Наследники Эвридики. Книга 1. Алекс

– Что именно? – в разговор вступила Ева, стоявшая рядом, наблюдая за каждым ее движением, изменением выражения лица.

– Все. Шепот в системе вентиляции – не звук, а вибрацию потока. Микровибрации в полу от работы генераторов, будто они разговаривают на своем языке. Я могу… различать сердцебиение каждого в этой комнате. На слух. И не только сердцебиение.

Марко выругался себе под нос.

– Отлично. Суперслух. А что насчет этой… информации, что он в тебя закачал? Ты теперь знаешь, как построить живую ракету?

Алекс покачала головой, движение было плавным, неестественно точным.

– Нет. Это не готовые чертежи. Это… фундамент. Принципы. Как если бы тебе объяснили, что такое огонь, но не дали спичек. Я чувствую… понимание. Как биологические системы могут хранить данные, как адаптируются. И я чувствую его. Лирана. Так он себя называет. Его тоску. Надежду.

Она посмотрела на светящийся узор.

– И я чувствую это. Как часть связи. … Антенна. Или якорь.

– Якорь? – уточнила Ева, подходя ближе.

– Он сказал: «Стань мостом». Мост должен быть закреплен с двух сторон. Этот узор… он закрепляет знание во мне. А меня… – она запнулась, подбирая слова, – меня он закрепляет в чем-то большем. В сети. Памяти его вида.

Волков подошел к компьютеру и вызвал результаты биохимического анализа ее крови за последние сутки.

– Вот, смотрите, – он показал на график. – Уровень лейкоцитов и специфических иммунных маркеров зашкаливает. Ее организм ведет борьбу. Но не с инфекцией. Он… перестраивается. На клеточном уровне. Это не болезнь. Похоже на ускоренную эволюцию. В миллионы раз быстрее естественной.

– Мы должны ее изолировать, – твердо сказал лейтенант Горский, до сих пор молча наблюдавший из угла. – Пока не поймем, заразно ли это. Она опасна для экипажа…

– Это не заразно, лейтенант, – Алекс посмотрела на него, и во взгляде снова появилась та странная глубина, которая пугала больше всего. – Это был сознательный акт. Передача. Для него требовался контакт на уровне… сознания. Он выбрал меня.

– Почему тебя? – спросил Марко, не сводя с нее глаз.

– Потому что я слушала, – просто ответила Алекс. – Все остальные боялись. Ты хотел все контролировать. Военные – уничтожить. А я… я открылась. И он это увидел.

Внезапно в медотсек ворвался запыхавшийся Ли Чен.

– Капитан! Доктор Стивенс! В лаборатории… с образцами… вам нужно это видеть!

Когда они вбежали в лабораторию, первой их встретила перекошенная гримаса техника, дежурившего у бокса с биологическими образцами. Внутри бокса царил тихий, но неоспоримый хаос.

Образец номер три, тот самый, что поместили в питательную среду, имитирующую кровь, исчез. Вернее, не исчез – растворился. Раствор в чашке Петри стал мутно-розовым и, казалось, двигался сам по себе, переливаясь, пульсируя. Но это было не самое странное.

Образец номер два, лежавший на сухом лабораторном стекле, пустил корни. Тончайшие, почти невидимые невооруженным глазом нити проросли сквозь микроскопические неровности стекла и внедрились в сам стол. А на его поверхности расцвел крошечный, нежный «цветок» из той же полупрозрачной ткани, что и щупальца в «Раковине».

– Это произошло минут десять назад, – задыхаясь, объяснил Ли Чен. – Одновременно. Будто по сигналу.

Все повернулись к Алекс. Узор на ее руке в тот момент мягко пульсировал, словно в такт невидимому сердцу.

– Не по сигналу, – тихо сказала она. – По резонансу. Когда Лиран закончил передачу… связь установилась окончательно… Все биологические фрагменты откликнулись. … Проснулись окончательно.

Ева подошла к боксу и пристально, без страха, с холодным интересом командира, изучила «цветок».

– И что теперь? Они продолжат расти? Захватят станцию?

– Нет, – покачала головой Алекс. Она подошла ближе и, к ужасу присутствующих, прикоснулась пальцем к прозрачной стенке бокса прямо напротив «цветка». – Они не агрессивны. Они… ищут. Образец в растворе ищет, как взаимодействовать с жидкой средой. Этот – как закрепиться на твердой поверхности. Они учатся. Наш мир для них – новая среда обитания. И они адаптируются.

Марко смотрел на нее, на ее уверенность, на светящийся узор. И впервые за все время не нашел в себе сил для сарказма или гнева. Его охватил холодный, рациональный ужас.

– Алекс, – сказал он тихо, но так, что все услышали. – Ты говоришь «они». Но часть этого «они» теперь в тебе. Ты чувствуешь?

Алекс отвела руку от бокса и посмотрела на него. В ее глазах плескалось странное сочетание: прежней, знакомой ему любознательности и чего-то нового и всевидящего.

– Чувствую, Марко. Я не перестала быть собой. Но я… расширилась. Как если бы тебе дали новое чувство, которого никогда не было. Ты все еще ты. Но мир становится другим.

Внезапно она вздрогнула и прижала ладони к вискам, зажмурившись.

– Что такое? – насторожилась Ева.

– Крики, – прошептала Алекс. – Далекие… полные страха и гнева…

– Какие крики? Здесь все тихо! – оглянулся Марко, в лаборатории царила мертвая тишина, нарушаемая лишь писком приборов.

Алекс открыла глаза. Широкие, полные неподдельного шока.

– Не здесь. На «Гефесте». Они получили наши данные… и приказ с Земли. Им приказали… подготовиться к уничтожению объекта. «Очистка зоны». У них есть шесть часов на эвакуацию несущественного персонала.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на нее. На светящийся узор, лицо, которое теперь могло слышать мысли и приказы, отдаваемые за много метров, сквозь корпуса кораблей и слои брони.

Лейтенант Горский первый пришел в себя. Он рванулся к стене, к внутреннему коммуникатору.

– «Орфей», «Гефест», немедленное подтверждение! Капитан Ковальски запрашивает…

– Не нужно, – перебила его Алекс. Ее голос прозвучал устало. – Они уже знают, что мы знаем. Канал открыт. Слышат нас. А я… я слышу их адмирала на Земле. Он говорит… «Артефакт представляет неописуемую угрозу биологической безопасности человечества. Нейтрализовать любой ценой».

Она посмотрела на Еву. В ее глазах больше не было страха. Лишь холодная, отточенная решимость.

– Капитан. У нас нет шести часов. Возможно, нет и одного. Они не станут ждать. «Раковина»… Лиран… он не угроза. Но если они начнут стрелять, он будет защищаться. И мы все окажемся в эпицентре войны, которую не сможем понять.

Ева Ковальски медленно выпрямилась. Она посмотрела на светящийся узор Алекc, на безумный, прекрасный «цветок» в боксе, бледные, искаженные тревогой лица своего экипажа. Она их капитан. И сейчас ей предстояло принять самое важное решение в жизни. Для своего корабля. Людей, вверенных ей.

– Горский, – сказала она, и голос зазвучал, как удар стали о камень. – Соберите своих людей. Вы отвечаете за эвакуацию в спасательных капсулах по тревоге. Реннер.

– Да, капитан, – отозвался Марко, в его голосе тоже появилась сталь. Он понял. Они остаются.

– Мы с вами и доктором Стивенс идем в центр управления. Попробуем поговорить с «Гефестом». А потом… – она сделала паузу, и в ней повисла тяжесть грядущего выбора, – потом мы решим, что делать с нашим «пассажиром».

Она бросила последний взгляд на «цветок» в боксе. Тот слегка качнулся, будто почувствовал на себе взгляд. Или приближение бури, которую все теперь видели на горизонте.

ГЛАВА 7: ШЕСТЬ ЧАСОВ

Центр управления «Орфея» напоминал растревоженный, но молчаливый улей. На главном экране мерцало лицо капитана «Гефеста» – сурового мужчины лет пятидесяти с щеткой седых волос и глазами, словно высеченными изо льда. Мазуров.

– Капитан Ковальски, эвакуационный протокол активирован, – его голос лился из динамиков ровно, без эмоций, как диктовка инструкции. – У вас есть шесть часов, чтобы погрузить в капсулы весь научный персонал и несущественные экипажи. «Орфей» будет отбуксирован на безопасное расстояние.

Ева стояла перед экраном, выпрямившись, руки за спиной.

– Капитан Мазуров, я протестую. Объект не проявляет признаков агрессии. У нас веские основания полагать, что он представляет собой носитель знаний, а не оружие.

– Ваши «основания», капитан, – холодно парировал Мазуров, – сводятся к данным о биологическом заражении одного из ваших ученых и неконтролируемой мутации образцов. У Совета иная интерпретация. Это оружие биологического поражения, способное к самовоспроизведению и адаптации. Оно подлежит уничтожению. Таков приказ.

– Но…

– Приказ не обсуждается, Ковальски. Шесть часов. «Гефест» начинает подготовку к залпу. Мазуров, конец связи.

Экран погас, оставив после себя лишь отражение бледных лиц команды. В комнате повисла густая, тяжелая тишина, нарушаемая назойливым писком какого-то датчика.

– Ну что, «поговорили», – мрачно констатировал Марко. Он уже сидел у своей консоли, пальцы летали по клавишам, выводя на подэкранные мониторы схемы и графики. – Теперь они точно знают, что мы будем тянуть время. И подготовятся.

– Что делаешь? – спросила Ева, не отрывая взгляда от черного экрана.

– То, что должен. Готовлю «Орфей» к возможному буксиру. Или к тому, чтобы дать по газам, если придется. Двигатели у нас слабые, но если «Гефест» начнет стрелять, лучше быть подальше.

Алекс стояла у иллюминатора, глядя на «Раковину». Узор на руке светился ровным, спокойным светом, будто маленький маячок в полутьме.

– Он спит, – тихо сказала она. – Или медитирует. Передача истощила его. Он не почувствует угрозу, пока не станет слишком поздно.

– Значит, нужно его разбудить? – спросила Ева. – Предупредить?

– Нет! – резко обернулся Марко. – Если он воспримет военный корабль как угрозу и ответит… мы окажемся между молотом и наковальней. Нам нужно убрать «Орфей» с линии огня. И убрать…. это, – он кивнул в сторону «Раковины».

– Как? – Ева посмотрела на него. – Ты же сам говорил, мы не знаем, как ее двигать.

– А может, и не нужно двигать целиком, – сказала Алекс. Все посмотрели на нее. Она повернулась от иллюминатора, ее глаза в свете приборов казались слишком яркими, глубокими. – Лиран говорил о «семени». Ядре. Памяти. Может, важна только центральная часть? То самое «сердце»? Если мы… я… смогу установить с ним стабильную связь, попросить… свернуть активность? Сконцентрировать суть в ядре? А оболочку… оставить?

– В качестве мишени? – уловил мысль Марко. – Чтобы «Гефест» разрушил пустую скорлупу, думая, что уничтожил угрозу? А мы тем временем унесем ядро?

– Это обман, – сказала Ева. Ее лицо было непроницаемым. – Мятеж. Прямое нарушение приказа.

– Это спасение открытия, капитан, – тихо, но твердо сказала Алекс. – И, возможно, спасение нас всех. Если «Гефест» выстрелит в активную «Раковину», последствия могут оказаться хуже, чем мы можем представить.

Ева закрыла глаза. Она чувствовала тяжесть погон на плечах, вес присяги, долга перед Землей. И она понимала тяжесть ответственности за двадцать семь жизней на «Орфее» и за то древнее, одинокое сознание там, в темноте, которое искало только понимания.

– Реннер, – открыв глаза, сказала она. – Смоделируй. Если «Гефест» использует стандартные кинетические снаряды, каков радиус поражения? Успеем ли мы отойти на безопасное расстояние за шесть часов?

Марко уже вбивал данные, его лицо освещалось мерцанием экрана.

– Без буксира? Едва. На самой грани. Если они решат применить что-то посерьезнее, чтобы быть уверенными… мы окажемся в эпицентре.

Решение созрело.

– Хорошо, – Ева глубоко вдохнула, будто набирая воздух перед прыжком в ледяную воду. – Вот что сделаем. Выполняем приказ. Частично. Горский эвакуирует всех, кто не нужен для маневра, в капсулы. Они отстыковываются и отходят к «Гефесту». Это покажет наше «сотрудничество». На борту остаемся я, Реннер, Стивенс и минимальная команда для управления станцией. Готовим «Орфей» к отходу.

– А «Раковина»? – спросил Марко, не отрываясь от расчетов.

– Алекс, – Ева посмотрела на нее. – У тебя есть три часа. Попробуй установить связь с ядром. Объясни ситуацию. Попроси его… сжаться. Отделить ценную часть. Если он сможет и согласится – мы попробуем забрать ядро. Если нет… – она не договорила.

– Если нет, мы уходим ни с чем, – закончил Марко. – И даем «Гефесту» сделать свою работу.

Алекс кивнула. Она понимала ставки. И направилась к выходу.

– Куда ты? – остановил ее Марко.

– В шлюз. Мне нужен прямой контакт. Без скафандра на этот раз.

– Ты с ума сошла! Вакуум…

– Не вакуум, – поправила его Алекс. – Там есть атмосфера. Дышащая. Лиран создал ее для контакта. И мне нужно убрать все преграды. Время кончилось, Марко. Стоит поговорить начистоту.

Ева с минуту смотрела на нее, затем кивнула – коротко, резко.

– Иди. Но будь на связи. Если что-то пойдет не так… мы вытащим тебя. Если сможем.

Когда Алекс ушла, Марко обернулся к Еве.

– Вы верите, что это сработает? Эта… штука ее послушает?

– Я верю, что у нас нет другого выбора, Реннер. И я верю в свою команду. В том числе и в ту ее часть, которая теперь светится. Готовьте станцию к отходу. Я пойду успокаивать экипаж и помогать Горскому с эвакуацией.

Через двадцать минут Алекс снова стояла перед входом в «Раковину». На этот раз на ней был только легкий, облегающий комбинезон из умной ткани, а шлем с подачей воздуха она держала в руках – последняя страховка на случай, если атмосфера внутри окажется иллюзией. Ева разрешила это безумие только после того, как дистанционные датчики подтвердили: состав воздуха внутри стабилен, безопасен и насыщен кислородом.

Она переступила порог. Теплый, влажный воздух пахнул чем-то неуловимо чужим, древним. Голубые прожилки в стенах засветились приветственно, будто узнавая ее. Она прошла в центр к золотому сердцу. Оно пульсировало слабее, чем раньше, будто после тяжелого усилия.

Алекс села на корточки, оказавшись на одном уровне с ядром. Не стала протягивать руку. Просто смотрела.

– Лиран, – сказала она вслух, голос, непривычный без шлема, прозвучал в странной акустике пещеры. – Мне нужно поговорить с тобой.

Свет в ядре вспыхнул чуть ярче. Присутствие в сознании отозвалось слабым, усталым, но узнающим приветствием.

«Садовник… Вернулась».

– У нас мало времени. Люди… мой вид… они боятся тебя. Корабль войны на орбите. Он собирается уничтожить эту оболочку.

Волна грусти, глубокой, как космическая пустота, прокатилась через связь.

«Понимаю… Страх… Часто ведет к разрушению. Это знак… незрелости вида».

– Да. Но сейчас нет времени на уроки. Ты можешь… отделиться? Сконцентрировать то, что важно – твою память, сознание – в этом ядре? И позволить внешней оболочке быть разрушенной?

Присутствие задумалось. Казалось, оно смотрело внутрь себя, оценивая возможности, просчитывая варианты с холодной, чужой логикой.

«Оболочка… лишь сосуд. Защита. Ядро… может быть компактным. Но для извлечения… нужен контакт. Полный. Риск для садовника».

– Какой риск?

«Чтобы взять… нужно принять. Полностью. Связь станет постоянной. Необратимой. Ты станешь… хранилищем. Библиотекарем. Твоя биология… изменится окончательно».

Алекс посмотрела на светящийся узор на своей руке. Он уже был частью нее.

– А если не приму?

«Ядро останется здесь. Его разрушат. Знание умрет. Надежда исчезнет».

Тишина. Алекс слышала тиканье воображаемых часов в голове. Шесть часов. Уже прошло больше двух.

– Что мне нужно сделать?

«Коснуться. И не отпускать. Взять на себя груз. Я помогу… но путь будет болезненным. Твое тело… станет сопротивляться».

Алекс глубоко вдохнула. Она подумала о Марко, с его вечным ворчанием и спрятанной за ним преданностью. О Еве, несущей тяжесть командования. О людях на «Орфее». И о том одиноком огоньке в темноте, который искал садовника и нашел ее.

– Я готова.

Она протянула руку и положила ладонь на теплую, пульсирующую поверхность ядра.

На этот раз боль пришла сразу. Острая, жгучая, как будто в каждую клетку ее тела вгоняли раскаленные иглы. Она вскрикнула, но не отдернула руку. Свет из ядра захлестнул ее, золотой и яростный, поток чистых данных и чужой жизни. Голубой узор на коже вспыхнул ослепительно белым, превратившись в паутину молний, бегущих по всему телу. Кости ныли, будто перестраиваясь. Мускулы дергались в судорогах.

В голове грохотало. Загружались сами основы. Структура ДНК далекой неведомой расы. Архитектура памяти. История, их поражение, тихая надежда. Это было слишком. Слишком много, чересчур быстро.

«Держись, Садовник…» – голос Лирана звучал где-то далеко, пробиваясь сквозь гул, как крик через ураган.

Алекс чувствовала, как кости ноют, будто перестраиваясь. Мускулы дергались в судорогах. Она упала на колени, но рука оставалась прижатой к ядру, будто приклеенная.

И тут она услышала другой голос. Не Лирана. Более примитивный, инстинктивный. Голос самой «Раковины». Оболочки. Он был полон страха и ярости. Не хотел умирать. Он чувствовал приближающуюся угрозу снаружи и теперь воспринимал Алекс как угрозу – вора, крадущего его душу.

Из темноты выползли щупальца – толстые, покрытые шипами, темные, как ночь. Они потянулись к ней со всех сторон.

В наушнике, встроенном прямо в ушной канал, раздался дикий крик Марко:

– Алекс! Твои датчики показывают невероятный стресс! Там что-то двигается! Выдергивай руку! Сейчас же!

Но она не реагировала, поскольку была ошеломлена болью и невероятным потоком данных. Она могла только смотреть, как шипастые щупальца ползут к ней, готовясь разорвать в клочья.

Внезапно золотой свет из ядра рванулся наружу, ударив по ближайшим щупальцам. Они обуглились и отдернулись с шипением, будто от пламени. Лиран защищал ее. Но его силы казались на исходе. Щупалец было много.

«Концентрация… почти закончена, – прошептало присутствие, еле слышно. – Еще немного…»

Алекс зажмурилась, стиснув зубы. Боль стала невыносимой. Она чувствовала, как что-то внутри ломается и собирается заново. И в этот момент самый страшный кошмар Марко стал явью.

Она почувствовала, как меняется не только тело. Трансформировалось ее понимание. Страх перед щупальцами утих, сменившись… жалостью. Это была не злоба. Инстинкт самосохранения простого организма, который не понимал, что его жертва – спасение.

И в ее сознании, рядом с отчаянными криками Марко, зазвучал новый, тихий голос. Голос «Орфея». Жалобный писк перегруженного фильтра. Усталое гудение двигателей. Станция словно ожила в ее голове. Она была ранена. Очень напугана.

– Алекс! Отвечай! – орал Марко.

Она открыла рот, чтобы ответить. Но из горла вырвался странный звук, похожий на шипение статики, смешанной со щебетом невиданных птиц и скрежетом камня. Язык. Чужой. Ужасный.

И в этот миг связь оборвалась.

Боль исчезла. Свет погас. Рука сама отпала от ядра, которое теперь стало тускло-серым, размером с грейпфрут. Оно лежало у ног, инертное, холодное.

Щупальца вокруг замерли, будто дезориентированные. Потом медленно поползли назад, в темноту, шипы поникли.

Алекс лежала на теплом полу, тяжело дыша. Ее тело, по-прежнему, болело, но боль стала какой-то привычной, фоновой. Она подняла руку. Узор теперь покрывал ее полностью, от кончиков пальцев до ключиц, светясь мягким, ровным, внутренним светом. И она знала. Библиотека Лиран была внутри, полностью загружена. И двери в нее теперь открыты.

В наушнике снова послышался голос Марко, теперь он звучал иначе. Она слышала не только его слова. Бешеный стук сердца, сухой привкус страха во рту, холодную дрожь в пальцах.

– Алекс, ради всего святого! «Гефест» только что объявил! У нас не шесть часов! Только один! Они ускоряют подготовку! Что там происходит?!

Алекс с трудом поднялась на ноги. Движения были странно плавными, точными, будто ею управлял другой разум. Она подняла серое ядро. Оно оказалось легким, как перо, теплым, живым. Она прижала его к груди.

– Марко, – сказала она, голос прозвучал хрипло, с новой, железной четкостью. – Я иду. Готовьте шлюз. И приготовься. Нам нужно бежать. Сейчас.

ГЛАВА 8: БЕГСТВО

Шлюзовая камера «Орфея» встретила Алекc хаосом. Воздух выл, уходя в отстыкованный переходный тоннель, его рваные порывы бились о стены, словно призраки, не желавшие пускать ее в последнее убежище. Красный аварийный свет пульсировал, отбрасывая на всё прыгающие, нервные тени. Внутренняя дверь зияла распахнутой пастью, и Марко Реннер втащил ее внутрь почти силой. Его движения, обычно такие точные и выверенные, стали резкими, отточенными чистым адреналином. В свете тревожных ламп лицо казалось высеченным из бледного камня – скулы напряжены, челюсти сжаты, а в темных глазах бушевала буря из ужаса, ярости и… облегчения. Она жива. Пока что.

– Где ты была?! – голос Марко пробился сквозь вой уходящего воздуха, хриплый и разодранный. Он схватил ее за плечи, пальцы впились в ткань комбинезона. Но тут же отдернул руку, будто коснулся раскаленного металла. Нет, это было что-то иное – пульсирующее, живое тепло, исходившее от ее кожи сквозь материал. – Один час! У нас один чертов час, а ты… – Его слова застряли в горле. Взгляд упал на серое ядро, прижатое к груди Алекс с материнской, защищающей нежностью, а затем скользнул по рукам, шее, лицу. Кожа под светом аварийных ламп мерцала. Изнутри, будто под тончайшим фарфором, текли и переплетались реки холодного голубого света, складываясь в немыслимо сложные, живые узоры. Это выглядело одновременно прекрасно и чудовищно. Его голос сорвался на шепот, в котором ярость растворилась, уступив место леденящему, первобытному страху. – Боже правый… Алекс, что ты с собой сделала?

Алекс покачала головой. Попытка вдохнуть полной грудью обернулась спазмом где-то глубоко внутри. Каждое движение, поворот суставов отзывался странной, глубокой болью – не острой, как от травмы, а тупой и переливающейся. Будто все мышцы, кости, даже внутренние органы усваивали новую, непривычную форму, перестраиваясь на ходу под тихий, настойчивый шепот ядра у ее сердца.

– Не я… – она выдохнула, голос звучал чужим, будто пропущенным сквозь слои воды и песка. – Он. Ядро. Память. Остальное… оболочка. Она умрет. Мы должны уходить. Сейчас. Прямо сейчас.

Она увидела, как в глазах Марко происходит борьба. Инженер, привыкший к логике и фактам, сталкивался с чем-то за их гранью. Но пилот, солдат в душе, услышал в ее тоне ту самую ноту абсолютной, неоспоримой истины, которую игнорировали только на свой страх и риск.

– Капитан на мостике, – выдохнул он, наконец, снова хватая ее под локоть, но теперь осторожно, будто вел хрупкую реликвию. – «Гефест» вышел на связь. Они видят активность на «Раковине» – их датчики засекли энергетический всплеск, когда ты… – он запнулся, – когда там что-то произошло. Они считают это подготовкой к атаке. Запуск через сорок минут. Меньше.

– Сорок? – у Алекc перехватило дыхание от стремительности, с которой мир рушился вокруг. Они рванули по узкому, знакомому до последней заклепки коридору, но теперь тот казался чужим, враждебным. Новые чувства, распахнутые настежь, обрушили на нее лавину ощущений. Теперь она слышала не просто гул вентиляции. Его тон, напряжение в моторчиках, слабое трение подшипников. Слышала учащенный, лихорадочный пульс Марко, стучавший где-то рядом, как маленький барабанчик паники. И сквозь все это – тихий, жалобный гул, исходивший из самых глубин каркаса «Орфея». Эмоциональный. Гул страха станции, ее металлических нервов, содрогающихся от близкой угрозы.

Они ворвались в центр управления, и свет с главного экрана ударил Алекc в глаза, заставив на миг замереть. Ева Ковальски стояла спиной к ним, неподвижная, как статуя. Ее фигура, обычно такая собранная и энергичная, казалась немного ссутулившейся под невидимым грузом. На экране наблюдалась жесткая геометрия: крошечная, беззащитная точка «Орфея», сфера «Раковины» и отполированный до блеска силуэт «Гефеста». На силуэте мигали кроваво-красные метки – активные системы целеуказания и оружия.

– Стивенс, – не оборачиваясь, сказала Ева. Ее голос был не усталым, а выжженным, будто все эмоции сгорели, оставив только голые, твердые угли. – Вы живы. И принесли сувенир.

– Это не сувенир, капитан, – Алекс сделала шаг вперед, все еще прижимая к себе теплое, словно живое, ядро. Оно откликалось на сердцебиение, пульсируя в такт. – Это Лиран. Его суть. Память. Оболочка… она скоро станет мишенью. И умрет.

– Я знаю, – тихо кивнула Ева, наконец поворачиваясь. В ее глазах, запавших от недосыпа, исчезла привычная острота. Только пустая, бездонная усталость и принятие. – Мы мониторим. Ее биологическая активность затухает стремительно. Но «Гефест» это уже не волнует. Они видят угрозу и готовы ее устранить. Наш уход они расценят не как эвакуацию. Как предательство. Бегство с поля боя. – Она обвела взглядом тесную рубку, словно в последний раз рассматривая каждый экран, каждый рычаг. – У нас не будет дома, Алекс. Ни на Земле, ни где бы то ни было. После этого… мы станем призраками.