Песни поражения

***

Через год с лишним они стояли у алтаря Сретенского собора, и Варино лицо, сосредоточенное, милое, менялось в свете свечи. Была краткая золотая осень, и шиповник в саду их новой квартиры решил расцвести еще раз. Разрешение на брак пропутешествовало до Петербурга и обратно, было одобрено и губернатором, и третьим отделением. Наташа пожелала им счастья и прислала Варе платье и фату, городок упражнялся в сплетнях о том, какой грех прикрывает такая свадьба, и был разочарован, раз за год не явилось дитяти. Протоиерей, отец Стефан Знаменский, готовил венцы к венчанию, и Митрий Баранов с супругой – он в воскресном кафтане и кумачовой праздничной рубашке, она в цветастой расшитой душегрее – переминались с ноги на ногу, кидая взгляды на свою сестру в дворянском платье, с головой, покрытой лишь тонким кружевом.

– А ваши где? - Варя все оглядывалась на дверь.

– Мои друзья будут приглашены, – мрачно сказал Евгений, – когда научатся себя вести.

– Пожалеете вы, – сказала она одними губами.

– А ты?

– Я что, дура что ли?

Варя пожала плечами слегка скованно - не привыкла к узким рукавам. Евгений глядел на свою невесту и молился о том, чтобы она никогда в жизни не надела бы сарафана. Лиф дворянского платья узко облегал высокую грудь, широкая юбка вызывала одни мысли о бедрах; косы были заплетены короной, показывая стройную шею, гордый поворот головы.

Священник начал читать чин венчания; лицо его невесты под бедным медным венцом казалось отрешенным от мира. Так они навеки давали друг другу руки, венчаны мужем и женой. Он был ссыльный, а она вольноотпущенница, но прошлое уплывало назад, более не имело над ними власти. То, что в их силах, они сделали, и ее рука была в его руке. Священник спросил их, согласны ли – в радости и горе, болезни ли или здравии.

– Да, – сказала Варя очень тихо.

– Да, – громко сказал Евгений и сжал ее руку.

Пальцы его жены коснулись его запястья, скользнули чуть повыше, выше манжет – простой жест, нисколько не романтический. Так повело, что он понял: их браку не грозит целибат. Впервые за много лет он поймал себя на мысли: наконец-то мы все сделали правильно.

Глава 7. Отцы и дети

– И это все мои души, – прошептала Вера.

Яков никогда не видел троюродного дядюшки Эмина; Вера редко вспоминала о нем, поздравляла раз в год на именины; и вот – оказалась его единственной наследницей.

Покойный бригадир Эмин получил эти южные земли еще от императрицы Екатерины – и за свой век успел нагрешить на несколько поколений вперед.

Был май, и пшеница на помещичьем поле уже колосилась. Рядом под палящим солнцем то ли вдова, то ли солдатка в мокрой от пота рубашке вспахивала свою узкую полоску земли. Распрямилась, что-то сказала – лицо было черное, в углах губ запеклась кровь – но слова снес ветер.

Коляска въехала в село Эмино; над холмом нависал барочный фасад в облупившихся завитушках. Сквозь черешневый сад чернели наглухо забитые ставни. Остальной холм был голый – вниз тянулись овраги, словно шрамы земли.

В ушах гудел бас судейского поверенного. Вера все хотела узнать, за что имение было взято в опеку, но поверенный мялся, кхекал и не сразу вручил ей судебное заключение.

«Помещик и бригадир Эмин приезжает в село и насилует девок; а кого забирает с собой, держит взаперти, а потом гостям предлагает. Для значительных гостей выбирает невинных. Василина Федосеева умерла от того: тринадцать ей было».

Вера слушала, зажав рукой рот. Яков сжал ее локоть, шепнул на ухо:

– Верунь, может, продашь это все? Зачем тебе такое наследство?

Вера жестом заставила его замолчать. В зеленой тени шляпки лицо было белое:

– Если я откажусь – что случится?

– Будут искать следующего в очереди наследника.

У Веры по виску проползла капля пота. Горожанка, в летнем платье, в легкой кружевной шляпке, нисколько не скрывавшей темных блестящих волос, она была здесь чужой – будто и она была околдована в этом плодородном, выжатом до последней капли краю. Коснулась платком лба – и двадцать дворовых слуг кинулись к ней: кто-то протягивал воду, кто-то раскрыл зонт, кто-то побежал за креслом. Высоченный лакей эдак нагнулся и поднырнул – Яков едва не шагнул вперёд, не поняв, что он хочет.

– Барыне ручку позвольте поцеловать, – мягко объяснил длинноусый староста.

С дороги было пение, нестройный марш. В облаке белой пыли шел к ним на поклон дядюшкин дворовый оркестр. Встали, поглядывали на нее – и Вера протянула для поцелуя руку.

***

Дом был темный, огромный, как запутанный сон: сокровища прошлого века, портреты дядюшки во всех комнатах, пыльные зеркала. В парадной спальне на возвышении стояла кровать с пожелтевшим балдахином; почерневшие розы в вазах никто не осмелился выбросить.

Яков оглянулся и не нашел своей жены, начал искать ее в лабиринте пристроек –бани и кухни, флигели и сараи, тесные комнатки слуг, холодная девичья, где двадцать мастериц вскочили со страхом, отложив кружева. Наконец он нашел дорогу обратно в парадные анфилады, увидел два силуэта в полумраке гостиной: его жена вцепилась в плечи своей бессменной горничной.

– Лесенька, Леся, ты простишь меня? Скажи, что простила меня!

Вера заплакала; Леся молча обняла ее, как мать обнимает свое дитя.

***

Наутро пахло черемухой и сырой землей, ветерок поднимал пыль с петлявшей дороги, бросал на накрытый стол облетавшие лепестки. Вишни цвели, как в первый раз.

– Смотри, как красиво! – Вера выпорхнула из-за стола. – Тут дома вроде маленькие – но что за роспись!

Внизу, в деревне, старик белил свою хату, выводя по свежей побелке красные завитушки роз. У колодца ворковали влюбленные; девушка, в черном сарафане, все поправляла перевитый лентами венок.

– А вот это я прикажу разобрать по камушку. Мебель продать, доски – на дрова Думаю, местные с этим быстро управятся.

Яков отвернулся: за садом темнел флигель с решетками на окнах – бывшая тюрьма, бывший гарем, опустевший после смерти дядюшки. Вход зарос крапивой, и решетки уже заржавели.

Вокруг благоухала весна; они завтракали на веранде «английского» коттеджа, выстроенного для гостей (дядюшка любил затеи) – именно его Вера собиралась оставить для семейства.

– Добро пожаловать к нам на юг! – Сосед подскочил к веранде верхом, небрежно отбросил поводья. Загорелый, белозубый, живой на язык, Михаил Францевич Позен Якову руку пожал до хруста пальцев, а Веру приветствовал непринуждённо-галантно:

– Ваш дядюшка был оригинал, но я надеюсь, вы составите о нашем крае лучшее впечатление...

Следующие дни были праздником. Михаил Францевич («для друзей – просто Михель») показал им свое процветающее хозяйство, свои тысячи десятин пшеницы, хмеля и льна, свой сахарный, кожевенный, ткацкий заводы. Крестьяне (у него было две тысячи душ) снимали шапки с улыбкой, мастеровые звали хозяина разобрать какой-то сложный спор – его явно любили. На столе появлялись то свой сыр, то своя форель из каскадных прудов, то свои же засахаренные апельсины. Были прогулки на лодке по речке Сосне, вечер под китайскими фонариками, знакомство с соседями. Вера смеялась, когда Михель с южной вольностью опять целовал ей руку. Вера здесь часто смеялась.

Внизу, в поле, мелькали яркие платки: крестьянки давно вышли на работу. Дворовые тоже сновали туда-сюда. С веранды было видно, как подойщицы тащат молоко по пыли на кухню, как кухарка бегает из амбара в ледник, из ледника в молочную, потом в птичник и обратно.

– Как же глупо устроено, – пожала плечами Вера. – Пока она туда-сюда бегает – молоко прокиснет.

– Старинный порядок, – пожал плечами Михель. – Чтобы не ленились у барина на виду.

Явилась ключница, встала в стороне, уставилась в пол.

– Что готовить будем?

– Откуда мне знать? Ты ж сама знаешь, что у нас есть.

– А я почём знаю, чего вы хотите? – возражала та. – Всё у нас есть: ветчина, телятина, почки, языки...

– Ну сделай рассольник с почками.

– А горячее что?

– Ну сделай котлеты куриные.

Ключница ушла и тут же вернулась. Звякнули коралловые бусы в три ряда, простучали по доскам веранды красные каблуки. Яков вдруг увидел, как она похожа на Веру: лицо сердечком, брови полумесяцем, тонкие губы. Эминская порода; не хотелось думать, откуда в ключнице эминская порода. Волос не было видно – но он готов был поклясться, что волосы под цветным платком тоже чёрные, блестящие.

– А чесноку класть?

– Клади.

Опять ушла. Снова вернулась.

– А укропу в картошку?

У Веры на лбу прорезалась морщинка. Михель усмехнулся:

– Ваш дядюшка, думаю, был не против, что она к нему по двадцать раз на день ходила. Но вам, из столицы, это, наверное, не в радость.

Вера встала, подошла к перилам, провела пальцами по облупленной краске. Долго смотрела на пустой дворец и сараи, на темный флигель и расписные крестьянские хаты, на поля до горизонта, узкие полосы тополей. Обернулась – и темных глазах зажглась до сих пор неизвестная Якову ярость.

– Уж не хотите ли выкупить, Михель Францевич? – Ветер трепал ее платье, она казалась такая тонкая, юная, словно любой ветерок ее в степь унесет.

– Не беспокойтесь. Я лучше вас устрою.

***

Вера опять строчила письмо в свои новые владения. Теперь она каждое утро писала – то управляющему, то судейскому, то землемеру – вот и сейчас не подняла головы, даже когда в гостиную ввалились подростки. Нико и его друг Андрей Карцев, одноклассник из Пажеского, увлекались машинами, паром, телеграфом – и были искренне оскорблены тем, что Вера собралась закупить в поместье английскую молотилку, а не отечественную.

– Вообще-то искусство английских инженеров сильно преувеличено! – Нико шлёпнулся на стул, вытянул ноги, так что чайный сервиз зазвенел.

Вера тскнула, не отрываясь от счета: Манеры!

Нико сел прямо и продолжал с той же самоуверенностью:

– Вот кто изобрёл паровоз? Везде пишут – Стефенсон, а вообще-то – братья Черепановы, на Урале! А воздушный шар, между прочим...

– Мальчики, вы опоздаете, – Вера рассеянно кивала, сверяя цифры.

Нико закатил глаза на обращение «мальчики», но поцеловал отца в щеку – сегодня была Всемирная выставка воздухоплавания, о которой подростки говорили всю неделю.

– Ну, поболейте там за наших, – напутствовал их Яков. – Да, Андрей, не забудь вовремя вернуться в корпус.

Карцев, как и большинство кадет, жил в корпусе, домой уезжал на каникулы – но последний год все выходные проводил у них. Яков не возражал: тот был лучший ученик выпуска, из тех, кто для удовольствия открывает учебник физики. Карцев покивал с видом самым скромным – «да я и не опаздываю никогда» – и вышел, явно пропустив между ушей нравоучение.

Выставку было видно прямо из парадной гостиной: окна выходили на набережную. Пестрая толпа, шляпки, фуражки, зонтики; на балконах и крышах тоже толпился народ. В бинокль было видно, как у костров маячили шары – огромные, туго набитые воздухом. Синий шведский шар взмыл вверх, стал круглым, как мяч; солдаты едва успели отпустить канаты. Вторым поднялся в небо русский шар, в цветах флага – опередил и французский, и английский. Воздухоплаватель князь Горчаков махал руками восхищенной толпе.

– А что, Верунь... Может, и наши дети в небо полетят.

Вера ткнула мужа локтем – вниз смотри. Яков глянул.

На углу Кадетской линии стояла новая цветочница. Совсем девочка, лет шестнадцати, и хороша, как с картинки: белая сорочка, ярко расшитый сарафан, крупные бусы на высокой груди; из-за узкой полоски кокошника змеилась белокурая коса. Какой-то франт пытался ухватить ее за подол – но девочка с хохотом увернулась, и франт отступил: над ним навис дворник из Румянцевского сада, и метлой уже замахнулся.

Вера опять потянула мужа за рукав.

Нико был не на трибуне для приглашённых. Нико стоял в толпе на углу, фуражка набекрень; поскреб по карманам, одолжил у Карцева мелочь – и скупил у девочки все фиалки, театральным жестом вручил ей букет. Та залилась румянцем, засунула носик в цветы, левой рукой убирая монеты в сумочку-калиту на поясе.

Опять замаячил на горизонте дворник, и юнцов как ветром сдуло. Девочка все смеялась – красавица, ершистая, бойкая.

– Ничего страшного, Верунь, – Яков обнял жену за закаменевшие плечи. – Дело молодое. Пусть повеселятся.

***

Времени не хватало ни на что. Великий князь Михаил Павлович в его последний визит был мрачен. Его любимый кабинет – угловые окна на плац, зарисовки парадов на выкрашенных в зеленое стенах – в пасмурный день был как склеп, и сам великий князь осунулся и погрузнел.

– Мне еще комитета по улучшению крестьянского быта не хватало Посиди там за меня.

Яков пытался отказаться – он военный, он не знает ничего о «крестьянском вопросе» – но великий князь только отмахнулся. Глянул на дагерротип в черной рамке – красавица дочь Мария Михайловна с женихом – выпил до дна и подлил себе еще коньяка. Полуседые усы обвисли.

– Елена хотела в этот комитет. Елена! Прочитала мне вчера лекцию – мол, это ваш шанс изменить судьбу миллионов

Великий князь сморщился, как всегда, когда думал о жене.

– А у меня каждый день пять с лишним часов одних воинских смотров. Финляндцы в этом году совсем распустились.

Яков поклонился, скрепя сердце. От этого приглашения было не отказаться. У великого князя и великой княгини за двадцать шесть лет брака родилось пятеро дочерей; двое умерли во младенчестве, Елизавета Михайловна умерла в прошлом году юной женой, первыми родами. Три месяца назад двадцатилетняя Мария Михайловна умерла от чахотки – не спасли никакие курорты – и одно воспоминание о ней вгоняло великого князя в злую хандру на неделю или две.

***

Весь сентябрь был золотой и ясный; пахло палыми листьями и первым дымком, утром с Невы наползал туман и под солнцем рассеивался, обнажая желтые липы в Румянцевском саду. Сегодня от солнца болели глаза; Яков кутался в халат, пил третий кофе. Вера щелкала на счетах, считая приход и расход новообретенного поместья, и каждый щелчок отдавался в висках.

– Правда, что государь собирается отменять крепостное право? – Вера подняла голову от счетов. Между тонких бровей прорезалась морщинка.

– Не знаю, Верунь.

Он в самом деле не знал.

– Что он сказал на заседании вашего комитета?

– Был грозен.

На первом заседании седьмого секретного комитета по улучшению крестьянского быта император Николай сказал такую речь, будто собрался отменять крепостное право уже завтра: это бомба под фундаментом государства; это гвоздь в живом теле России; это причина того, что у нас нет ни торговли, ни промышленности!

Вера только подняла брови.

– Хозяйствовать нужно лучше. У покойника дядюшки одних дворовых слуг было двести человек, зачем? Вот что за должность – «девка для нагревания стула барину»?

Открыла следующее письмо – и расплылась в мечтательной улыбке. Яков узнал почерк. Опять Позен.

Яков нахмурил брови.

Прошлым летом в имении он как-то увидел их вдвоем на веранде. Склонились над одной книгой, тихо говорили, чуть не соприкасаясь головами С тех пор Позен прислал больше дюжины писем.

– Верунь, ты

Он не знал даже, как облечь это в слова, но Вера закатила глаза, со смехом расцеловала его в щеки и всучила в руки письмо: бери, читай.

Там что-то было про породы овец и женские работы. И в этом письме, и в предыдущих – его жена и его сосед на десятках страниц рассуждали о промышленности и садоводстве, упоенно считали производительность, выручку, кредит и маржу.

Яков почувствовал себя дураком.

– Верунь, ну хотя бы объясни мне, чем тебя так увлекли породы овец.

Вера кинулась объяснять. Каждый день за ее людьми (она быстро начала говорить «мои люди») она из Петербурга смотреть не может; управляющему доверять нельзя – обманет; надсмотрщикам тоже

– Работы делятся на мужские и женские, – объясняла ему Вера с горящими глазами. – Всё, что баба заработает на женской работе – лен, пряжа, ткачество – всё пойдет к ней в сундук, муж на эти деньги не имеет права. Если я бабам предложу больше, чем они смогут заработать на стороне – они сами в очередь встанут.

– Они и так по закону на тебя обязаны работать, – пробасил Нико, входя (у него как раз ломался голос). – Это вдвойне принуждение

– Все в жизни принуждение, милый. – Вера только пожала плечами.

За Нико вошел Карцев, поклонился, поздоровался и тоже кинулся спорить:

– Простите, но поэтому наши отцы и командуют нами, как своими крестьянами. А это все устаревшее. Родители решают, на ком нам жениться и кем быть – но ведь не им же на службу ходить, а нам!

Карцев ершился, а сам повесил нос картошкой. Кажется, опять повздорил с отцом, и не помогли отличные оценки: его отец был отставной генерал где-то в Псковской губернии и нрава крутого.

– Можно уволиться с любой службы. – ободрила их Вера с улыбкой. – Уйти из корпуса, отказаться от наследства. Последствия могут вам не понравиться – но, вообще говоря, никто не запрещает.

***

Яков пришел раньше всех, и швейцар пропустил его в кабинет. Чертов секретный комитет собирался чуть не каждую неделю – но сейчас императора еще не было. Книжные шкафы во всю стену, идеальный порядок, жесткий диван – император Николай даже в своих личных покоях явно не собирался отдыхать.

– Все записки по крестьянскому делу, – кивнул император на папки с грифом государственной тайны, когда вошел. – Хотя бы это нужно успеть, чтобы не оставлять Саше

Отяжелевшее лицо смягчилось, когда Николай говорил о сыне. Уже входили остальные: граф Орлов, шеф третьего жандармского отделения, военный министр граф Чернышев, министр финансов Вронченко, министр юстиции граф Корф. Все доверенные лица императора, сиятельная знать, владельцы тысяч и десятков тысяч душ. Николай выпрямился, встречая их – будто готовился к безнадежной битве.

Дело в самом деле напоминало осаду. Министр Перовский уже несколько недель оборонял свой законопроект – и раз за разом отступал еще на шаг.

– Ваш пункт о земле нужно переписать, – вздохнул Николай в этот раз. – Собственность помещика должна быть неприкосновенна.

Перовский возражал, что крестьянам тогда не достанется ничего; граф Орлов перебил его с добродушной улыбкой:

– Лев Алексеевич, вы хотите разорить наше дворянство? Помещик лучше любой полиции следит за порядком в своем имении. Уничтожь его власть – как мы удержим эти миллионы в узде?

Перовский сжал узкие губы. Единственный из всех, он был не в мундире; на черном бархатном сюртуке поблескивали ордена. До того Перовский был удачлив – генеральский чин, два министерства, полиция МВД, которую Петербург боялся, но уважал. Полгода назад, на первом заседании седьмого крестьянского комитета, император Николай одобрил его законопроект «Об уничтожении крепостного состояния в России». А сейчас от закона не оставалось ничего.

Яков и пожалел его, и отодвинулся подальше. Было ясно, что седьмой секретный комитет по улучшению крестьянского быта ничего не добьется, как не добились ничего предыдущие шесть комитетов. Перовский настаивал хотя бы на личной свободе крестьян, император Николай не соглашался и на это.

Часы пробили двенадцать; кхекнул секретарь – «ваше величество, вам на следующее заседание» – но Перовский все не сдавался.

– Можем ли мы сегодня внести в протокол, что крестьянин должен работать на помещика не более трех дней в неделю – а не шесть и семь, как сейчас?

Император не согласился и это, и тогда министр Перовский вскипел:

– Государь, вы могли бы воспользоваться вашей властью!

– Я не могу! - прокричал император, шарахнул кулаком по столу. На побагровевшей шее вздулись жилы, и Яков отвел глаза от такой явной слабости.

– Вы не понимаете - я не могу! Каков бы я не был самодержавный монарх – я не могу принудить моих дворян, если я один, и у меня нет ни единственного союзника!

Император Николай шумно выдохнул, поправил тугой воротник, опять оглянулся на своих министров, потом на старшего сына, сидевшего о правую руку. Наследник престола все молчал, буравя глазами стол.

– Любые изменения в этом вопросе могут быть только по доброй воле ваших дворян. – сказал наследник очень ровно, так и не взглянув на отца.

Перовский со свистом втянул воздух, пробормотал что-то сквозь зубы – «а если не выйдет по-доброму» – но его не слышали. Министры собирали портфели, торопились уйти. Император Николай был печален, когда отпустил их с обычным напутствием – хранить тайну о совещаниях о крестьянском вопросе.

***

– Я не понимаю, почему ты не на моей стороне, – отчитывал император сына.

Плечи у него опустились, спина ссутулилась – будто только взоры, всегда обращенные на него, давали силы держать эту железную спину. Яков поморщился от неловкости – он задержался в приемной и лишь потому и услышал спор из-за приоткрытой двери царского кабинета.

– Это самый главный вопрос моего царствования. – Николай шагал до стены и обратно, как запертый зверь. – Это вопрос рабства или благополучия миллионов людей Вопрос сохранения нашей семьи. Я знаю, что мои министры это не понимают, это их пугает. Мой брат против меня. А я даже от сына не могу добиться согласия!

Отец наступал; сын возражал тем же мертвенным голосом – словно сдавался.

– Вы желали, чтобы я исполнял вашу волю. Еще вы желали, чтоб я возражал вам, если надобно для государства. В прошлом комитете вы сетовали, что не можете пойти против аристократии, ибо они опора вашего трона. Ко мне уже пришли князь Долгоруков, князь Гагарин, князь Орлов, граф Чернышев с описанием бедствий и бунтов, которые вызовет проект министра Перовского Прошу сказать мне – чьей воле я должен следовать? Чьи повеления исполнять?

Император ругнулся и, хлопнув дверью, ушел к себе. В бесконечной дворцовой анфиладе все было золотое и белое – люстры и зеркала, золотая резьба на дверях карельской березы. Шаги были все ближе – к императору шла следующая делегация министров.

Яков вошел обратно в приемную, громко стуча сапогами; наследник дернулся, да так и застыл, опустив руки. Вспомнились шепотки придворных – «у наследника слабая воля; малейшая трудность останавливает его».

– Я знаю тут место, как в Пажеском. Пойдемте?

Он был не уверен, что Александр помнит – но наследник пошел за ним.

– Ваше высочество, сюда!

У лестницы Яков свернул в угловую комнату, сдвинул столик с фарфоровой вазой, отпер незаметную за резьбой деревянных панелей дверь.

В заставленной мебелью комнате швейцар методично отчищал от воска серебряный подсвечник; поздоровался, не показав удивления при виде наследника (только косматые брови вверх поползли) – и пропустил их дальше.

Наследник шагнул в полутемный чулан, недоумённо оглядывался на пыльный пол, ненужную мебель, ведра и швабры в углу. Шаги за дверью – к императору прошли министры. Наследник не глядя сел на пыльный диван, вскинул голову. Ему было тридцать один, а лицо с аккуратными бакенбардами было лицо старика.

– Как вы добыли ключ?

– А я занес швейцару хорошего кофе, – объяснил Яков. – Михал Михалыч любит, знаете, пить ровно тот кофе, который он вам сервирует. Хорошее место, если нужно подождать в тишине.

– У меня через полчаса смотр, – повторил наследник мертвым голосом.

– Ваше императорское высочество – Хотелось обнять этого молодого человека, сокрушенного даже не короной, а только ожиданием ее. – Александр Николаевич.

На свое имя наследник вскинулся. Лицо было как стеклянная маска, и по маске уже трещины пошли.

– Ваш отец знает, что вы примете наилучшее из возможных решений.

Наследник закусил губу – упрямое выражение, почти детское.

– Боюсь, что вы мне лжете.

– Почему же?

– Потом что все лгут мне. А я через десять дней принимаю от дядюшки Михаила Павловича должность начальника военно-учебных заведений. Не думаю, что вы об этом забыли.

Яков усмехнулся.

– Если б я хотел впечатлить свое будущее начальство, вряд ли я бы привел вас в чулан для метел. Мы приготовили вам прием в первом кадетском. Будет парад, стихи в вашу честь

Александр коротко рассмеялся и стряхнул с себя смех. Мягкое лицо опять ожесточилось подозрением.

– Александр Николаевич. Вы верите, что все, кто проявляет к вам добро или участие, делают это не от чистого сердца, а чтобы добиться вашего расположения.

Наследник наконец посмотрел на него. Волосы растрепались и упали на лоб, уже начинающий лысеть.

– Я знаю, что мое расположение имеет некоторую ценность.

Яков кивнул.

– И что с того? Ваше расположение не помешает вам любого из нас уволить. Итого, мои попытки польстить вам мало что изменят; зачем бы мне тогда льстить вам?

В сухих глазах у Александра была тоска. Наследник хотел доверять ему и не решался. Яков осторожно сел рядом, положил руку на царственное плечо. Плечо под жесткими эполетами дернулось, но Александр не отодвинулся от него.