Отцы и дети: откровенные рассказы детей священников

– Мы с друзьями приехали в Госфильмофонд на закрытый показ какого-то фильма. Но кино отменили, и мы поехали в общежитие ВГИКа, где жил твой папа, – общаться. Поговорили и разошлись: они к себе в комнаты, а мы домой поехали. А потом я его случайно встретила на улице. Мы разговорились. Оказалось, что оба мечтаем на концерт пианиста Ван Клиберна попасть. Билетов мы не достали, зато в 22 года я оказалась замужем.

– Если я правильно понимаю, ты венчалась, будучи почти что неверующей.

– Более того, и некрещеной. Соседка наша, когда я ее спросила, сказала, что меня вроде бы тайно крестил папа. Но когда и где – неясно. И откуда она это знала, тоже было непонятно, ведь тогда все говорилось полунамеками. Потом, спустя какое-то время после венчания, я набралась смелости и пошла поговорить со священником. Он выслушал и сказал, что таинство венчания совершено, и его ничего отменить не может, «но давай все же я тебя крещу». Мы жили так, что не у кого было что-то спросить и негде узнать: книг никаких нет, к священнику пойдешь – об этом сразу узнают и донесут.

В институте мама подружилась с дочерями профессора Журавлева Нюсей и Заной (художник, филолог Анна Николаевна Журавлева и писательница Зана Николаевна Плавинская – прим. автора). Три умные, образованные красавицы, они быстро оказались в интеллектуальной среде. Их окружали философы, поэты, писатели, музыканты, художники, киношники. Богема. И тут папа принимает решение стать священником:

– От меня тогда отказалась ближайшая подруга, она работала в Интуристе и испугалась, что станет известно о нашей дружбе. Многие в то время постарались свести общение с нами к минимуму. Зана осталась. Конечно, она говорила, что я сошла с ума. Даже Коля Фудель (мамин крестный Николай Сергеевич – сын богослова и духовного писателя Сергея Иосифовича Фуделя), тогда сказал: «Не надо Владику быть священником, это как в окопах жить», а ведь Коля был верующим с рождения. Но, пройдя со своим отцом весь путь, он хотел меня защитить. Да и четверо детей, из которых только ты в школу ходила, не шутка.

– Мам, а ты хотя бы отдаленно, приблизительно понимала, что тебя ждет?

– Ничего. А откуда я могла, если я не видела ни одного священника. Отца Владимира Воробьева (духовный отец мамы) рукоположили позже. Мне перед службой Ира Третьякова (вдова Николая Николаевича Третьякова) сказала: «Услышишь „Отче наш“, проходи вперед, через 15 минут будет причастие». А я только и знала «Отче наш», даже «Символ веры» не знала. Поговорить со священником невозможно, об этом сразу станет известно. Во время исповеди спросить? Так тогда была только общая исповедь, на нее я с вами и ходила. Батюшка перечисляет грехи и велит повторять: «Воровство». Вы маленькие стоите и повторяете, креститесь: «Грешен». Он: «Аборты». Вы снова: «Грешны». Тогда и на Пасху не причащали. Однажды пришла на пасхальную литургию женщина – она на несколько часов отпросилась из больницы причаститься перед тяжелейшей операцией. Она так перед алтарем плакала, умоляла, у амвона преклонилась, чтобы ее причастили. Нет, и всё.

– Думаю, что даже при твоей полнейшей неосведомленности ты понимала, что папу – из-за его круга общения и антисоветских настроений – если и рукоположат, отправят в глубинку. Как ты согласилась? По примеру жен декабристов?

– Я ему верила. Я всегда считала, что он во всем прав, значит, прав и сейчас. Значит, мне надо узнать это поближе. Да и ты знаешь своего папу. То у него появилось желание на Север уехать, почему-то нутрий выращивать, то на Белое море – помогать уцелевшим поморам. Хотя и окончил ВГИК, но все время куда-то рвался, ему было очень трудно на одном месте усидеть: в Госфильмофонде, в Москве он томился. Поэтому, когда он сказал, что хочет быть священником, я отнеслась к новой идее спокойно. Мы уже столько раз планировали уехать спасать то нутрий, то людей, что я к этому замыслу никак не отнеслась.

– А про то, как это – быть матушкой, откуда ты узнала?

– Узнать вышло на собственном опыте. Только в Осташкове, куда папу назначили вторым священником, я увидела первую в моей жизни матушку Лидию Николаевну Шуста, жену настоятеля, отца Владимира (после смерти жены отец Владимир принял монашество, став архимандритом Вассианом – прим. автора). И впервые могла поговорить с женой священника, но спросить, как жить, было неловко. А в Москве матушки со мной не разговаривали, я их и не видела: в храме они стояли тихо, неприметно. Да и как сделать? Подойти и спросить – научите меня, как стать матушкой? А даже если бы кто-то рассказал, не помогло бы, ведь надо все самой прожить.

– Я помню, ты рассказывала, что папа и дядя Коля Емельянов одновременно решили, что будут священниками, и тогда вы все вместе поехали в Псково-Печерский монастырь к архимандриту Иоанну за благословением. Потом папа и меня несколько раз возил к нему. Но я не помню, ты с нами ездила?

– Тогда я была у него единственный раз. Потом дети рождались один за другим, а я была абсолютно уверена, что не могу вас оставить ни с кем, что сама должна и воспитывать, и растить. А приехали мы тогда… Да я даже о нем особо и не слышала, мы путешествовали: папа, я с тобой, Оксана и Коля с двумя детьми – Аней и Алешей. Пришли к нему, я была в брюках, волосы ниже пояса распущены, но он даже виду не подал, что заметил, в каком я виде. Мы сидели на веранде, пили чай, была общая беседа, очень добрая, ласковая. Потом мужчины ушли к нему в келью разговаривать, а мы с Оксаной на лавочке сидели, ждали. Вышли оба – лиц на них нет, и в разные стороны. А мы сидим – куда за ними бежать? Понятно стало – не благословил.

– А когда благословил?

– Через десять лет отец Иоанн прислал письмо, в котором сказал поступать в семинарию. А как поступать? Отец Владислав сдал все экзамены «на отлично», а его не брали – слишком образованным советская власть не позволяла идти в священники. Пришлось ему заниматься самообразованием: знаний, ума, энтузиазма было достаточно, но опыта было негде набраться: в его окружении священников не было, и жизни он этой не знал. На заочное отделение в семинарию он поступил уже после рукоположения.

– Я знала, что отец Владимир Шуста помог с рукоположением. Но только недавно папа рассказал, что архиепископ Гермоген (Орехов) захотел перед этим поговорить с тобой. И пожаловался, что ты никогда ему не рассказывала, о чем был тот разговор.

– Так и рассказывать особо нечего. Епископ был прекрасный, внимательный, культурный. По-отечески, очень мягко, спрашивал о моей жизни. Задавал совсем обычные бытовые, жизненные вопросы, видимо, проверял мою готовность к переменам. Но поскольку я искренне шла за мужем, я также искренне и отвечала. Подробностей не помню от ужаса – я живого епископа впервые видела. К нему пока пройдешь, можно умереть со страху. Единственное, помню, ради этого разговора я впервые купила платье в комиссионке: кримпленовое черное в красненький цветочек. Через три года, когда мы куда-то вместе выходили, отец Владислав вдруг сказал: «Какое у тебя красивое платье».

Красивая молодая женщина с двумя институтскими образованиями за спиной и возможностью общаться с интересными ей людьми оказалась в глухой, труднодоступной деревне. Как себя чувствовала моя мама в новой жизни?

– Первое яркое впечатление возникло от прихода в деревне Васильково. Все же Осташков – интеллигентный город, да и папа там был вторым священником. А тут кладбище, погост Чурилово…

С нашими прихожанами у меня сразу сложились замечательные отношения, твой отец даже говорил, что они меня любят больше, чем его. И мне с ними было интересно. Зато сильные эмоции во мне вызвала московская интеллигенция, буквально поселившаяся у нас дома. Они не виноваты: будучи неофитами, они тоже мало что знали, а вырываясь к духовному отцу на несколько дней, конечно, хотели как можно больше получить от общения с ним. Было лето, когда мы всего одну ночь переночевали своей семьей, а уже на следующий день новые люди приехали. Я в тот год даже за калитку не вышла, только с крыльца направо – вынести мусор на задний двор. Или налево – к колодцу. Первый раз прошлась погулять, когда отец Владимир Воробьев и Оксана с Колей Емельяновым приехали.

Москвичи были не плохими или хорошими, они такие же, как и я, кривые-косые-начинающие. Я от природы немягкий человек, а гостеприимству мне было негде учиться, мы с мамой закрыто жили. Но они почему-то думали, раз я матушка, то должна быть безгрешной, безупречной, а дети – поповичи – идеальными. Фразу «как ты можешь, ведь у тебя муж священник?» я и сейчас слышу от людей. А уж тогда… Но оттого, что муж, папа или дедушка священник, разве крылья вырастают? И у меня не росли, чему многие удивлялись: духовный муж и постоянно моющая, чего-то убирающая жена. Но им однажды наша алтарница (в деревнях, где мужчины не ходили в храм, епископы благословляли немолодую женщину помогать священнику в алтаре – прим. автора) и помощница по дому тетя Шура хорошо ответила, хоть и неграмотная была. Она зимой у колодца стирала, а кто-то ей говорит: «Тетя Шура, мы каждые 15 минут нового часа на молитву встаем, а вы с нами никогда не молитесь». Она спину распрямила, посмотрела извиняющимся взглядом: «Да. Простите. А я стирала постельное белье, чтобы вам было что постелить».

* * *

Я, конечно, была довольно мала, чтобы влиять на отца. Вернее, на его решение стать священником. Это было его с духовником и с мамой дело. А вот в семье отца Ильи Шмаина ситуация была иной: его старшая дочь к тому времени, как он стал задумываться о рукоположении, была не только взрослее меня, но и гораздо рассудительнее. И я предположила, что Анна Ильинична непременно должна была участвовать в обсуждении предстоящих серьезных перемен. Моя догадка была верной:

«Я действительно принимала участие в обсуждении и в том, чтобы этого добиваться, потому что папа решил стать священником твердо: его на это благословил духовный отец, протоиерей Владимир Смирнов в 1972 году. Сначала папа добивался этого в России, в 1973 году родители уехали в Латвию, и там замечательный человек – митрополит Рижский и Латвийский Леонид – многое сделал для папиного рукоположения, но в России это все же не удалось – никто не решался на этот шаг. И, в конце концов, когда мы уже давно жили в эмиграции, был придуман необыкновенный ход: его рукоположили в Парижской архиепископии и отправили в Иерусалим, где папу принял блаженнейший патриарх Иерусалимский Венедикт. Конечно, это было очень сложно, обсуждалось семьей постоянно, и мы все молились об этом. Поэтому его рукоположение – единое решение всей семьи. Что касается Израиля, мы, честно говоря, не понимали, к каким страданиям приведет переезд туда. К каким несчастьям. Иначе бы мы его не добивались. Но это тоже было единое решение семьи.

– Что вы имеете в виду?

– Гонения. И не со стороны государства Израиль, а со стороны эмигрантского общества. Государство вело себя безукоризненно. Например, папа не служил в армии. Став священником, он написал письмо, что больше не может держать в руках оружие, но рад будет всячески послужить стране, на что получил ответ: “Вы освобождаетесь от обязательной службы по уважительным причинам. Вы можете участвовать в добровольно-вспомогательных частях“. И никакого шума, никакой огласки. Но эмигранты, русские интеллигенты, затравили нас так, что мою сестру оставил муж. Несколько семей распалось из тех, которые пытались сохранить верность нашему дому, но ни у кого это не было так трагично, как у нее. Она погибла – покончила с собой. Поэтому я и говорю, что, если бы мы знали, какую цену заплатим, может, платить бы ее не стали.

Мы принесли несчастье многим. Пока папа не стал священником, эмигрантское общество в Израиле еще терпело его, но после рукоположения народ будто сошел с ума – на нас писали бесконечные доносы, на которые, надо сказать, служба безопасности никак не реагировала. Один раз папу вызвали в ШинБет (местное КГБ): “Ты знаешь, что в Московской патриархии сидят шпионы, враги Израиля?“ Они имели в виду, что тогда между СССР и Израилем не было дипломатических отношений. Замечу, что, так как на иврите нет “Вы“, в переводе эта официальная беседа выглядит как доверительная. „Знаю“, – ответил он. – „Поэтому я хожу к грекам“. „Но ведь они иногда приходят к грекам, и греки их принимают. А если ты услышишь, что договариваются о взрыве, что ты сделаешь?“ – снова спросили его. „Срочно побегу в полицию“, – сказал папа. На этом вопросы кончились, и больше никогда ничего папа не услышал. У него были хорошие отношения со священниками Московской патриархии в Иерусалиме, и я думаю, что они не были прямыми агентами. Шоферы, секретари – скорее всего. Хотя, конечно, чужая душа – потемки.

Но интеллигенция не могла успокоиться: постоянные передачи по радио, как-то на Рождество даже погром учинили потому, что мы елку поставили. В конце концов, наша маленькая христианская община перестала это выдерживать, и мы уехали во Францию. Слишком дорого стоила верность тем, кто хотел быть верными. Быть христианином все-таки не означает немедленно стать мучеником (мучеником не от властей, а в своей семье)».

* * *

Папиного рукоположения я не помню: я его не видела – оно состоялось 28 августа на праздник Успения Пресвятой Богородицы. Я тогда вернулась домой готовиться к школе. С отцом остались мама и младшие дети: пока им не пришла пора идти в школу, они жили на приходе постоянно, а я с бабушкой Таней в Москве.

Некоторое время отец служил в Осташкове на берегу озера Селигер – сначала дьяконом, а потом вторым священником.

В памяти Осташков того времени навсегда останется самой чудесной сказкой на земле. Местом, куда хотелось бы уехать навсегда. Дороги его, на манер питерских, планировались строго прямыми, без малейших изгибов: улицы были параллельными, переулки – перпендикулярными. А, поскольку Осташков расположен на полуострове, даже в центре города были такие точки, где с трех сторон искрилось в солнечных лучах озеро. Аккуратные, крепкие и уютные домики, гулять вдоль которых мы никогда не уставали: на каждом окошке под занавесками ручной работы стояли горшочки с цветами. Одного сорта, названия которого я так и не узнала, они поражали разноцветьем – красные, желтые, оранжевые, синие – и смотрелись так радостно, что в ответ всегда хотелось улыбаться. Мы прозвали их лисичками.

Осташков – это навсегда самый вкусный копченый угорь, самая лучшая ягода на свете – морошка, самые большие корзины черники, белых и подосиновиков. И лучшее озеро в мире, по которому было налажено замечательно продуманное водное сообщение на теплоходиках, в самые разные его уголки. В первую очередь к острову Столобный, куда в XV веке с Новгородчины пришел молодой монах Нил. Здесь он прожил отшельником 27 лет. А после смерти был прославлен в чине преподобных, и на месте его отшельничества была устроена Нило-Столобенская пустынь. После октябрьского переворота монастырь превратили в трудовую коммуну, на самом деле, колонию для малолетних преступников. Настоятель храма в Осташкове отец Владимир Шуста (ставший впоследствии наместником Столобенской пустыни архимандритом Вассианом) однажды рассказал, что в колонии свой срок отбывал сын Антона Макаренко – самого известного советского педагога, разработавшего установки педагогического мышления советского учителя и, по совместительству, бригадного комиссара НКВД. Подтверждения этой информация я никогда нигде не встречала. А вот то, что со стен собора обители от пола до купола, была отбита не только роспись, но и штукатурка – остались голые камни – видела своими глазами.

Теплоходики перемещались целый день и по другим маршрутам, к остальным островам, которым, казалось, не было счету. И, когда папа купил старую деревянную лодку, мы смогли путешествовать сами. По протоке попали внутрь острова Хачин, где обнаружилось еще одно озеро – Белое: вода в нем просвечивалась до дна на любой глубине, поэтому малютки-угорьки и их родители не могли спрятать свою личную жизнь от любопытных глаз в тине и камышах. Вообще в Хачине заключено 13 внутренних озер…

Приехав 20 лет спустя, я обнаружила вместо Осташкова чужой и мертвый город. Но, когда наступает переутомление, мне до сих пор снится мой Осташков из прошлой жизни.

* * *

К девятому году моей жизни подоспел переезд в новую квартиру: поскольку родители были многодетными, папа сделал запрос о ней депутату Бауманского района. По совместительству с постом генерального секретаря ЦК КПСС (главы СССР) эту должность занимал Леонид Ильич Брежнев. Неожиданно нам выделили целую квартиру на Покровке. Мы с папой поехали ее смотреть, он по какой-то надобности ненадолго ушел, а я, сидя на лестнице, осталась ждать. Внезапно мимо промелькнуло неземное создание – худенькая, необычайной красоты девочка в пончо, которое на долгие годы стало предметом моих грез. Девочка внимательно осмотрела меня, смешно картавя, поздоровалась…

Получается, я первой познакомилась с нашими соседями Лецкими, ставшими впоследствии настолько близкими и родными нам, что мы не закрывали дверь квартиры, чтобы они всегда могли зайти. В комнате Марины (той самой девочки) были слышны наши часы с кукушкой, прилежно откукукивающие на кухне каждые полчаса. А иногда, когда к нам приходили гости с детьми, папа вставал на сундук под часами и начинал переводить стрелки, чтобы кукушка работала, не прекращая. Хитрость заключалась в том, что после придачи ускорения течению времени, требовалось вручную совершить суточный круг, и к концу всем приходилось нелегко. Особенно наслаждавшимся концертом через стенку, не заказывая такую музыку. Думаю, что самые счастливые часы в жизни Марины наступали, когда часы ломались и их относили в ремонт.

Мы тоже заходили порой в гости к Лецким и тогда замечали бесшумно передвигающуюся миниатюрную бабушку. Эстер Иосифовна (на самом деле Эсфирь) была женой известного советского резидента Леонида Абрамовича Анулова (настоящая фамилия Москович) – организатора нелегальной агентурной сети «Красная капелла» в Швейцарии, прошедшего по возвращении на родину по лагерям и ссылкам. Леонид Абрамович был засекречен настолько, что его даже похоронили под псевдонимом. Эсфирь Иосифовна резидентом не была, но всегда сопровождала мужа в качестве прикрытия. Году в 1931-м им пришлось взять на задание семилетнего сына, и тот ни разу не проговорился, что его родители – граждане СССР. Зато сама Эсфирь однажды чуть не провалила задание: в поезде женщину окликнул проводник, знавший ее под другой фамилией. Она обернулась. Поняв всё, заплакала, но мгновенно придумала, будто то была фамилия ее первого и погибшего мужа. От Эстер Иосифовны мне достался дорожный сундук, с которым она путешествовала по Европе. Я использовала его как шкаф: там вполне помещался весь мой гардероб.

Взрослой я стала крестной Марины и ее сына Сережи. Крестилась и ее мама Ирма Леонидовна.

Нам удалось привлечь внимание не только Лецких. Неординарная внешность папы (бородатых мужчин в СССР не было), его многодетность заинтриговали семью, живущую по другую сторону двора, где мы гуляли. Так мы познакомились с Делоне-Эббертами. Семья включала бабушку, маму и двух девочек. Катя была на год младше меня. Вторая – Даша – родилась на пару месяцев ранее нашей Дарьи. С этой семьей мы дружим по сей день. Только их бабушки уже нет в живых.

Наталья Николаевна стала первым человеком, кто, на моей памяти, вышел из коммунистической партии, из-за несовместимости идеологии и христианства. Ее сильная, смешливая, отважная дочь Елена Борисовна, как и наша мама, появившаяся на свет в 1941 году, – активная прихожанка Николо-Кузнецкого храма. Катя, выйдя замуж за нашего друга детства Алешу Емельянова, стала матушкой, Даша – художник. Это незаслуженно короткий рассказ о долгих годах жизни бок о бок с семьей Делоне. Счастливой жизни.

* * *

В новой действительности меня неожиданно ждала отдельная комната и следующая французская школа, находившаяся в Лялином переулке – практически напротив нашего дома. Музыкальную решили оставить: добираться до нее с Покровки было столько же, как и от прежнего места жительства. Всех нас подстерегал непривычный метраж, потрясающий не только воображение, но и физические тела. Младший брат Петя принялся бегать по коридору, кататься на велосипеде, играть в футбол и тут же сломал руку. В день, когда ему снимали гипс, Таня сломала палец.

* * *

Осташков стал первым местом папиного служения. Как выше упомянула мама, его назначили вторым священником в храме того самого отца Владимира Шусты, который содействовал рукоположению. Спустя пару лет наша семья оказалась совсем в другом месте. В деревне Васильково, что неподалеку от города Кувшинова. Я была уверена, что туда отца перевели «автоматически». Но папа рассказал, как это произошло:

– Там был священник. И, когда он ушел в отпуск на месяц, владыка Гермоген благословил меня поехать послужить вместо него. Мне там понравилось: очень хороший народ, и я понравился старосте…

– Марье Алексеевне? – перебиваю отца.

– …да. И она все сделала, чтобы меня перевели. Только спросила меня: «Вы бы хотели у нас остаться?» Я, собственно, не думал об этом, у меня и мысли не было изменять Осташкову, но сказал, что мне понравилось. И через несколько месяцев я уже там служил.

Формально наш новый приход располагался на 80 километров ближе к Москве, чем Осташков. Фактическиже до Селигера можно было добраться на прямом поезде с апокалиптическим номером 666. Вооруженный «числом зверя» состав вечером отправлялся из Москвы в Осташков и благополучно прибывал в комфортные 6 утра. Через Кувшиново поезд проходил в 2 часа ночи.

Из явных плюсов: доехать до города можно было и днем, но почему-то все маршруты в светлое время суток были только многопересадочными. Их мы освоили тоже, но позже. Для начала папа решил, что самым коротким будет понятный ему путь – на прямом поезде. Все бы ничего, но наш приход располагался не в самом городе, а в 8 километрах от него. Днем, особенно в хорошую погоду, мимо деревни Васильково по сельской дороге пыхтел автобус-пазик, кондукторша которого, не сходя со своего сиденья возле водителя, зычно взывала на каждой остановке: «Кто взошел взаду, передавайте на билет». Ночью, равно как в выходные, в дождливую погоду или в мороз, движение замирало. Приходилось идти пешком.

Словом, однажды, теплой летней ночью, с рюкзаками, полными вещей и провианта (снабжение села́ в 70-е годы прошлого века достойно отдельного рассказа), мы с отцом спустились из вагона на землю, обещавшую стать родной на ближайшие годы. Ночь, тишина. Ни улицы, ни фонаря, ни, тем более, аптеки – лишь железнодорожная насыпь да дорога между бараками.

Папа утешал:

– Знаешь, от поезда до дома на 2 километра ближе, чем от автостанции. Всего-то шесть. На целых 2 тысячи метров меньше. И на 4 тысячи шагов.

Мне всегда хотелось верить, что мы с папой похожи, но уже тогда я понимала – кое-что в нас разное. Он в любой ситуации оставался оптимистом. А еще был сыном учительницы математики. Мне же по наследству досталось его бескрайнее воображение. Неумение считать пришло по маминой линии и, вероятно, связано с ее филологическими генами. Поэтому папина радость от вычитания из тысяч шагов двух часов ночи, умноженная на мои 10 лет, выглядела неуместной.