На заре. Воспоминания о детстве

Саньку определили в группу его одногодок. Одним из его первых и лучших друзей стал Алёша Ларионов. Алёшка, черноволосый мальчишка с короткой стрижкой, отличался большим воображением, любил выдумывать всякие интересные игры, рассказывать интересные истории и был заводилой компании. Одной из его любимых игр была игра в Революцию, где он всегда играл роль Владимира Ильича Ленина, предводителя той самой революции 1917 года. Друзей своих Лёшка назначал соратниками Ленина – одного Дзержинским, второго Сталиным, третьего каким-нибудь Луначарским, а если в игру играла кто из девчонок, то это обязательно Крупская – жена Владимира Ильича. Также назначался царь (обычно не из круга друзей Ларионова), который должен был сидеть на горке для катания и кричать оттуда: «Я царь, давайте работайте все!». Затем царя свергали, на горку в роли Ленина и со словами: «Товарищи, да здравствует Революция! Вперед, к победе коммунизма!», – забирался Алёшка Ларионов. Все, включая поверженного «царя», кричали «Ура!», хлопали в ладоши и веселились.

Ну и куда же без игр в «войнушку». Кому не досталось игрушечного оружия, вооружались палками и ветками, изображавшими винтовки, автоматы и пистолеты, делились на «наших» и «не наших», «красных» и «белых», либо «наших» и «фашистов» и начиналась война. Ну тут Алёшка Ларионов ниже, чем генералиссимусом Иосифом Виссарионовичем Сталиным, быть не соглашался. За белых и фашистов тоже играть особо никто не хотел. «Считай до десяти, ты убит!» – раздавалось то тут, то там из разных концов двора. Мальчишки носились как угорелые, пока не надоедало или не собирали всех на обед либо ужин. В СССР по телевизору шло очень много фильмов про революцию, гражданскую и Великую Отечественную войну, отсюда и игры такие.

Кроме того, дети в саду играли в прятки, догонялки, катались на самокатах, строили что-нибудь в песочницах, катались с горок, зимой лепили снеговиков, играли в снежки. Когда погода не позволяла, воспитательницы занимали их рисованием, пением, лепкой из пластилина, либо дети играли в игрушки на вытертом зелёном ковре. Игрушек в садике было гораздо больше, чем дома.

Дома игрушки Саньке дарили редко – в основном только на Новый год и на день рождения. Хотя на день рождения могли подарить какую-нибудь рубашку вместо игрушки. Или подарить что-нибудь летом со словами: «Считай, что это тебе на Новый год». Во-первых, хороших игрушек продавалось мало в их городке, а во-вторых, всё упиралось в деньги и невысокие зарплаты родителей. Поэтому игрушек у Саньки было не так много, и он их очень берёг. Порой его отец, Николай Васильевич, сам мастерил игрушки для Саньки, например, маленький деревянный трактор или лук со стрелами. Николай Васильевич, выросший без отца и без любви матери, всю свою отцовскую любовь отдавал сыну Саньке. В детстве Николая почти не было игрушек, и теперь он старался восполнить этот дефицит, как мог.

Малое количество игрушек компенсировалось книгами, хотя хорошая книга тоже являлась дефицитом. На его фоне в Советском Союзе укоренилось такое выражение, как «достать», потому что многие вещи купить было просто невозможно. А вот «достать» что-то народ всё-таки ухитрялся, в том числе книги. Люди коллекционировали собрания сочинений известных писателей, с трудом доставая их, а потом с гордостью выставляя на своих книжных полках. Санька читал с раннего детства, порой предпочитая интересную книгу играм во дворе.

Хорошую одежду тоже приходилось доставать, ведь в советских магазинах она продавалась зачастую некрасивая и порой неудобная. Тут на помощь приходили модные импортные журналы с выкройками и ателье по пошиву одежды. Многие женщины учились шить сами на швейных машинках, обшивая себя и свою семью. Своего будущего одноклассника Сашку Кораблёва Щербаков видел до поступления в школу всего один раз, когда однажды играл в соседних дворах. Но запомнил он его, потому что на Кораблёве была жёлтая футболка с голубой яхтой и надписью «Atlantic ocean», которую в советском магазине точно не купишь.

Однажды откуда-то отец принёс диапроектор и кучу пластмассовых баночек с диафильмами, которые можно было смотреть в темноте, вставив плёнку со слайдами, включив лампу и повесив предварительно на стену белую простыню. На цветных слайдах изображалась сказка или история, сопровождаемая небольшим текстом.

Особой популярностью у детей пользовались фигурки индейцев и ковбоев, которые было очень трудно достать. А вот солдатиков у каждого мальчишки имелось много – и плоские красные пластиковые кавалеристы времён гражданской войны, и железные солдаты Великой Отечественной.

Одним из самых запоминающихся подарков для Саньки была железная дорога, привезённая отцом из Москвы. Набор из синенького маневрового тепловоза и двух коричневых товарных вагонов фирмы PIKO был сделан в дружественной ГДР. Поезд работал от батареек, катаясь по кругу из железных рельсов. Позже, уже в начальной школе, Санькин друг Ростик Шолохов подарил ему от такого же набора чёрный паровозик, два зелёных пассажирских вагона и дополнительные рельсы. Состав получился длиннее, а круг гораздо больше.

Саньке было четыре года, когда отец «достал» ему педальную машинку-карт, с алюминиевым рулём и жёстким металлическим сиденьем, оклеенным тонким коричневым дерматином. Такой машины не было во дворе ни у кого, и, когда отец вытаскивал её из сарая, вокруг неё сразу собирались дворовые ребята. Маленький Санька с трудом крутил педали и частенько машину толкал Виталька Симонков, живший в том же дворе. Он был на два года старше Саньки. Упёршись одной рукой в сиденье, а второй ухватившись за руль, Виталька поворачивал туда, куда нужно было ему, а не Саньке.

Когда Санька чуть подрос, отец купил ему в «Спорттоварах» детский велосипед «Зайчик» на двух пухлых надувных колёсах. К заднему колесу по бокам крепились два маленьких дополнительных колёсика для устойчивости и для тех, кто ещё не умел держать равновесие на велосипеде.

Побег

В компанию Алёши Ларионова, где он был явным предводителем, входили худенький Санька Щербаков, Владик Попков, носивший очки с привязанной к их дужкам резинкой от трусов (чтобы не упали) и Олежка Гончаров – круглолицый мальчик без особых примет. Все они жили в одном дворе, правда, Алёшка сам там не жил, у него там жила бабушка и дед – ветеран Великой Отечественной войны. Ларионов часто бывал у родни в гостях с ночёвкой.

Однажды Алёшка решил устроить побег «к его бабушке Маше на пирожки». Собрав за домиком свою компанию, он предложил «ненадолго сходить к бабушке, попить чаю с пирожками». Пятиэтажка, где жили ребята и бабушка стояла минутах в десяти от детсада. Конечно, из садика их никто бы не отпустил, но кого это остановит? «Там, в одном месте, есть доска в заборе. Она на одном гвозде держится, – сказал Ларионов, – Мы туда пролезем, сходим, чаю попьём и вернёмся. Никто и не узнает». Обрадуется ли этому бабушка, он не уточнил. Санька, понимая, что это что-то противозаконное, и «ведь будут ругать да еще нажалуются родителям», от «пирожков» отказался, а троица от задуманного – нет.

Пользуясь тем, что воспитательница Нина Петровна отвлеклась, беглецы прошмыгнули в дальнюю часть двора и через отодвинутую доску забора покинули территорию детсада. К обеду, когда стали собирать группу, хватились – не хватает троих воспитанников. Обыскали весь двор, домики, помещения – детей нет. Санька молчал до последнего, не выдавая товарищей и надеясь, что они вот-вот вернутся. Наконец воспитатели догадались взять в оборот Щербакова – он же друг Ларионова. Под угрозами, что расскажут всё его родителям и что может случиться с его друзьями (попадут под машину, цыгане утащат и прочее), он, со слезами на глазах, рассказал про побег на чаепитие. Там, сидевших на лавке перед подъездом бабушки, их и обнаружили воспитатели детсада. А бабушка Маша, как оказалось, была в тот день в поездке, она работала проводницей на поезде, ходившем от их районного города до Москвы.

Ленин и другие товарищи

Чего Санька не любил в детском саду, так это «тихий час» после обеда, когда всем детям нужно спать. Из отдельной комнатки доставали складные кровати с брезентовым ложем. Нянечка помогала застелить постель, и все ложились отдыхать. Но спать Санька не мог. Каждый раз он лежал и разглядывал белые линии и загогулины, оставленные кистью для побелки на потолке. В них он видел то каких-то чудных животных, то корабли в бурном море, то облака – всё, что могло представить его богатое детское воображение. Через пару часов всех уснувших будили, собирали кровати, полдничали и вновь игры и веселье.

На дальней стене висел большой портрет Владимира Ильича Ленина, нарисованный простым карандашом на жёлтой бумаге. Владимир Ильич хитро смотрел с портрета, пряча улыбку в усы.

На полке с детскими книгами стояла маленькая, размером с коробку от шоколадных конфет, самодельная диорама «Ленин в Разливе». Из соломки был сделан небольшой шалаш, рядом на пеньке читал книжку вырезанный из картона Ильич.

Про дедушку Ленина читала стихотворение воспитательница Роза Александровна:

Он каждый день улыбается мне

Дедушка Ленин на белой стене.

Буквы пишу я, в тетрадку гляжу.

Смотрит и он, как я их вывожу…

«Это наш дедушка Ленин, но почему он общий? – думал Санька. – Значит он и мой дедушка, и Лёшки, и Владика? Странно». В садике на утренник ко дню Революции под зелёный аккордеон музыкального руководителя Эрики Карловны разучивали песню:

Чей портрет мы видим дома в светлой комнате своей?

Чьё лицо нам всем знакомо, кто был лучший друг детей?

Это Ленин дорогой, это Ленин наш родной…

Однажды Олежка Гончаров принёс в детский сад стирательную резинку розового цвета. Пахла она как настоящая импортная жевательная резинка Bubble gum. Гончаров давал её всем понюхать. Привезли эту резинку из дружественной социалистической Польши, где у Олежки жили дальние родственники. Потом кто-то из детей предложил попробовать её на вкус – раз так вкусно пахнет, может, и есть её можно. Желающие стали откусывать понемногу от «стиралки», но во рту она рассыпалась на мелкие безвкусные комочки. Так опытным путём выяснили, что для еды она не годится…

Во время завтраков-обедов многие завидовали Владику Попкову – у него была аллергия на молочные продукты, и, когда всем давали противный молочный суп с вермишелью или ненавистную гречневую кашу с молоком, Владику подавали отдельно какое-нибудь варёное яйцо с колбасным бутербродом и компот вместо молока.

Отдельный персонаж – Женька Молотов. Рыжеволосый Женька рос в неполной семье. Отца у него не было, мать злоупотребляла алкоголем со всеми вытекающими последствиями и за детьми, коих кроме Женьки у неё было на тот момент еще двое, не следила. Поэтому Женька рос сам по себе, словно трава в поле. Воспитательницы детсада старались научить его вести себя цивилизованно, однако у них это получалось с трудом. Бывало, придёт время всем идти на обед, а Женька залезет на самую верхнюю перекладину дворовых качелей и не желает слезать. На все просьбы и увещевания воспитательниц посылает их матом, которому он научился дома от матери и старших брата и сестры. Приходится звать дворника дядю Ваню с лестницей. Матерящегося и вырывающегося из рук Женьку дядя Ваня снимает с качелей и несёт на обед. В остальном Женька был обычным малышом, поначалу сильно не хулиганил и никого не задирал. Правда он частенько убегал из детского сада, чем доставлял немало хлопот воспитателям. Его шли искать по окрестностям и в конечном итоге находили – то на вокзале, то во дворе дома, где он жил, то еще где-то поблизости.

Воспитательниц в детском саду было много, однако больше всех малыши любили троих. Первая – Роза Александровна, похожая на огромную добрую бабушку, вторая – Нина Петровна, женщина средних лет с кудрявой причёской. Самой любимой была Юлия Ивановна – симпатичная девушка лет двадцати. Она пела ребятам детские песенки на английском и немецком языках, знала много интересных игр, и дети её просто обожали. Жила она в соседнем с Санькой подъезде, и он просил своих родителей, чтобы его домой приводила Юлия Ивановна, когда вечером всех малышей уже разобрали по домам.

С Саньком Шаталовым, будущим лучшим другом детства, Щербаков познакомился еще перед детским садом. Санька жил в новой двухкомнатной квартире на втором этаже, а Санёк Шаталов в этом же подъезде на третьем. Отец Шаталова, Геннадий Александрович, работал в Сельхозтехнике, где и отец Щербакова, на должности инженера по труду и заработной плате. Его мать, Нина Яковлевна, преподавала математику в школе, а сестра Татьяна уже училась в начальных классах. Порой оба Саньки играли вместе во дворе под присмотром родителей. Они были обычные спокойные мальчишки с тем лишь отличием, что Щербаков очень любил ходить в детсад, а Шаталов категорически нет, поэтому Санёк Шаталов проходил в сад недолго. Как только мать или отец приводили его утром в садик и за ними закрывалась входная дверь, Санёк начинал сначала потихоньку плакать, подвывать, а потом всё громче звать маму и требовать, чтобы его отвели домой. Никакие уговоры на него не действовали, и к обеду уставшие от его плача и криков воспитатели звонили Нине Яковлевне в школу с просьбой забрать сына домой. Все играли, а Шаталов ревел в стороне, пока за ним кто-нибудь не приходил из семьи.

Однажды Санёк Шаталов отказался есть суп на обед, и за это его поставила в угол босыми ногами на холодный пол во время тихого часа одна из воспитательниц. Она была из тех, которые не любят детей, и оказалась на этой должности случайно, кто-то временно пристроил. Но и работали такие «воспита́лки» в детском саду недолго, дети даже имя-отчество не успевали запомнить. Была ещё одна воспиталка, маленькая, сгорбленная старуха с торчащим изо рта зубом, как у бабы Яги. Дети её так и звали промеж себя – Баба Яга. Если кто-то плохо ел во время завтрака или обеда, она, протягивая свою костлявую руку, говорила: «А вот сейчас возьму и затолкаю тебе в глотку эту кашу, если сам есть не будешь!» Дети боялись, давились, но ели противную кашу…В итоге Санёк Шаталов ходил в садик всего несколько недель, пока родители решили для спокойствия всех оставлять его дома с сестрой или брать на работу в школу к матери.

Юные таланты

23 февраля – День Советской армии и Военно-морского флота. Один из самых значимых праздников в Советском Союзе. Отмечали его, начиная с детского сада. Вот и в детском саду в феврале 1979-го вовсю шла подготовка к этому знаменательному дню в жизни большинства советских мужчин.

Мальчиков разбили на четыре группы, каждая изображала свой род войск. На головах «лётчиков» зеленели пилотки с синим кантом, «морячки» красовались в сделанных умелыми руками воспитательниц бескозырках, «пехотинцы» – в защитного цвета пластмассовых детских касках с красными звёздами. Санька попал в отряд танкистов. На их головах чернели береты с пришитыми жёлтыми танчиками. Всем выдали черные автоматы, вырезанные из картона дворником дядей Ваней.

На праздничный утренник в большом зале детского сада собрались все – дети, их родители, воспитатели. В углу сидел дядя Ваня, держа в руках чёрный шнур удлинителя. У дальней стены, по центру, стояла картонная стела памятника, поразительно похожая на стелу, находившуюся напротив железнодорожного вокзала. Однако у картонного памятника в его основании краснела звезда с отверстием посередине. Как только объявили о начале утренника, посвящённого 23-му февраля, дядя Ваня воткнул вилку удлинителя в розетку, внутри памятника послышался гул вентилятора и из звезды затрепетали красно-жёлтые лоскутки материи, изображая вечный огонь. Потом лётчики, моряки и другие рода войск поочерёдно стояли в почётном карауле у памятника. Дети маршировали и пели военные песни под зелёный аккордеон Эрики Карловны – миниатюрной девушки лет двадцати пяти, ведущей музыкальные занятия в садике. Под конец был устроен мини-спектакль по песне «Три танкиста». Танкистами-пограничниками в спектакле хотели быть все, и при отборе с этим проблем не возникло, а вот на роль нарушителя границы сначала никто не соглашался. Нарушителем вызвался стать Женька Молотов, тем более для него играть честных пограничников было «западло́». И вот заиграла музыка, трое пограничников-танкистов маршируют, при этом зорко смотрят вдаль, охраняя границы нашей Родины. Танка почему-то у них нет. Границу обозначает красно-зелёный пограничный столб с гербом Советского Союза, сделанный из картона всё тем же дядей Ваней. И вот очередной куплет:

На траву легла роса густая,

Полегли туманы широки.

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки.

В этот момент откуда-то сбоку появляется Женька Молотов. Он одет в порванную телогрейку, на голове старая засаленная кепка, и похож он не на самурая, а на уголовника, сбежавшего «из мест не столь отдалённых». Родители начинают медленно умирать от смеха, сползая со стульев на пол. А Женька, со всей серьёзностью, крадучись и воровато озираясь, пересекает границу СССР. Пограничники, завидев нарушителя, открывают по Женьке стрельбу. Тот в ответ выхватывает наган из-за пазухи и открывает ответный огонь, наполняя воздух запахом сгоревших пистонов. Один из «раненых» пограничников падает, из кармана он вытаскивает свёрнутую алую ленту, которая разворачивается, изображая кровь. Пограничники стреляют, Женька отстреливается, родители и воспитатели пытаются сдержать смех, лишь остальные дети на полном серьёзе смотрят на развернувшуюся драму. Девочка-медсестра с белой сумкой и красным крестом на ней подбегает к раненому и начинает бинтовать «истекающего кровью» героя. Звучит последний куплет:

И добили – песня в том порука —

Всех врагов в атаке огневой.

Три танкиста – три веселых друга

Экипаж машины боевой!

С этими словами оставшиеся два пограничника заламывают сопротивляющемуся Женьке руки и под его крики: «Уберите руки, волки́ позорные!», уводят за импровизированные кулисы. Занавес. Все долго аплодируют вышедшим на сцену актёрам, особенно рыжеволосому Женьке.

Олимпиада и Высоцкий

Шёл 1980-й год. Недавно отгремели Летние Олимпийские игры, проходившие в Москве. Самими играми Санька не интересовался. Помнил лишь, как вместе с родителями смотрел по чёрно-белому телевизору «Зорька» закрытие Олимпиады. Символ Олимпиады – Олимпийский мишка помахал на прощанье лапой и медленно улетел с Центрального стадиона имени Ленина в ночное августовское небо. Звучала песня «До свидания, Москва», и некоторые люди плакали, глядя на уплывающего в тёмную высь медведя. Олимпийского мишку и Эмблему Олимпиады 80, представляющую собой шесть беговых дорожек со звездой наверху, в тот год печатали везде, где только можно. Символы Олимпиады были на одежде, сумках, пакетах, плакатах, значках. Такой значок с медведем был и у Саньки.

Ещё одно событие, которое прошло мимо Саньки в 1980-м году – смерть советского поэта, актёра театра и кино, автора-исполнителя песен Владимира Семёновича Высоцкого. Кто такой Высоцкий, Санька ещё не знал, но часто слышал его песни на катушечном, похожем на небольшой чемоданчик, отцовском магнитофоне «Брянск-301». «Мишка Шифман», «Инструкция перед поездкой за рубеж», «Милицейский протокол» – эти и еще множество других песен в то время только на магнитофоне и услышишь. Саньке особенно нравилась смешная «Диалог у телевизора»:

Ой, Вань, смотри, какие клоуны!

Рот – хоть завязочки пришей…

Ой, до чего, Вань, размалёваны,

А голос – как у алкашей!…

Хотя Высоцкий был очень известным, любимым миллионами советских людей артистом, его песни редко звучали по радио, а его концерты не показывали по телевидению. Запрещали в силу разных причин. Песни Высоцкого, часто затрагивали острые социальные и политические темы, которые не вписывались в рамки официальной идеологии. Владимир Семёнович не стеснялся выражать своё отношение к советской цензуре, в своих песнях он часто изображал жизнь простых людей, их проблемы и переживания. Писал в своих текстах о пьянстве, преступности, дефиците, о тех сторонах советской действительности, которые старались не афишировать. Критиковал ограничения на выезд за границу, говорил о том, о чем многие молчали, и эта смелость не могла остаться незамеченной. Но, несмотря на все препятствия, творчество Высоцкого продолжало жить и распространяться, благодаря усилиям его поклонников. Его песни слушали на магнитофонах, проигрывателях, пели под гитару и рассказывали стихами.

Умер Высоцкий в разгар Олимпиады. Официальные средства массовой информации молчали о его смерти, однако весть об этом быстро распространилась по Москве, а затем и по всему Советскому Союзу. Похороны состоялись 28 июля 1980 года, десятки тысяч человек в Москве провожали Владимира Высоцкого в последний путь. По телевидению и радио сообщений о смерти Высоцкого не было, лишь две советские газеты – "Вечерняя Москва" и "Советская культура" коротко упомянули об этом. Эти подробности Санька узнал гораздо позже, когда учился в старших классах.

Подготовка к школе

Санька рос мальчишкой смышлёным и любознательным. В два года и восемь месяцев уже знал все буквы и цифры, а к пяти годам мог написать печатными буквами простые слова. Читать и писать его учила сначала мама, а потом соседская девочка Люда Челкашина, играя с Санькой «в учительницу». Людочка была на пару лет старше Саньки и успела почерпнуть кое-какие знания в школе. Кроме «обучения», Людочка дала почитать Саньке три тома «Детской энциклопедии от А до Я». Саньке нравилось пересматривать эти огромные книги в рыжих переплётах, узнавая многого нового и интересного. И когда Саньку спрашивали, хочет ли тот в школу, он обычно отвечал: «Нет, не хочу. Читать и считать я умею, что мне там делать?». В школу Саньке нужно было поступать в следующем году.

Перед поступлением для будущих первоклассников в школе по выходным организовали подготовительные занятия. Саньку на первое занятие привёл за руку отец. На пороге своей будущей школы Санька увидел старшеклассников. Некоторые были одеты в модные в то время брюки-клёш, туфли на высоких каблуках, поверх синих школьных пиджаков торчали длинные отложные воротнички цветных рубашек. Мода конца 1970-х годов докатилась к началу 1980-х из больших городов до маленьких провинциальных городков и посёлков. Отец неодобрительно посмотрел на молодёжь. «Тоже потом скажешь, хочу туфли на каблуках», – он посмотрел на Саньку. «Не скажу. Мне так не нравится», – ответил тот.

В фойе над входом в длинный голубой коридор, вдоль которого с правой стороны тянулись зарешёченные брусом «раздевалки», висел большой портрет пожилого человека с густыми бровями, одетого в светлый китель, увешанный орденами и медалями. «Папа, а это кто?» – спросил Санька. «Ну ты что, не узнал, что ли? Это же Брежнев, руководитель нашей страны», – ответил отец.

На подготовительных занятиях формировали новые классы, учителя знакомились со своими будущими учениками, начинали учить буквы и цифры, читать. Ничего нового на этих занятиях Санька не узнал, всем азам его уже научила Людочка.

В окнах класса, где преподавали трудовые дисциплины, или «труды», как говорили школьники, виднелись рельсы миниатюрной железной дороги и столбы с натянутой между ними проволокой. Рельсы тянулись по всем трём подоконникам внутри класса, на них стояла модель синего электровоза с жёлтой полосой на боку. Электровоз был сделан руками школьников, посещавших кружок моделирования. Санька надеялся, что когда он пойдёт в школу, то наконец-то увидит, как этот электровоз будет ездить по рельсам, может, ему даже дадут самому управлять им. Электровоз еще несколько лет синел своими железными боками в окнах, но, когда у Саньки начались «труды», на подоконниках остались одни только рельсы и столбы с гнутой проволокой…

Средства передвижения

У Николая Васильевича Щербакова, отца Саньки, был мотоцикл «Восход», чёрный с красным сиденьем. Мотоцикл далеко не новый, но отец содержал его в идеальном состоянии, потому что руки у него были золотые и в технике он разбирался. Мотоцикл был без коляски, рассчитан на двоих пассажиров. Два ряда кирпичных сараев стояло напротив пятиэтажки, где жили Щербаковы, в одном из них и хранилась эта техника. Порой отец возится с двигателем «Восхода», подходит Андрей, сын тёти Нины Мерецковой, мальчишка лет пятнадцати: «Дядь Коль, дай бензина чуть-чуть, на мопеде покататься», – и протягивает трёхлитровую стеклянную банку. Николай Васильевич через тонкий резиновый шланг сливает Андрею литр-полтора А-76-го, протягивает банку: «Катайся, только осторожно!».

Бывало Санька летом с отцом ездили на «Восходе» в поля за кукурузой. Николай Васильевич сажал сына перед собой на сиденье, надевал ему на голову красную, выгоревшую на солнце мотоциклетную каску. Санька держался руками за руль, не по размеру большая каска спускалась на глаза или наоборот запрокидывалась назад, держась на ремешке под подбородком. Просёлками они ехали до кукурузного поля, набирали полную холщовую сумку свежих початков и ехали домой варить их в большой эмалированной кастрюле. Следующие несколько дней ели вкусную жёлтую кукурузу, посыпая её крупной солью.