

– Ты с ума сошёл! Они тебя там… – она замолчала, увидев его взгляд. В этих тёмных, бездонных глазах не было ни безумия, ни паники. Была неотвратимость. Железная, как закон физики.

– Я создал эту угрозу, – сказал он тихо. – Или позволил ей возникнуть. Теперь она – моя ответственность. Моя ошибка. Моя проблема. Я должен увидеть её. Оценить. И если это так… – он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное, самое страшное, – …то мне придётся её забрать. Обучить. Или устранить. Другого выбора нет.

Алла Витальевна замерла, смотря на него. В её глазах мелькали расчёты: риски, последствия, её собственная карьера, их двадцатилетний договор. И страх. Настоящий, человеческий страх перед тем, что он затевает.

– Через сутки, – сквозь зубы выдавила она. – Не раньше. Я подготовлю почву. Скажу, что ты её наставник по программе обмена и требуешь допуск как ответственный. Но если что-то пойдёт не так, Ян… если ты навлечёшь беду на нас обоих… наш договор аннулирован. Ты мне больше ничего не должен, и я тебя не знаю.

Он лишь кивнул, принимая ультиматум. Его мысли были уже там, в общей реанимации, где в ледяной воде и бреду горела девушка, в чьи вены, возможно, уже текла тихая революция, превращающая человека в нечто иное. В его вечную головную боль. В его искупление.

А в коридоре городской больницы, куда уже ворвались Света и Сергей, готова была разгореться ещё одна буря. Но до неё оставались считанные часы.

Коридор реанимации был адом другого рода. Адом беспомощного ожидания. Света металась, как тигрица в клетке, от двери палаты интенсивной терапии (куда её не пускали) к стене и обратно. Её пальцы, сведённые в кулаки, то и дело впивались в её собственные предплечья, оставляя красные полумесяцы. Она не плакала. Из неё исходила вибрация чистой, неоформленной ярости, направленной на весь мир, на эту больницу, на невидимых врачей за дверью, на ту машину, на ту ночь.

Сергей стоял у окна, в самом конце коридора, спиной к происходящему. Но его поза была не расслабленной. Каждая мышца в его спине и плечах была напряжена до каменной твёрдости. Он не метался. Он сканировал. Его звериная сущность, всегда приглушённая в городе, сейчас была настороже, вытянута, как антенна. Он слушал не ушами, а кожей, костями. Он чуял страх, боль, смерть, витавшие в воздухе этого этажа. И своё сестринское, искажённое болью и страхом, биополе Светы.