На заре. Воспоминания о детстве

Александр Черваков

На заре. Воспоминания о детстве

Детство кончится когда-то,

Ведь оно не навсегда,

Станут взрослыми ребята,

Разлетятся кто куда.

А пока мы только дети,

Нам расти ещё расти,

Только небо, только ветер,

Только радость впереди!

Песня из к/ф «Приключения Электроника», 1980 г.

Танк с бортовым номером 157 мчался в предрассветных сумерках по улице среди одноэтажных полуразрушенных домов. Комья грязи из-под гусениц взлетали высоко в светлеющее на востоке январское небо и падали на почерневший от копоти снег. Прильнув к башне, в броню вцепились солдаты мотострелкового отделения. Слева промелькнул деревянный забор последнего дома, вдали за ним в первых лучах зари блеснули воды реки Сунжи. Впереди показалось трёхэтажное кирпичное здание, окруженное забором из ржавых металлических прутьев. Танк свернул с дороги, проскочил в открытые настежь ворота и заехал на площадь перед «трёхэтажкой», построенной в виде буквы «П».

На площади стоял БТР мотострелкового батальона и БРДМ разведчиков. Пехота посыпалась с брони, занимая у забора оборону в сторону противоположной, откуда они только-что приехали. Там находились на позициях бойцы 6 МСР, прибывшие сюда пару часов назад. Впереди за забором внутренние войска зачищали частный сектор.

– Вьюга 40, я Прокат 30, приём.

– На приёме Вьюга 40.

– Вьюга 40, я на месте. Всё тихо пока.

– Понял тебя. Оставайся на приёме.

«Кравченко, на приёме оставайся. Если что, позовёшь. Обух, глуши пока. Тоже тут сиди», – гвардии лейтенант Александр Щербаков отдал приказ своим наводчику и механику-водителю, отсоединил кабель шлемофона и вылез из танкового люка.

Февраль 2000-го выдался тёплым, наверное, как и почти все зимы на Кавказе. Повсюду слякоть и только в углах здания лежали грязные кучки подтаявшего тёмного снега.

Александр спрыгнул на потрескавшийся, изрытый выбоинами асфальт. «Внутрь заходили?» – спросил он у одного из «контрабасов»-разведчиков. «Заходили, – ответил тот. – Хочешь, сам посмотри, только на верхние этажи не лазь, мы там на предмет «растяжек» пока не проверяли». Щербаков поправил автомат и направился к зданию. Поднявшись по ступеням, он поднял голову. Над чернеющим проёмом, в котором от высоких дверей остались только дверные петли, висела побитая осколками вывеска с надписью: «Средняя школа №38. г.Грозный».

Лейтенант зашёл в холодный полумрак. Пол усыпан осколками стекла и штукатурки. Солдаты молча, не суетясь, закладывали разбитые окна кирпичами от разрушенной взрывом стены. По обе стороны тянулся коридор с белыми дверями школьных классов. На некоторых висели таблички «1А», «1Б»… Щербаков повернул налево и направился к дверям с табличкой «Класс НВП». Дверь в него была приоткрыта. Хрустя стеклом под ногами, он сначала осторожно заглянул, а потом зашел в просторное помещение с выбитыми окнами. Ветер слегка колыхал розовые пыльные шторы. В углу лежал ворох окровавленных тряпок и бинтов, использованные шприцы на полу и россыпи автоматных гильз. На посечённых осколками стенах, как и положено классу начальной военной подготовки, висели плакаты со схематическими изображениями автомата Калашникова, противотанковых и противопехотных мин, танка Т-72 в разрезе. Парты стояли точно такие же, как в далёком детстве Александра, в его первых классах – полностью деревянные, с наклонными столешницами и откидными крышками, крашенные голубой краской. На одной из стен блестела старая глянцевая карта Советского Союза с гербами союзных республик, а над чёрной классной доской с написанной на ней мелом арабской вязью, висел большой портрет Джохара Дудаева. Верхний угол портрета отогнулся, и из-за него на подложке выглядывал хитрый прищур вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина, изображённый простым карандашом на пожелтевшей бумаге. В голове Щербакова на мгновенье промелькнуло его детство, школьные годы… «Добро пожаловать в СССР», – тихо сказал он и вышел из класса.

Глава 1. Начало

Самое первое, о чём помнил Санька Щербаков из своей жизни, это как он на четвереньках ползёт к черно-серебристому радиоприёмнику «VEF-201», стоящему на длинном, во всю комнату, ярко-красном ковре с зелеными полосами по сторонам. Конечно, на тот момент, он не знал ни марки приёмника, ни то, что это вообще радиоприёмник. Его привлекали звуки, исходившие от этой странной коробочки, и светившая тёплым светом частотная шкала. Саньке было всего несколько месяцев от роду, ползать научился он совсем недавно. Из радиодинамика доносился голос Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева: «Великим трудовым подвигом нашего народа станет сооружение Байкало-Амурской магистрали, начатое зимой 1974 года. Уже сегодня БАМ стал поистине всенародной стройкой века. Вновь подтверждается добрая традиция советских людей – сообща браться за большое дело»…

Мария Григорьевна до одного года сидела дома с Санькой, но ей нужно было выходить на работу. Присматривать за малышом снарядили его прабабушку Марфу.

Марфа Григорьевна в своё время вышла замуж за овдовевшего прадеда Саньки – донского казака Романа Яковлевича Аникеева, участника Первой мировой войны, у которого от первого брака осталось трое малых детей. Первая жена Романа, Мелания, умерла вскоре после родов третьего ребёнка. Своих детей у Марфы Григорьевны так и не появилось. В 1938 году прадед Роман был расстрелян советской властью за прошлую службу в казачьем войске и связь с белогвардейским движением, боровшимся в первые послереволюционные годы против этой самой власти. От прадеда на память осталась лишь фотокарточка, изъятая у него во время обыска и через десятки лет возвращённая ФСБ дочери Анастасии после его посмертной реабилитации. Марфа Григорьевна, оставшись без мужа, одна вырастила его детей – младшего Григория, Анастасию и старшего сына Петра. Потом Марфа помогала растить Санькину маму Машу Аникееву, родившуюся в 1949-м, и вот настал черёд воспитывать правнука Саньку. На тот момент ей уже было семьдесят девять лет.

Посёлок

Посёлок городского типа, где родился Санька, был не очень большим. После Великой Отечественной войны здесь построили железнодорожное депо, сельхозтехнику, птичник, три школы… Постепенно маленький посёлок превратился в крупную узловую станцию и был в самом расцвете, когда в 1970-м сюда приехал по распределению Николай Васильевич Щербаков со своей женой Марией, а потом в 1974-м родился Санька.

Поначалу жили в однокомнатной квартире вчетвером, мама Мария Григорьевна, папа Николай Васильевич, Санька и бабушка Марфа. Бабушка спала ночью в кухне, на скрипучей раскладушке. С балкона квартиры, находившейся на четвёртом этаже кирпичной пятиэтажки-хрущёвки, открывался вид на огороды, разбитые сразу через грунтовую дорогу за домом. Вдали за огородами виднелся пустырь и желтели пятиэтажные панельные дома офицерского состава (ДОСы), в них жили военнослужащие военного аэродрома. Еще дальше простирались сельскохозяйственные поля и высилась Хомутина – высокий холм, за ним в нескольких километрах, за селом Лебяжье, располагался военный аэродром с самолетами-истребителями МиГ-21. Справа, в двух сотнях метров, белело трёхэтажное кирпичное здание средней школы. По левую сторону, через одну из немногих асфальтированных, улицу имени В.И.Ленина, блестели в лучах солнца железнодорожные пути узловой станции. Оттуда постоянно доносился стук колёс уходящих и приходящих составов, гудки маневровых тепловозов и грохот автосцепок спускаемых с «горки» грузовых вагонов.

Однажды летом отец гулял с трёхлетним Санькой за домом, как вдруг в небе они увидели зелёный вертолёт, летевший по направлению к ним и вскоре приземлившийся на пустыре за огородами. Когда клубы пыли улеглись, лопасти перестали вращаться, из вертолёта с красной звездой на борту выскочил человек в военной форме и направился в сторону отца с сыном. «Привет, земляки! – сказал подошедший офицер-вертолётчик. – Где у вас тут водку продают?» Отец указал ему направление, в котором находился «Гастроном».

Пока один офицер ходил за водкой, другой разрешил Саньке посидеть на месте пилота. Санька долго разглядывал чёрные приборы с белыми стрелками, трогал ручку управления, пока не пришёл довольный вертолётчик. В руке он держал «авоську» с торчащими из неё бутылками водки и палкой колбасы. Через несколько минут отец с сыном наблюдали издалека, как вертолёт завёл двигатели и, подняв клубы пыли, улетел в направлении военного аэродрома.

Вскоре отцу дали двухкомнатную квартиру в этом же доме, но в другом подъезде, на втором этаже. В Союзе Советских Социалистических Республик (СССР), именно так тогда называлась страна, где родился и жил Санька, с квартирным вопросом всё было гораздо проще. Государство давало своим гражданам квартиру, пусть не в собственность, а в аренду, но бесплатную и на всю жизнь. Перед этим на получение жилья нужно было «стать на очередь». Очередь могла затянуться на много лет, но Щербаковым повезло, и они получили «однушку», а потом, в связи с рождением сына, «двушку» довольно быстро.

Квартиру получил отец Саньки, Николай Васильевич. Он работал инженером в районной Сельхозтехнике, располагавшейся на окраине их посёлка.

Первые годы жизни Саньки Щербаковы жили в однокомнатной квартире на четвёртом этаже пятиэтажки. Они подружились с такой же молодой семьёй Семенченко, живших в этом же подъезде на пятом этаже. Дядя Витя и тётя Надя воспитывали дочь Татьяну, родившуюся на два года раньше Саньки. Порой к Семенченко приходила мать тёти Нади. Ей было тяжело подниматься на пятый этаж. Подняв голову вверх, она протяжно кричала на весь двор: «Надю-ю-ю! Витю-ю-ю!», чтобы кто-нибудь из семьи вышел, помог донести ей сумки. Так некоторые в шутку и звали Семенченко – Надю, Витю, ну и, естественно, Таню. Дядя Витя порой уходил на несколько месяцев в плавание. В то время работал он на рыболовецком судне, занимался разделкой рыбы. Судно, приписанное к Новороссийску, рыбачило не только в Чёрном море, но и в Средиземном и даже выходило в Атлантический океан. Дяде Вите посчастливилось побывать за границей, в том числе в городе Дакар, столице Синегала, что в западной Африке. Оттуда, а может, из Турции или какой другой страны, он привёз отцу настоящие американские джинсы «Lee», а Саньке – чёрный железный автомат, тарахтящий, когда нажимаешь на спусковой крючок, и мигающий малиновым цветом на конце ствола. Джинсы отцу пришлись в пору – Витю был такого же небольшого роста, как Николай, и похожего телосложения. Санька тоже очень радовался импортной игрушке, какую в советском магазине не найдёшь.

В СССР хорошие товары невозможно было просто пойти и купить. Их нужно было «достать», а что-то, типа фирменных джинсов, в магазине и не купишь. Только через знакомых, или втридорога у нелегальных предпринимателей-фарцовщиков, занимающихся покупкой или обменом товаров у иностранцев и перепродажей его своим согражданам по более высокой цене. За многими товарами люди специально ездили в Москву, потому что там проще что-то купить-достать, чем в том же Волгограде или Саратове. Вот и мама Саньки не раз ездила в столицу Советского Союза за обоями, за хорошей колбасой, за приличной одеждой, за дефицитным детским питанием для маленького сына.

У Николая Васильевича был закадычный друг детства, Таланов Василий Аркадьевич. Познакомились они еще в Нехаевской школе, с тех пор и дружили. Когда родился Санька, Василия нарекли Санькиным крёстным отцом, хотя на крестинах он и не присутствовал. В то время Василий Аркадьевич жил в Волгограде со своей женой Валентиной. У них был сын Андрей, на год старше Саньки и старшая дочь Наташа. Когда Санька приезжал в Волгоград со своим отцом, они обязательно заезжали к Талановым с ночёвкой в их частный дом. У Андрея было много интересных игрушек, некоторые его отец привёз из заграничного круиза. В советское время купить путёвку в морской круиз за границу было делом непростым, в том числе по финансовому вопросу. Но у Василия Аркадьевича это, каким-то образом, получилось. Из путешествия, помимо игрушек, он привёз много чёрно-белых фотографий. Больше всего Саньке запомнилось фото с римским Колизеем и крёстным на его фоне.

У Василия Аркадьевича был автомобиль «Жигули», бежевый универсал ВАЗ-2102, или, как называли его в Союзе, «двойка». Впереди правое переднее крыло на углу проржавело насквозь, и крёстный заделал его стекловолокном, подкрасив белой краской, потому что с запчастями было туго. Летом 1979 года отцу Саньки, Николаю Васильевичу, удалось выбить себе отпуск. Вместе с Василием Аркадьевичем они собрались в путешествие по Кавказу на его «Жигулях». Санька помнил, как приехал с отцом в Волгоград, как ночевали у Талановых. Санька играл с Андреем в его игрушки, запомнился коричневый двухэтажный автобус, привезённый из-за границы. Потом прыгали на диване под песни из советских мультфильмов, раздававшихся из колонок проигрывателя виниловых пластинок. В это время Николай и Василий складывали нужные вещи в «двойку». Утром поехали на Максимку, к Санькиным бабушке и дедушке. Сдав Саньку, за которым через неделю должна была приехать мама, друзья Николай и Василий отправились навстречу приключениям. Позже отец говорил Саньке, что это был лучший отпуск в его жизни!

Аникеевы

Саньке было около четырёх лет, когда он зимой с отцом поехал на поезде в гости к маминым родителям – дедушке Грише и бабушке Паше. Дедушка и бабушка жили в посёлке имени советского писателя Максима Горького, в пригороде Волгограда, ещё не так давно носившего героическое имя Сталинград. Саму поездку Санька не помнил, помнил лишь, что зима была очень снежной. Раньше зимы были не такие, как сейчас. Зима в те годы – это снег, сугробы, мороз или морозец, летящие по ветру снежинки, а не грязь, слякоть и дождь, как в нашей современности. Еще он помнил, как одним пасмурным утром они вышли с отцом за калитку дома деда Гриши, вокруг всё белым-бело. Отец мелкими шажками стал протаптывать в снегу какие-то фигуры, превратившиеся через несколько минут в большие двухметровые цифры. К тому времени цифры Санька уже знал, в памяти отпечаталась белевшая на снегу дата «1978».

Дед Григорий в конце 1940-х – начале 1950-х почти четыре года проходил срочную службу зенитчиком, его военная часть находилась в Китае. Дочь Маша родилась у Григория в феврале 1949-го, вскоре после того как его забрали в армию. Солдатом он видел её только на фотографиях, в присланных от жены письмах с далёкой родины.

Когда он дослуживал последние месяцы в армии, его родная сестра, Анастасия, написала ему письмо. В нём она просила Григория ехать сразу к ней, под Сталинград, на станцию Воропоново. Анастасия писала, что устроит его в железнодорожное депо.

Приехав в Воропоново и устроившись в депо, Григорий поначалу работал кочегаром на паровозе, кидая уголь в топку. Затем, когда паровозы стали заменяться тепловозами, он выучился на помощника машиниста, кем и проработал оставшуюся жизнь. Его жена Прасковья устроилась работать сначала сигналисткой на станции, потом уборщицей в депо.

В 1954 году станцию Воропоново переименовали в посёлок имени Максима Горького, или Максимку, как все стали его называть.

На Максимке Григорий начал строить дом. Жил он пока у сестры Анастасии, куда позже приехала его жена с дочкой. Дом строился из того, на что хватало небольшой зарплаты кочегара и что можно было достать из строительных материалов в то непростое послевоенное время. Поэтому дом получился небольшим, всего две маленьких комнаты, летняя кухня и веранда, достроенная гораздо позже. Рядом с кухней дед построил сарай, или «катух», как он называл его по-казачьи. Сарай большей частью был сделан из старых железнодорожных шпал и, особенно в жаркие летние дни, источал запах креозота. Там же рядом притулился дощатый туалет, в нём на гвозде, вместо туалетной бумаги, висели старые газеты, их нужно было разминать перед применением.

Дом долгое время стоял самым крайним на улице, выходя задами и большим огородом в приволжскую степь. Перед окрашенным тёмно-зелёной краской забором дед посадил три тополя. Когда через долгие годы Саньку забрали в армию, дом №21 Аникеевых всё ещё был самым крайним по нечётной стороне на улице имени Курочкина, а тополя вымахали на несколько десятков метров.

Комнаты в доме разделяла печь «шведка», топившаяся углём. По-казачьи она называлась грубка. Печь не только отапливала дом зимой, на ней ещё готовили пищу, пока позже не появилась газовая плита. Плиту поставили в летней кухне, газ в неё подавался из красного газового баллона, который меняли на новый по мере его опустошения.

В комнате, что побольше, на стене над железной сетчатой кроватью висел плюшевый ковёр с оранжевыми оленями на водопое. У стены высилось трюмо с большим зеркалом и тумбочкой. На тумбочке тикали громоздкие кварцевые часы в деревянном корпусе с черным овальным циферблатом и золочёными стрелками. За стеклом тумбочки хранились тонкие стеклянные стаканы, украшенные красно-жёлтыми геометрическими узорами. Там же, в большой стеклянной чаше на тонкой ножке, лежал ворох таблеток, пластырь, начатый рулон бинтов, сломанные наручные часы, какие-то винтики, а на самом дне переливалась серебряным блеском большая капля ртути из разбитого когда-то градусника. То, что пары ртути ядовиты, ни Санька, ни дед с бабушкой не знали, поэтому, сколько Санька себя помнил, столько эта капля и была в вазе.

Любимыми папиросами деда Гриши был ленинградский «Беломорканал». В летней кухне всегда висела авоська, про запас набитая папиросными пачками – магазин находился далеко. Брился дед опасной бритвой, которую правил на старом кожаном ремне, висевшем там же на кухне. Наводил мыльную пену, мылил лицо помазком и начинал бриться, глядя в старое квадратное зеркальце с отбитым уголком.

Лучшим отдыхом дед считал рыбалку. В сарае висели сети, лежали удочки, раколовки и садки для рыбы. Дед ездил рыбачить на Дон, потом варили раков в десятилитровом ведре и сушили рыбу. Из рыболовной сети дед Гриша сделал Саньке гамак, когда тот учился в средних классах. Гамак повесили в дедовом саду между двумя яблонями, и Санька, лёжа и покачиваясь в нём, читал заданные в школе на летние каникулы книжки.

После окончания 4-го класса, летом 1985 года, дед катал приехавшего в гости Саньку на недавно запущенном в Волгограде скоростном трамвае. Проехав со станции «Пионерская» две станции под землёй до ЦПКиО, они вышли на остановке, дождались обратного трамвая и поехали назад. Потом дед повёл Саньку в новый ресторан-шайбу на речном вокзале, где они пообедали. На десерт были консервированные ананасы. Их Санька ел впервые в жизни, в одиннадцать лет.

Пётр Романович Аникеев, старший брат деда Гриши и бабы Нади, воевал в Великую Отечественную войну танкистом. С боями он дошёл до Берлина, вернулся домой и обосновался в станице Ново-Аннинской. Там он прожил всю оставшуюся жизнь, оставив после себя пятерых детей, и скончался в 1979 году. Санька так и не успел с ним познакомиться.

Меловской

В начале лета Санька с мамой отправились в гости к бабушке Жене, а точнее, полетели на самолёте из Волгограда. На проспекте Ленина, рядом с агентством Аэрофлота, что напротив медицинского института, толпились «рафики» – маршрутные такси, ходившие до аэропорта в Гумраке. Это были микроавтобусы РАФ-2203, сделанные в Латвийской ССР, билет стоил 15 копеек на человека. На маршрутке доехали до аэропорта.

В аэропорту после объявления их рейса по хрипящему громкоговорителю, Щербаковы, вместе с небольшой группой пассажиров, вышли к лётному полю и сели в жёлтый полуприцеп, похожий на автобус. На его борту синела надпись большими буквами АЭРОФЛОТ, и сам он был прицеплен к седельному тягачу ЗиЛ-130 с выгоревшей на степном солнце голубой кабиной. На «автобусе» их подвезли к стоящему на бетонной взлётной полосе белому, с серым брюхом и крыльями, винтовому «кукурузнику» Ан-2. Самолёт одномоторный, маленький, пассажиров всего двенадцать, сиденья оказались жёсткими и неудобными.

Из часового авиапутешествия Санька запомнил, как его большую часть полёта тошнило из-за постоянной болтанки лёгкого биплана и как в грязном иллюминаторе, где-то далеко внизу, пахал поле маленький красный трактор.

Приземлялись на грунтовый аэродром, расположенный в нескольких километрах от станицы Нехаевская, потом километров десять ехали в кабине грузового ГАЗ-51 с деревянной палкой вместо рычага переключения передач до хутора Меловской. Мама хотела пожить там дней семь.

Бабушка Женя с раннего утра уходила пасти гусей на пруд, не сказав, что гостям можно поесть на завтрак. Как зажигать керогаз для разогрева еды, она тоже не показала, а мама по молодости стеснялась спросить. Завтракали, только когда вернётся бабушка, часам к одиннадцати. Саньке было скучно в пустом доме без игрушек, во дворе тоже никаких развлечений – одни куры да гуси. В результате, на третий день, мама сказала, что им нужно еще погостить у её родителей. На телеге, запряженной лошадью, маму и Саньку привезли с хутора на аэродром, и первым же «кукурузником» они улетели в Волгоград.

Отец Саньки, Николай Васильевич, хотя бы раз в год на несколько дней ездил к своей матери на хутор. В одну из поездок он взял сына с собой. Дело было зимой, Саньке было года четыре, может пять. Наверное, это был 1978 или 1979 год. Из Волгограда до Урюпинска они ехали на поезде, в плохо отапливаемом плацкартном вагоне. За окном темень и летящий сквозь ночь снег. Мужики в соседнем пассажирском отделении, чтобы согреться, пили водку. Хотя, водку они пили бы в любом случае – уж такая вагонная традиция в России. Через тонкую стенку слышно, как они звенели стаканами, немного заплетающимися языками периодически говорили тосты и о чём-то громко спорили.

– Папа, а зачем люди водку пьют? – спросил Санька.

– Ну как тебе сказать. Разные поводы есть. Вырастешь – поймёшь, – ответил отец. – Но всегда нужно знать меру! – строго добавил он. Отца пьяным Санька никогда не видел.

От Урюпинска на автобусе шестьдесят с лишним километров до станицы Нехаевской, сначала на пару дней к сёстрам в гости, потом на хутор Меловской, к маме Евгении. Там отец колол дрова, носил воду из далёкого колодца, чинил что-нибудь по дому, правил покосившийся плетень.

Старый казачий дом, или, как её называют в казаках – хата, белёная изнутри и снаружи, была сделана из хвороста, соломы, толстых прутьев, обмазанных глиной с обеих сторон и крытая потемневшим от времени камышом. В сарае, также сделанном из прутьев, глины и камыша, Николай Васильевич нашёл свои старые самодельные санки и дал их сыну. Они были железные, ржавые и тяжелые, но Саньке, за неимением других развлечений, пришлось кататься на них. Телевизора у бабушки не было, радио не работало. На тумбочке стоял старый проигрыватель виниловых пластинок, он тоже не функционировал. Санька, в качестве развлечения, крутил музыкальные пластинки пальцем, из-под иглы проигрывателя раздавался писк, и казалось, какие-то мыши поют писклявыми голосами. В старой шкатулке хранились фронтовые медали бабы Жени, в том числе «За оборону Сталинграда». В Великую Отечественную войну она служила на военном аэродроме под Сталинградом. Отца своего Николай Васильевич никогда не видел, со слов бабы Жени, он был военным лётчиком и погиб.

Комнат в хате было две. На их стенах висели рамки с пожелтевшими от времени фотографиями близких и дальних родственников, в углу одной из комнат стояла прялка, на ней бабушка пряла пряжу, а вечерами вязала платки, варежки и носки из тёплой шерсти. В той же комнате находилась крашенная побелкой русская печь, а угол был отгорожен деревянной лавкой. В этот закуток из сарая принесли двух маленьких, недавно родившихся козлят. Периодически они перепрыгивали через лавку и бегали по дому, цокая копытами по скрипучему деревянному полу. Погостив несколько дней, Щербаковы уехали к себе домой.

Глава 2. Детский сад

В детский сад Саньку отдали не сразу, да и мест в саду не было. Поначалу мама просто подводила его к забору, за которым весело бегала детсадовская детвора.

– Хочешь в садик? Будешь с детишками играть? – спрашивала мама.

– Хочу, – отвечал Санька. – Буду играть.

И в августе 1978-го, в возрасте четырёх с половиной лет, он наконец пошёл в детский сад, где познакомился со своими первыми друзьями.

Двухэтажное здание детского сада построили еще в 1956 году, и с тех пор сотни маленьких жителей железнодорожного посёлка успели провести там первые годы своей жизни. По периметру высился забор из деревянных досок, окрашенных снаружи голубой или зеленой краской. Огромный двор делился на четыре зоны, в каждой из которых располагалось по большой кирпичной беседке с лавками вдоль стен с нарисованными на них героями сказок. Повсюду стояли цветные дощатые домики, горки для катания, качели, карусели, песочницы с деревянными грибками в виде красно-белых мухоморов. Раскидистые деревья, успевшие вырасти с середины 1950-х годов, давали живительную тень, скрывавшую играющих малышей от жаркого августовского солнца.