Отцы и дети: откровенные рассказы детей священников

* * *

Об отце Александре Шмемане известно довольно много. Поэтому я попросила его сына Сергея рассказать о маме, матушке Ульяне:

«Мама выпустила книжку, где описала свою жизнь. Называется она очень просто – „Моя жизнь с отцом Александром“.

Мама родом из имения Сергиевское. Ее дедушка был священником, и все в их семье Осоргиных были очень церковными, жили настоящей духовнойжизнью. Кстати, первымприходоммоего отца стал их семейный храм. Так что для нее церковная жизнь абсолютно естественна. Она с детства пела на клиросе, знала все службы. И, когда мы построили часовню в Канаде, она была там и чтецом, и регентом. Она поддержала отца в идее переехать в Америку. Это было сложное решение – уехать с маленькими детьми, бросить привычную эмигрантскую французскую жизнь, окунуться в авантюру православия (3) в Америке. И она сумела войти в этот новый мир, они оба влюбились в Америку, поверили в нее как в страну, которая дает огромные возможности.

У нее, в общем, была своя жизнь, была самостоятельная профессиональная жизнь, потому что как ректор семинарии отец получал незначительное жалование. Так что она всегда преподавала французский и русский языки и даже на какое-то время стала директором школы в Нью-Йорке, куда ежедневно ездила на машине. Девочки, с которыми она занималась, очень ее любили, по сей день ко мне иногда обращаются: „Вы сын мадам Шмеман?“ Жили они трудно, но отец всегда считался с мамой, они всё обсуждали… Мама до последнего много занималась его жизнью, работала с архивами, даже формально передав их мне».

* * *

Мое знакомство с сыном протоиерея Сергия Правдолюбова священником Владимиром началось с рассказа о том, что в роду есть новомученики и исповедники. Оказалось, что, осознавая ответственность за свой род, он получает помощь от них:

«Бывало, я своей по-юношески рациональной мыслью пытался критически проанализировать Евангельский текст, а когда слышал читаемые отцом за богослужением исполненные Божественной силы слова Господа Иисуса Христа, все эти попытки рационализировать Слово Божие расшибались в пух и прах – Бог говорил со мной голосом моего отца, голосом, который я слышал с младенчества, с детства. Так что, к тому времени, когда я стал осознанно, с работой сердца и ума понимать Слово Божье (в первую очередь, Страстные Евангельские чтения), была спасена моя вера. И я понял: не могут быть фальшивыми, наигранными или слепо-фанатичными подвиги мучеников, подвиги отцов и дедов, шедших на смерть за это Слово – так идут умирать за Истину. А пока открывал для себя Евангелие, молитвенно обращался ко всем отцам нашим, мученикам, исповедникам Правдолюбовым.

Мой прадед, священноисповедник протоиерей Сергий окончил Киевскую духовную академию, был великолепным проповедником и знатоком архиерейской службы. В двадцать шесть лет был назначен настоятелем Троицкого собора слободы Кукарки (город Советск Кировской области) и благочинным первого округа Яранского уезда Вятской епархии, был законоучителем девятиклассной женской гимназии, двух мужских средних училищ и председателем педагогического совета гимназии.

Дед, отец Анатолий, обладал удивительным свойством: он никогда не нервничал, не переживал – будь что будет. Наверное, сказались Соловки, куда он попал в 20 лет вместе с отцом и дядей. Хотя сам он вспоминал: „Я с детства такой был. Никогда никого не боялся и не волновался. Архиерейская служба, мне говорят: «Иди и говори проповедь». Я выхожу и говорю проповедь. Вообще без волнения“. Это дано ему было вместе с особым проповедническим даром слова.

Бабушку я застал только одну – по линии матери. Дедушку, бабушку по папиной линии – священнической – не могу помнить. Хотя бабушка Ольга, папина мама, когда мы родились, была еще жива. Все, что я знаю о них – только по фотографиям и рассказам родственников да сохранившимся аудио-пленкам воспоминаний дедушки. И я отчетливо помню впечатления от дедушкиного кабинета. Мы в него входили, как в храм: аналой, иконы, книги и запах – тонкий аромат старинного ладана – простого и исключительно церковного. Вообще церковный запах – им был наполнен дом. Он до сих пор для меня самый родной. Так пахли старинные дедушкины облачения, точно так же пахло от отца, приходившего со служб. Всю жизнь, с раннего детства, этот запах ассоциируется с богослужением, с храмом, со служением Богу и людям, которому посвящали себя даже до смерти прадеды и деды, и преемственно посвятил отец».

* * *

Замечательный священнический род и у дочери протоиерея Геннадия Бартова и жены священника Андрея Грозовского, а значит матушки (или попадьи) Таисии Бартовой-Грозовской:

«Мой сын может гордиться своим родом. Его отец протоиерей Андрей Грозовский – ключарь Николо-Богоявленского морского собора в Петербурге. Оба дедушки – священники: протоиерей Геннадий Бартов и клирик Князь-Владимирского собора протоиерей Виктор Грозовский (скончался 30 декабря 2007 года). А прадедушка сына Борис Бартов был старейшим клириком Пермской епархии и почетным гражданином города Кунгура. Мне посчастливилось быть с моим дедушкой в день 60-летия его священнической хиротонии. Он умер 6 февраля 2013 года, и на его отпевание пришел почти весь город. Я говорю об этом не потому, что он мой дедушка, а потому что его очень любили и любят. Он прожил духовно богатую жизнь. Его знал покойный патриарх Московский и всея Руси Алексий II, знали многие батюшки из Санкт-Петербурга.

У дедушки была непростая, но удивительная жизнь. Были времена, когда, уходя на службу, он по-настоящему прощался с семьей, не зная, вернется ли. Слава Богу, ему удалось избежать ареста. Более 40 лет он был настоятелем Всехсвятского храма в Кунгуре, а в 1998 году взялся за восстановление СпасоПреображенского храма, в котором служил до последних дней своей жизни. Когда дедушка умер, мы приехали из Петербурга, чтобы проститься с ним. Более светлых похорон я не видела никогда в жизни. Он написал завещание, чтобы на его похоронах не было ни одного цветка, чтобы люди не говорили хвалебных речей в его адрес. Предсмертная записка заканчивалась словами: „Иду на суд Божий“. Дедушка – эталон не только современного батюшки, он тот идеал священства, к которому надо стремиться.

И, конечно, та атмосфера духовности, что царила в семье, не могла не отразиться на его детях. У отца Бориса трое сыновей и одна дочка: Геннадий, Михаил, Василий и Елена. Мой папа – отец Геннадий – самый старший. После армии он поступил в известный в СССР медицинский институт в Перми. Отучившись всего два курса, папа понял, что это не его. Он сказал: „Папа, я уезжаю в Ленинград. Хочу поступать в духовную семинарию“. Дедушка начал его отговаривать, потому что понимал, как тяжела жизнь священнослужителя. Что означало в то время сознательное решение встать на священнический путь? На что себя человек обрекал? Стать изгоем, оказаться вне социума. По-моему, сегодня мало кто может осознать, насколько в то время в нашей стране было непросто.

И все же папа получил благословение. Поступил и блестяще окончил Ленинградскую духовную академию со степенью кандидата богословия. И с тех пор вся его жизнь связана с этим городом. Мне кажется, он достиг очень многого. Прежде всего, стал хорошим священнослужителем. Это слова тех людей, которые его знают, которые являются его прихожанами. Его уважает духовенство. Более 10 лет он занимал пост секретаря епархии при митрополите Санкт-Петербургском и Ладожском Владимире и восстанавливал огромный Свято-Троицкий собор. Это колоссальный храм, чуть меньше Исаакиевского собора, открылся он только в 90-е годы ХХ века. Восстановление началось практически с нуля. И продолжается по сей день».

* * *

По понятным причинам собственного появления на свет я не помню, но и этот пробел был восполнен пару лет назад, когда мы подружились с протоиереем Владимиром Зелинским. Оказалось, в те времена он был в приятельских отношениях с моими родителями и именно отец Владимир узнал обо мне первым: счастливый отец позвонил ему из телефона-автомата возле роддома, чтобы рассказать о рождении дочери Маши. «A теперь я пойду выпью за нее», – заключил папа. Выходит, мне были рады и родители, и их друзья. И все же самые первые воспоминания связаны не с жизнью в Басманном переулке, а с подмосковным Дмитровом: мне было полтора года, когда папина сестра Вера взяла меня с собой на первомайскую демонстрацию, где я потерялась, а, завидев тетю, бросилась к ней со счастливым рыданием: «Мама, мама!»

Помню, как мы поехали с мамой в деревню летом, где жили гуси, которых, мне казалось, я не боялась, поэтому, грозно помахивая веточкой, сначала гнала их от дома, а через несколько мгновений, забыв и о собственной важности и о веточке, убегала от разъяренного шипящего и кровожадно щелкающего клювом гусака. Помню, как любила прыгать на кровати и однажды не заметила, что папа поставил на нее чайник с кипятком. Обваренные ноги покрылись страшными волдырями, и меня срочно отвезли в Филатовскую больницу, где их срезал доктор в очках, окруженный группой темнокожих студентов – совершенного чуда по тем временам. Чего я совершенно не помню – как научилась читать. Пришлось поверить родителям на слово, что произошло это, когда мне исполнилось три года. С тех пор прошло больше 55 лет, и я все читаю. Безостановочно.

* * *

А самым ярким детским воспоминанием сына протоиерея Александра Сергея Шаргунова оказался поджог, устроенный им дома:

«Как ты знаешь, вокруг батюшки всегда образуются разные тетушки. И одна папина помощница на меня жестко наехала. У папы в «Литературной газете» вышла статья про Елизавету Федоровну (4). Первая его публикация в газете, а я ее не прочитал. Она негодовала: „Ах, так ты еще не прочитал статью своего отца?“ А мне было тогда семь с половиной лет. Я как-то обиделся. Вошел в комнату и поджег вату, которая была на подоконнике. А рядом лежали журналы «Наука ижизнь», и все вспыхнуло большим костром. Загорелись занавески. Думаю, это была нервическая реакция. На самомделе, дети священников, как правило, нервные люди. Связано это не только с их родителями, а с особой атмосферой. Мне рассказывала хорошая знакомая, как священник взял гитару своего сына и сломал через колено. Потомоткрыл книжку современного писателя и, обнаружив на какой-то странице непечатное слово, порвал ее в клочья. Тебе это все понятно и знакомо, да? И как это отражается на психике?»

* * *

Единственной дочерью, внучкой и племянницей я была недолго, лишь до 5 лет. Как-то раз мама исчезла, а потом вернулась с друзьями, родней. Сняв пальто, положила на кровать сверток, и все склонились над ним, не обращая на меня внимания. Обрадовавшись – мамы не было несколько дней – и, чтобы привлечь внимание, я полезла на кровать (предварительно удостоверившись, что на ней нет чайника с кипятком), начала прыгать, и тут кто-то сказал слезть с кровати, потому что я мешаю и могу разбудить сестру. Кто такая эта сестра, я не знала, но довольно быстро поняла, что значит быть старшей. Однажды мама ушла в магазин, а оставшаяся под моим присмотром новорожденная Даша молниеносно решила продемонстрировать мне, что ее кишечник работает отлично. Поэтому в 5 лет мне довелось пройти ускоренный курс молодой мамаши под руководством нашей соседки тети Капы, обучившей меня мыть и пеленать грудничка.

Сегодня с закрытыми глазами справлюсь: марлевый подгузник косынкой, сатиновая пеленка, байковая в цветочек…

* * *

Старшей была не только я. Но и матушка Таисия Бартова-Грозовская: «Родители мне помогли, показав, что мир несовершенен, и надо быть готовой ко всему. Как многие мужчины, папа хотел первого мальчика, но родилась я. Он заложил и воспитал во мне ответственность за мои поступки. Так что с детства, где-то с класса седьмого я знаю, что много чего в жизни делать „надо“, а не то, что „хочешь“. Я запомнила это очень хорошо, возможно потому, что я – старшая дочь. Моя любимая Машенька младше меня на 8 лет, и она совсем другая. Но внешне мы очень похожи, хотя я в маму – блондинка (она настоящая блондинка скандинавского типа), а Маша темненькая (в папу). А по характеру я более активная, мне не сидится на месте, постоянно надо чего-то делать, куда-то бежать, а Маша… Может в силу того, что она родилась в Хельсинки, в ней отразился тот финский менталитет. Спокойная, никуда никогда не торопится. Меня уже мучают сомнения, терзания, а Маша еще и думать не начала об этой проблеме. Получается, что мы с ней внешне похожи, а внутренне полные противоположности. Как день и ночь. Но так сплошь и рядом бывает. Я даже специально не очаровывалась людьми, чтобы потом жестко не разочаровываться. Видимо, меня как первенца родители сумели предостеречь от того, что приносит разочарование».

* * *

На самом деле мне очень нравилось быть взрослой, а старшинство подарило немало радостей. Но иногда хотелось быть младше кого-то, с кем бытовая сторона, может, и не сделалась бы легче, но жизнь наверняка стала бы намного интереснее. И как жаль, что тогда я понятия не имела, что у меня есть еще одна сестра. Пусть не родная, лишь по духу, зато старшая. Увы, о том, насколько мы 22 духовно близки с Анной Ильиничной Шмаиной-Великановой, я узнала только во время нашей первой встречи. «А вы знаете, что ваш папа – мой крестный?» – поинтересовалась она. Я не знала. Тогда Анна Ильинична рассказала:

«Летом 1967 года после нескольких месяцев сомнений, чтения Евангелия и бесед с родителями я решила креститься. Мне было двенадцать лет, моей ныне покойной сестре Тане – пять. У нас было очень мало знакомых, имеющих отношение к Церкви (мы с сестрой были еще маленькие). И я не знаю, кто сказал, что есть Влад, но я прекрасно помню, как мы познакомились, потому что, спустя много-много лет, он приехал в Париж, пришел к папе, и мы вместе восстановили события. Мы встретились в начале сентября 1967 года довольно поздно вечером на Киевском вокзале, откуда поехали на станцию Перхушково. Он привез нас к старому священнику отцу Николаю, которого я видела тогда первый и последний раз. Вопросов задавать не следовало. С собой, сказал Влад, нужна крестная. И мы взяли Аллу Гусарову, жену писателя Евгения Борисовича Фёдорова, не слишком церковную, даже я не уверена, что глубоко верующую, но, безусловно, русскую православную и крещеную. В храме мы встретились с незнакомыми людьми, как я теперь понимаю, это были Емельяновы. Была там девочка Аня – точно как я – и маленький мальчик по имени Коля. Мы все были уверены, что видимся в первый и последний раз, никто не предполагал (в целях конспирации) углублять наше знакомство. Отец Николай перед началом крещения спросил: „Кто будет восприемник?“ Оказалось, что восприемника нет. Тогда он позвал: „Влад“. Тот подошел и мужественно встал рядом со мной.

На обратном пути мы стали жадно спрашивать про литературу. Влад был несколько удивлен, что кто-то интересуется именно литературой, а не тем, в какой храм пойти. И сказал читать Гоголя „Размышления о Божественной Литургии“. Но мне не покатило.

Дальше наша церковная судьба складывалась очень благополучно, потому что папа ходил по разным церквям, присматриваясь к священникам, и нашел отца Владимира Смирнова в храме Илии пророка в Обыденском переулке. С тех пор, с 1968 года, мы тихо ходили к нему, поэтому почти ничего и никого другого и не видели».

* * *

Отчасти завидую отцу Владимиру Правдолюбову – ему повезло иметь брата одного возраста. Они двойняшки. Неужто между детьми бывают гармония и равенство?

«Мы как два коня – холка в холку – шли рядышком. При этом с самого раннего возраста у нас в семье Толя всегда считался старшим. Он и вел себя как старший, дружил с более взрослыми ребятами, много читал, и я сам к нему относился как к старшему, главному, что ли. Было не без споров и драк, но до смертного боя не доходило, слава Богу. А с определенного момента у меня жизненные события стали чуть раньше происходить. Я раньше брата женился, раньше дети появились, раньше рукоположился. А так: в школе – в одном классе, в институте – в одной группе и на одной кафедре. Оба преподавали.

Мы даже вместе в музыкальной школе играли на одном инструменте. Как три дурачка: брат Толя, друг детства Костя и я – все пошли на один инструмент. Выбрали кларнет! Нет, чтобы гобой, саксофон или валторну! Помню, когда поступали в музыкалку и еще не определились с инструментом, звонит Костя: „Вов, я пошел на кларнет. Мне будет скучно. Давай со мной“. – „Ну, давай“. И заодно с Костей пошел учиться на кларнете играть. Прошел год, Толя попробовал себя на фортепьяно. У него не получилось, и он тоже переходит на кларнет. Так семилетку все трое на кларнетах и отдудели. А ведь какие классные могли духовые ансамбли играть, если бы выбрали кларнет, гобой и саксофон!»

* * *

Поговорила с отцом Владимиром и не могу решить, повезло им с братом или не очень. Но вернемся к моей жизни.

Как ни парадоксально, жизнь в коммуналке имела не только минусы, но и свои плюсы. О минусах – тонких стенах, невозможности укрыться, уборке мест общего пользования – многие знают по книгам и фильмам. А вот о шпротах нашей соседки тети Капы еще никто никогда не рассказывал.

Мамы снова нет дома, Даша спит, а на кухне, судя по запахам, тетя Капа варит свой фирменный борщ на бульоне из кости. Как зомби иду на запах. Но она уже закрыла крышку на кастрюле и начала жарить шпроты. Спиной почуяв, что я пришла, Капитолина Сергеевна звонко рыкнула: «Ну, что со спины любуешься, сюда двигай». Это было счастье. Взобравшись на табуретку, любуюсь, как золотеют на глазах маленькие рыбки. Жалостливо вздохнув, тетя Капа достает блюдечко с мелкими розовыми цветочками по краю, сливает туда остатки масла, на котором жарила шпроты, складывает обломавшиеся хвостики рыбешек, отрезает бородинского: «Ешь!» Это был мой первый самостоятельный пир, вкуснее которого был разве что чай бабушки Тани с сахаром вприкуску (я храню, не выбрасываю ее простенькие, покосившиеся щипчики для кускового нерафинированного сахара) и черный хлеб, когда его макаешь в пахучее подсолнечное масло с солью.

Странная вещь – воспоминания. Казалось, помню самое общее, канву. А иногда кем-то оброненное слово всколыхнет чтото внутри, и они полезут, нагромождаясь одно на другое. Перед тем, как я стала писать, дочь протоиерея Валентина Асмуса Ксюша спросила меня: «Насколько ты будешь откровенна?» Раздумывая, насколько подробным и честным должен быть этот рассказ, я решила, что постараюсь описать только самые интересные моменты, но – с максимальной достоверностью. Поэтому, наверное, я должна бы написать, как трудно мы жили, но не стану этого делать. Упомяну лишь, что однажды папу увезли в больницу с истощением. А ради беспощадности к себе признаюсь, что как-то раз заметила лежащие на комоде 20 копеек. До того я видела только пятачок, а тут – куча денег. Взяла. И «на все» купила шипучки. Несколько пачек самой лучшей, вишневой, и на оставшиеся копеечки попроще, обычной. Шипучку можно было разводить в стакане воды, но гораздо вкуснее считалось откусывать от брикетика – она забавно взрывалась в горле вкусом настоящей вишни. Шипучку мы с девочками разъели во дворе. Когда я вернулась домой, оказалось, что 20 копеек папа занял у друга, чтобы доехать на работу. Даже сейчас, 55 лет спустя, эти воспоминания расстраивают меня.

И уж совсем я не собиралась вспоминать, как мы развлекались, во что играли. Но однажды мемуаристка и жена советского диссидента Алла Подрабинек рассказала, как ее внучки играют, используя самые невообразимые вещи. И что она позволяет им рисовать внутри ванной.

Положим, заниматься наскальной живописью в общей ванной коммунальной квартиры мне бы никто не позволил, зато в нашей комнате я могла сооружать фантастические миры, какие только душа пожелает. Например, прижать к столешнице чем-то тяжелым одеяло, края его спустить вниз, чтобы закрыть все кругом, залезть внутрь «домика» и устроить там свой сказочный дворец. Из раскладушки в полусогбенном состоянии получалась отличная палатка. Напоминающая, как мне представлялось, вигвам индейцев. Особенно, когда сверху накинешь покрывало, а между пружин воткнешь перья для письма с папиного стола. Если же перевернуть стулья вверх ногами, положить на дно каждого зверей и смастерить руль из подручных средств, можно путешествовать по комнате на собственном поезде.

Конечно, когда в гости приходили мальчики – два Алеши (Емельянов и Старостин) и Коля Третьяков, приходилось притворяться, что мне нравится играть в «размахнись рука, развернись плечо» и устраивать битву на диванных валиках. Не могу сказать, что я стала поклонницей ролевых игр, но искусство отражать внезапные нападения мальчишек было отточено еще в дошкольном возрасте. В одно лето мы снимали дачу на 43 километре, гдежили друзья родителей Красовицкие. Взрослые горячо обсуждали всё подряд: от дурных детских книг, подбор которых нужно контролировать, до новомучеников, Честертона (которого переводил дядя Стасик Красовицкий, будущий отец Стефан) и смысла литургии… Нам, детям, становилось скучно слушать их, тем не менее, мысль о литургии прочно поселилась в сознании. И вот уже Миша – старший сын хозяев – закрепляет на себе одеяло наподобие ризы, мамин фартук превращается в епитрахиль, а мы с его сестрой Дусей и алтарники, и клирос. Малый вход, Херувимская, Евхаристия, Причастие…

В настоящую жизнь, конечно, играли и играют не только в моем детстве. Любая девочка наряжается в мамины туфли и платья, примеряет украшения. А потом к ней приходят подруги с куклами, и они играют в дочки-матери или в магазин. Мальчики мастерят луки из гибких веток, становясь индейцами, обтачивают палки наподобие мечей или шпаг, превращаясь с ними в рыцарей. Однако полагаю, что христианизированные игровые сюжеты в советскую эпоху встречались нечасто. Похожие на наши игры были, конечно, у Правдолюбовых. Мальчики они оказались на диво сообразительными.

* * *

Владимир Правдолюбов: «Детство я помню плохо. Хорошо помню себя года в четыре или пять, но это одна секунда: я подкинул камень и смотрел, как он падаетмне на голову. Помню, папа показывал дедушкино облачение: епитрахиль, кресты. Как мы играли в священников – ризы делали из платков. Кропили, имитировали совершение богослужений – игры были совершенно естественные для священнических семей, думаю, во все времена. Очень комичный эпизод произошел в семье нашего двоюродного брата Алексея. Его дети играли в Крестный ход с окроплением „молящихся“. Кропили, как положено, с молитвой „Господу помолимся, рцем вси“. Только вместо воды они взяли детский горшок с…, так сказать, тяжелой артиллерией. И пока родители были на кухне, «окропили» весь дом. Какой был разгон – кошмар! А кто-то из наших родственников крестил котят. Хоронили мертвых птиц, мышей „отпевали“ и хоронили на импровизированном „кладбище“».

* * *

Мы, кстати, не только играли, но и… писали книги. Да-да, сочинительством мы баловались уже в той, прошлой жизни. В шесть лет я придумала первую сказку – о троне – и напечатала ее на папиной печатной машинке (обе – и сказка, и машинка – хранятся у меня в столе). А однажды вечером к машинке подсел дядя Коля Емельянов, папа Алеши – допечатать то, что не успел дома. Его семилетний сын сочинил рассказ «Поездка в Красное», чтобы подарить мне на шестилетие.

И ведь хорошо писали. Судите сами: «На следующий день нам сказали, что сегодня ночью будет Пасха, когда воскрес Иисус Христос. Этот день прошел также: покатались в коляске, Анюта покормила индюков и кур. А когда было 5 часов, то мы с Аней легли спать. Читатель спросит, почему так рано. Потому что сегодня в 12 часов мы собирались на службу. Но заснуть мы не смогли – так нам хотелось пойти погулять. Заснули мы с Аней в одиннадцатом часу ночи, и то нам не хотелось засыпать, и мы сказали, чтобы нас обязательно разбудили. Без двадцати минут двенадцать мама с папой начали нас будить. Но мы никак не могли проснуться. Тогда папа посадил мне на кровать котенка, которого звали Пушок. Он полез ко мне и нечаянно царапнул меня. „Ой-ой-ой“, – закричал я и засмеялся. Сразу повеселел, оделся и пошел на улицу…»

Через 40 лет я вернула Алеше, теперь уже протоиерею Алексею, его рассказ, напечатав его в издательстве при храме Космы и Дамиана на Маросейке. Дядя Коля – специалист в области информатики, создатель электронной базы данных «Новомученики и исповедники Русской Православной Церкви XX века» Николай Евгеньевич Емельянов – был каким-то до невозможности настоящим. Настоящим мужчиной, христианином, папой. Я его побаивалась, испытывала восторженный трепет и, одновременно, он внушал самые добрые, сердечные, странно щемящие чувства – когда человека хочется защитить от мира, бережно укрыть. Хотя, пожалуй, так можно сказать обо всех папиных друзьях. Математики, художники, писатели, переводчики – профессии, безусловно, были важны, но вторичны перед человеческой настоящестью.

Нами, детьми, больше всех занимался дядя Коля. Он до последних дней считал, что каждый москвич должен приходить в Кремль хотя бы раз в месяц, и не отступал от этого правила во всякую погоду: водил туда сначала детей, а потом внуков и правнуков. В моем детстве храмы в Кремле были закрыты или работали как музеи, но ему было важно оказаться внутри стен, где история его страны и его Церкви представала воочию. С ним мы исходили немало улиц нашего города. А летом дядя Коля организовывал для нас походы: Радонеж, Дивеево, Печоры. Мы ночевали в палатках, сами готовили на костре, пели духовные песни (практически утерянный сегодня жанр), которые он бережно собирал в тетрадочку.