Отцы и дети: откровенные рассказы детей священников

Приключения я любила до невозможности – обожаю читать о них в книгах. Но походы и жизнь без условий – не самое интересное времяпрепровождение на мой вкус: дежурства у кашевара с подъемом в 4 утра, комары, огромные, тяжелые рюкзаки – мы тащили с собой палатки, спальники, еду. А в моем багаже ехала еще и непременная подушечка, обеспечивавшая минимум удобств – мне не нравилось спать на сбитом в комок свитере.

Зато любовь к странствиям прочно поселилась во мне и преследует по сей день. Как и бесконечное обожание настоящей Москвы. Впрочем, об узнавании родного города расскажу чуть позже.

* * *

Семья наша разрасталась. После Даши появилась Таня и – последним – Петя. Стало тесно, что никоим образом не влияло на главное правило родителей – приличной барышне, пусть и живущей в коммуналке, надлежало получить классическое образование: французский, литература, музыка. Что и было осуществлено.

Уроки я делала за обеденным столом (письменный в комнату не помещался), читать можно было, лежа на кровати, а вот виолончелью – родители подошли к выбору музыкального инструмента серьезно – приходилось заниматься на общей кухне: в комнате постоянно спали младшие дети, кто два раза в день, кто один… Словом, круглые сутки. Найти в деревянных полах подходящую для шпиля дырочку не было проблемой. Чуть сложнее приходилось с нотами. Но, если никто из соседей ничего не готовил, их можно было пристроить на плиту. И вот уже по квартире льются школярско-тоскливые звуки гамм и этюдов. Сверху с развешанных под потолком панталон, кальсон и полотенец на меня и на инструмент капает вода, а напротив, облокотившись о стол, сидит вечно пьяненький дядя Володя и покачивает ногой в сандалии в такт «Сурку» Бетховена. Иногда локоть соскальзывает, и он ныряет носом в район шпиля, но каждый раз в последний момент умудряется избежать кровавой развязки. Я играю, не подозревая, что Даша не спит. Она – страшно довольная – обнаружила, что стул можно придвинуть поближе к столу, и, преодолев одно препятствие за другим, добраться до моих тетрадей и лежащих рядом цветных ручек и карандашей и рисовать, рисовать, рисовать…

Раз речь пошла о виолончели, значит, я уже школьница. И конечно, коли барышне требуется французский язык, необходима и школа с углубленным его изучением. Таковая обнаружилась по другую сторону от метро Бауманская (не так давно я была там и видела заколоченные двери, выбитые стекла. Не знаю, что случилось, но стало горько). Папа (тогда уже не киновед, а начальник отдела в Министерстве общего машиностроения и алтарник в храме Иоанна Предтечи на Пресне) ежедневно провожал меня в школу. Путь занимал минут 20. И каждый день в эти минуты он по фразам, по возгласам, по молитвам объяснял мне службу (думаю, и себе тоже). Через 40 лет отец написал книгу «Полет Литургии», идея которой, по его собственному признанию, родилась в тех коротких походах.

Расскажу и о проводах в музыкальную школу. Меня приняли в класс Галины Васильевны Голицыной в Первой Прокофьевской, куда мы ходили через Новобасманный переулок. Тяжеленная, громоздкая виолончель, казалось, больше меня. Поэтому первые годы кому-то из родителей приходилось таскать инструмент за мной. Кто бы это ни был, мама или папа, я всегда бежала вперед, чтобы успеть посидеть на вросшем в тротуар чугунном грибке.

– А ты знаешь, что раньше к нему привязывали коней? – спросил однажды папа.

Я, конечно, не знала, но сидеть стало еще интереснее. Телевизора у нас не было, что не мешало сочинять собственное кино. Я представляла, как здесь, у дома прекрасной дамы, оставлял коня гонец с письмом от кавалера. А то и сам красавец офицер на ходу небрежно набрасывая поводья на мой грибок, вбегал в дом. А она, стоя, на вершине лестницы, улыбалась суженому. Потом в списке прочитанной мной литературы случился «Маскарад» Лермонтова. И к грезам стал примешиваться старый злобный муж, слезы, страдания. А Михаила Юрьевича я навсегда не полюбила – за испорченные мечты.

* * *

Скоро неподалеку от нас, на Красносельской, поселилась семья настоятеля храма Покрова Пресвятой Богородицы в Красном селе, протоиерея Валентина Асмуса. Поговаривали, что они переехали в квартиру певца и дирижера Леонида Осиповича Утесова.

– Или это легенда? – спросила я Ксюшу Асмус.

– Не легенда. Это действительно была его квартира. А после Утесова в ней жил академик, терапевт и гематолог Иосиф Абрамович Кассирский. Тоже известная личность. У меня был недавно эпизод: вызвала я врача на дом. Приходит дама. Раздевается. Говорит: «Здравствуйте! Слушайте, а в этом доме жил Утесов!» Я ничуть не удивилась. О том, что в нашей квартире жил Утесов, мы узнали, как переехали, поэтому для меня ничего в этом необычного не было. «Да, – отвечаю. – Он как раз в нашей квартире и жил». «А можно посмотреть квартиру?» – «Конечно, можно». Она походила и говорит: «А почему вы теперь тут живете?» Я удивилась вопросу: «Я не знаю, наверное, государство выдало эту квартиру родителям как многодетным». Потом я зачем-то сказала: «Знаете, после Утесова тут жил Кассирский». Тут она чуть в обморок не упала: «Не может быть!» – «Но так и есть» – «Мое самое любимое медицинское пособие, которым я пользуюсь, написал Кассирский». В общем, только в таких случаях я понимаю, что, наверное, очень круто жить в квартире, где до тебя жили известные личности. А для нас это было как само собой разумеющееся – Утесов, Кассирский.

– Но вы же не с самого детства жили там?

– Сначала на Беговой в каком-то двухэтажном особняке, поделенном на 4 части для 4 семей. Квартиры были двухэтажными. Я мало что помню из того времени, потому что мы переехали на Красносельскую в 1982 году, мне тогда было всего 3 года. Помню, на Беговой нас отпускали во двор одних (здесь почему-то нет, а там – да). И мы с Манькой страшно нахулиганили, а когда мы поняли, что нас засекли, я спряталась под стул. И так как мне было комфортно под стулом, я понимаю, что была действительно маленькая. Помню, как в первый раз увидела себя в зеркало: то ли я выросла, то ли папа взял меня на руки. У нас ванная была на втором этаже: кажется, он там бороду подстригал. Полумрак, и я с папой. Я увидела себя в зеркало и удивилась своему цвету волос – они желтые! Это было для меня открытие. А еще у меня была совершенно дурацкая прическа.

А жизнь в квартире на Красносельской была классная. У нас, наконец-то, появилось много места. На Беговой вся квартира 54 метра, к тому же папина сестра Женя жила с нами, а тут одна детская 56 метров. В ней, рассказывают, Утесов выступал, а мы, дети, жили там вшестером – от меня до Ольги. Это было наше личное пространство, где мы делали всё, что хотели.

– И у вас не было ощущения, что жить всем вместе – это ужасно? У тебя его не было?

– Никогда вообще! Это сейчас, когда все вышли замуж, женились и у всех определенный, устоявшийся жизненный уклад, есть проблемы. Особенно, когда разница во взглядах на жизнь. А тогда нет. Детство до школы для меня было счастливым.

* * *

Совсем забыла. Перед моим первым классом папа задумал нечто совершенно восхитительное: предшкольное путешествие по маршруту Печоры – Псков – Новгород – Таллинн – Рига. Последние два города шли в дополнение к удивительным местам – Пюхтицкому монастырю и Спасо-Преображенской пустыни, более известной как Пустынька под Ригой. Печоры, конечно, полагались как приложение к папиному духовнику, архимандриту Иоанну (Крестьянкину). После стольких лет я не помню подробностей встречи с ним, но картинкой всплывает в памяти стремительность, с которой летал по келье отец Иоанн. Еще краткая молитва и как он покропил меня святой водой, дал просфору, спросил, хочу ли замуж и посадил на стул – ждать окончания разговора с отцом.

Однажды я спросила отца, как он попал к отцу Иоанну. И попросила рассказать о нем.

«Это было совсем просто. Нужно было венчаться, потому что некоторые священники „монашеского типа“ говорили – либо разводись, либо не причащайся. А я, абсолютно им доверяя, понимал: мало того, что меня ждет развод, я еще и не смогу служить в церкви. Слава Богу, были и здравые священники – как отец Александр Куликов. И, когда я ему эти слова пересказал, он засмеялся: „Будешь еще ездить к монахам?“ Но продолжил: „Что ни говори, он прав. Надо венчаться“. Он меня и свез к отцу Николаю Радковскому, который служил в Троицком храме, в селе Троице-Сельцы (возможно именно там крестилась Анна Шмаина-Великанова – прим. автора). Там мы и венчались. Поговорив со мной, отец Николай сказал: „Есть такой отец Иоанн Крестьянкин. Съездите-ка вы к нему“. Я поехал. И убедился, что он прав. И тогда мне было очень хорошо жить: у меня появилась возможность часто ездить в командировки, так что я обязательно раза в два месяца заезжал к отцу Иоанну. Ничего лучше этих встреч для меня не существовало. Но отец Иоанн еще лет 10 придерживал меня в стремлении стать священником.

Нет никакого сомнения в том, что он – выдающийся духовник. Как и в том, что он жил глубоким опытом личной духовной жизни и призывал всех к такому же опыту. Призывал не лозунгами, а реальностью своих собеседований. То, что он больше всего на свете любил Церковь и стремился эту любовь передать всем, кто с ним общался, – несомненно. Он точно, тонко всех понимал, очень любил всех приходящих и относился к нимс большой нежностью. При исповеди или в разговоре он умел отметить самое главное и тем самым направить человека. Он старался любые ответы давать в рамках церковного предания, которое для него было не просто объемом внешнего знания, а содержанием его жизни. Поэтому я могу сказать, что другого такого человека, который также жил бы всею полнотой духовной церковной жизни, воплощал ее в своем облике и невольно передавал другим (невольно в том смысле, что не имея специальной заданности), я лично не знаю. Все это свидетельствует о том, что, отец Иоанн – человек чрезвычайно высокого духовно-нравственного содержания».

* * *

Паства отца Иоанна была чрезвычайно многочисленна. И нет ничего удивительного в том, что связан с ним был не только мой папа, но и семейство Правдолюбовых, о чем рассказал мне отец Владимир:

«Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) еще при жизни многими людьми почитался как святой. Не назывался таковым, но именно почитался. Я прекрасно помню, как мы регулярно, почему-то зимой, всей семьей ездили к отцу Иоанну. Помню поезд, помню ночную побудку, когда поезд подъезжал к Пскову (или к станции Печоры – тогда еще была такая). Выгружались в мороз, который спросонья казался в три раза холодней. Стоишь на перроне – спать хочется безумно. Раз ночевали в холодном храме прямо в монастыре, так что обитель у меня всегда ассоциировалась с зимой. Весной в монастырь я впервые попал только с супругой и двумя детьми. Всегда любил образ зимних Печор и люблю его до сих пор.

Хорошо помню одно из таких наших посещений батюшки, я был то ли дошкольником, то ли учился в начальных классах. Мы всей семьей сидим, тихо ждем в келье отца Иоанна: он еще у себя в комнатке, наверное, молится. И вдруг – почти неслышно – влетает быстрой-быстрой походкой и, не здороваясь, обращается к образам, в передний угол. Он предстоит, в его горячем, четком слове молитвы слышно прямое обращение к Богу, будто он перед лицом Его. «Царю Небесный» ли он читал или «Отче наш» – уже не вспомню, как и дальнейший разговор. Отец мой с юности своей был его духовным чадом. А однажды отец Иоанн позвонил ему на мобильник (тогда только мобильники появились). Папа с ним разговаривает, а у самого слезы текут, настолько он ценил общение с отцом Иоанном и почитал его. Еще отец Иоанн помогал и без использования устройств связи: папа открывал окно и кричал ему о помощи почти в голос, и тут же получал облегчение».

* * *

До Пюхтицы мы с папой добирались от Новгорода на автобусе. В дороге меня, сильно уставшую, укачало. Сдерживая тошноту, я старалась угнездиться в болезненном полусне, и неожиданно увидела обращавшуюся ко мне икону Божией Матери. Совершенно не удивившись тому, что со мной говорит икона, стала слушать. В этот момент в сон ворвался папин голос, требующий подъема, – приехали. Я старалась не шевелиться не из лени или по болезни, мне было необходимо дослушать. Не случилось. Сколько я потом ни вспоминала, как ни старалась, не смогла восстановить, о чем был наш разговор. И за всю мою жизнь я так и не смогла узнать «подружившийся» со мной образ… Едва мы выбрались из автобуса, меня прозаически стошнило. Тем и закончилась моя первая попытка приобщиться к чуду. Были у меня и более удачные встречи с необъяснимым.

Одну неверующий человек смело назовет совпадением.

То лето мы проводили в Дмитрове. Однажды я стала приставать к папе: мне непременно понадобилось забраться на чердак. Не то, чтобы я была большой любительницей лазить по чердакам (тем более, что внутренней лестницы не существовало, только приставная – старая, полусгнившая, пошатывавшаяся от каждого нашего шага вверх), но хотелось ужасно. Папа отнекивался, но мои несгибаемая сила воли и упрямство уже тогда давали себя знать. Отцу было проще согласиться, и мы полезли.

Я не помню ни пыли, театрально мерцающей в лучах солнца, ни балок, ни полусгнивших вещей. Ничего такого, чем можно было бы наполнить, живописать наши чердачные приключения. Ни даже того, как я обнаружила икону (папа потом говорил, что он о ней помнил, но я-то этого не знала и знать не могла). Что это за икона, я узнала только, когда мы спустились – на окладе было вытеснено имя – Пантелеимон. А потом папа посмотрел висящий на стенке патриарший календарь: я требовала, чтобы мы взобрались на чердак и нашла образ 9 августа, – в день памяти великомученика и целителя Пантелеимона. Икона стоит у меня на полочке.

* * *

Чудеса, или, если угодно, необъяснимые истории, происходили, конечно же, не только со мной. Немало моментов пересечения с необъяснимой благодатью было в жизни священника Владимира Правдолюбова:

«Один случай я вспоминал много раз. Мы ездили с мамой, с ее знакомой-прихожанкой из папиного храма и с моей будущей супругой Татьяной на Кий-остров, где в 1656 году патриарх Никон основал Крестовоздвиженский монастырь. Маленький, по-моему, полтора на два километра – камни и сосны – дивной красоты остров. Мама моя большая любительница русского Севера (я на нее больше похож и внешне, вплоть до той же субтильной комплекции, и ее любовь к Северу мне близка). В советское время в монастыре сделали, естественно, дом отдыха, куда мы взяли путевку на неделю. Гуляли много. Хотя вода кругом, купаться почти невозможно – холодища, Белое море. А 19 августа на праздник Преображения Господня мы с Танюшей идем к завтраку и чувствуем запах ладана. Думаем, это же монастырь, хотя от храмового комплекса осталось только здание собора. А мы идем к центру острова, где столовая. Рассуждаем, может, приезжал батюшка? Хорошо, что он был на Преображение (мы слышали о том, что священник из Онеги в какие-то праздники служил там молебен)! А через какое-то время узнаем: батюшка не приезжал. Не может быть! А ведь запах ладана ощущал на Соловках дедушка Анатолий, когда он был в заключении, сохранились его воспоминания: „Я такого прекрасного аромата ладана в жизни никогда не чувствовал!“ И никаких служб там тогда точно не было. Такие схожие факты наставляли и укрепляли меня всегда».

* * *

Пюхтицкий монастырь меня потряс. Сестры, впечатленные папиной идеей путешествия с дочерью, кормили нас вкусной сметаной, творогом с медом и рассказывали, что у них 70 гектар земли, которую они обрабатывают сами, стадо из 50 коров: настоящее хозяйство, каких я прежде не видела. Поскольку я была маленькой, трудничать (работать в помощь монастырю) нас не просили, а священник, бывший там одновременно с нами, повел на прогулку. Дошли до кладбища. Сокрушаясь, он показал могилку послушницы, которая сбежала из монастыря, а потом вернулась: «Несчастная любовь, домашние неурядицы, и девушки сразу хотят в монастырь. А когда поутихнет горечь, также быстро хотят вернуться. Хорошо, если не успели дать обетов». В 7 лет я смутно догадывалась, о чем он говорит, скорее, воспринимала общий фон – к решению уйти в монастырь надо относиться очень серьезно и ответственно. В Пустыньке под Ригой нас приютил удивительный человек – архимандрит Таврион (Батозский). Его биография и лагерные мытарства описаны довольно подробно. Я же помню лишь высокого красивого старца, взявшего меня за руку и отведшего в маленький храм.

* * *

Довольно долго я была уверена, что путешествовал с детьми только мой отец. Но оказалось, что такие поездки были обычным явлением в священнических семьях. Ксюша Асмус тоже путешествовала с папой, отцом Валентином:

«Мы поехали на 2 недели в Пюхтицкий монастырь. Папа взял с собой меня и Лену (мне было 11 лет). Еще я очень хорошо помню, как папа нас брал гулять по Москве: мы ходили по Лефортово, он показывал немецкий квартал, рассказывал частично историю города, тех мест. Как-то папа меня взял с собой в гости к Сильвии Федоровне Нейгауз. Визит к ней меня потряс: мало того, что я, естественно, полюбила с первого взгляда Сильвию Федоровну, она к тому же угощала нас зеленым чаем, о существовании которого я тогда впервые узнала. Ее отпевание стало первым осознанием существования смерти, и я горько плакала…

С папой всегда было жутко интересно, а так как такое происходило редко – папа очень много работал – это запоминалось навсегда».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, КОГДА МЫ ЖИЛИ НА КЛАДБИЩЕ…

Прежде, чем перейти к рассказам обо мне десятилетней, то есть к следующему этапу жизни, придется вспомнить, наконец, как я стала дочерью священника. Вернее о том, как папа пришел к этому решению и рукоположению. Первой мне рассказала об этом мама. И только на Успение, когда исполнилось 40 лет папиного священнического служения, он кое-что рассказал и сам.

– Ты помнишь, как тебе впервые пришла в голову мысль стать священником и почему?

– Конечно, помню. Я поехал на практику на Ленфильм, и мне наша сокурсница дала Библию (я ее попросил). И начальный импульс был дан. А после этого довольно часто стали попадаться книжки…

– При том, что их тогда не было.

– Так получилось, что книжки находили меня, а я их. Существенно позже, хотя и не будучи еще церковным человеком, я стал искать Хомякова. Но до того, как пришел Хомяков, мне встретились Пастернак, Мандельштам и Ахматова. Попадались и люди. Сначала это были круги богемные, а уже кончая ВГИК, я встретил Николая Николаевича Третьякова (искусствовед, художник, преподаватель ВГИКа – прим. автора), и это стало особенно дорого и драгоценно. Затем я познакомился со всей его компанией. Постепенно люди «сужались», как когда на гору взбираешься, с подножия множество всяких тропинок, но, чем выше, тем их меньше. А под конец один только путь остается.

И, когда я окончательно пришел к Церкви, это, конечно, были Кузнецы (храм святителя Николая Чудотворца в Кузнецкой слободе), я почти сразу понял, что самое дорогое для меня теперь – быть священником. Стало нужным служить. Вот видишь, ничего загадочного, хотя прошло много лет, пока это реализовалось.

– И больше никогда-никогда не было сомнений? – я-то люблю посомневаться в принятых решениях. Хотя, если что решила, пойду до конца.

– Конечно нет. Я стал церковным человеком, и для меня главным внутренним заданием было служить Церкви. А служить можно практически единственным образом – став священником. Дальше я стал искать пути решения этого задания, что оказалось нелегко, поскольку у меня было высшее образование и довольно высокий пост в министерстве: я был начальником отдела. Так что меня не очень хотели отпускать.

Родившись в эпоху «развитого социализма», я хорошо понимала, о чем говорит отец. В то время стать священником человеку с высшим образованием, тем более с гуманитарным, было практически невозможно – это шло вразрез с утвержденными идеалами.

Людей с высшим образованием не принимали в семинарию (по образовательному уровню равнявшейся техникуму). Даже сдавших все экзамены «на отлично» не брали. Немаловажно, что отваживающиеся на поступление автоматически попадали под особое внимание КГБ, и жизнь становилась весьма напряженной.

– И ты никогда не жалел, что ушел из кино?

– Вот уж совершенно никогда. Я не из кино ушел, а из Госфильмофонда. И последние два года там было довольно противно. Я перетащил туда Стася Красовицкого (поэт, переводчик, священник Церкви истинно-православных христиан Греции Стефан Красовицкий – прим. автора), и нам обоим было одинаково противно. Под конец я на просмотрах всегда засыпал, а в среднем у нас было по два просмотра в день. И на каждый фильм нужно писать рецензии.

Замечу, что на этих словах отца я перестала сомневаться в нашем родстве (если когда-либо сомневалась). Мало того, что мне приходится постоянно писать о кино, последние годы я засыпаю даже на самых шумных боевиках и блокбастерах. Хоть ненадолго, минут на десять, но непременно засыпаю… Точно, гены!

А папа продолжил рассказ:

– Однажды в командировке в Таллинн я познакомился с отцом Алексеем Беляевым. Ты его видела. Замечательный рассказчик.

Неожиданно перекинулся папа на другое.

– В Пюхтицах! – в голове вспыхнуло воспоминание, как мы ходим по монастырскому кладбищу.

– В Пюхтицах. А служил он в Киржаче во Владимирской епархии. Мы стали общаться. Однажды он звонит утром с вокзала: «Нужно срочно вас видеть», а мне уже выходить на работу надо. Но встретились. Он предложил мне стать у него вторым священником. Сказал, что одному уже невозможно служить, а вторые священники почему-то очень быстро уходят: «Думаю, вы не уйдете». Я ему отвечал, что отец Иоанн пока не пускает. На что отец Алексей вдруг говорит: «Так я с ним очень давно знаком. Съездите, скажите, что я бы хотел вас к себе взять». Поехал. Но отец Иоанн не благословил, сказав: «Ты постарайся еще в церкви поработать. Или, может, в семинарию получится». Но в семинарию тоже не получилось.

К этому времени я стал ездить по епархиям, и везде меня ласково принимал архиерей. Говорил: «Пишите прошение, будем стараться рукоположить». Но через некоторое время приходил безо всяких аргументаций ответ: «Принять вас в энской епархии не представляется возможным». Конечно, делалось это не без помощи КГБ…

А дальше произошла история, которую ты, может быть, помнишь. Из Осташкова к нам приехал отец Владимир Шуста – у нас с ним завязалась связь через Колю Третьякова, Алешу Бармина и отца Алексея Злобина (математик, механик Алексей Алексеевич Бармин, настоятель Церкви Рождества Богородицы в селе Городня-на-Волге протоиерей Алексей Злобин – прим. автора).

«Ты как?» – спрашивает. «Слава Богу, уже работаю чтецом и сторожем в храме Иоанна Предтечи на Пресне. С настоятелем отцом Николаем мы в очень хороших отношениях. И мне эта жизнь нравится больше, чем вся прежняя». Он говорит: «Так теперь надо священником быть». «Да нет, – отвечаю. – Четыре раза не получилось в разных епархиях. Значит, промысел: сначала через отца Иоанна, потом через архиереев». Тут он мне и говорит: «Я сейчас разговаривал с нашим владыкой, епископом Калининским (Тверским) и Кашинским Гермогеном. Он тебя завтра ждет. Он сильный человек, он сумеет сделать». На другой день я поехал к нему. А дальше произошла история, о которой ты знаешь. И даже принимала в ней участие.

Я смотрю, недоумевая, но не возражаю. Когда человек начал вспоминать, надо внимательно слушать.

– Мы уже жили на Покровке. Вдруг звонок телефона. Ты взяла трубку, потом подбегаешь: «Папа! Тебя епископ Гермоген!»

Как же я могла забыть о таком на целых 40 лет! Мгновенно вспомнила то состояние, даже выражения наши… Но молчу, слушаю.

– Я уже знал, как обращаются к епископам. Взял трубку: «Владыка, благословите!» Он в ответ: «Готовьтесь. Через три дня буду вас рукополагать. Приезжайте в Калинин».

– А мама что?

– Мама… Это тоже была история. Я сижу у владыки. И тут звонок. Он отвечает: «Да, Ваше Святейшество». Дальше я выхожу. Через какое-то время он открывает дверь: «Меня вызывают». Я расстроился – видимо не выйдет ничего. Владыка говорит: «Пока ждете, напишите прошение и биографию». Я в раздумьях: писать – не писать. Но его нет час, два, три… Написал. Тут меня к телефону зовут – епископ. Я говорю: «Владыка, мне нужно с вами поговорить». «Да что с вами говорить, лучше пригласите матушку. Может она приехать?» Поехали мы с ней. Я где-то во дворике рядом с патриархией сидел, ждал. Она через полчаса вышла со словами: «Спасен мною».

– А ты осознавал, что раз епископ – Калининский, тебя ждет рукоположение вдали от Москвы. В лучшем случае небольшой городок, а то и деревня. В то время никакой надежды вернуться в Москву не было.

– Я всегда любил провинцию. Маленькие городки. И сейчас люблю. Дмитров был чудесный городок. И Осташков тоже…

* * *

Расскажу и о разговоре с мамой. Начали мы, конечно, с самого интересного для девочек – как познакомились родители: