Наследники Эвридики. Книга 1. Алекс

– Это не корабль, – прошептала Алекс, и голос ее дрогнул, сорвался. – Это гробница. И тот, кто внутри… не просто спит. Ждет, чтобы его услышали. Он умер от одиночества.

И в тот же миг, будто подчиняясь ее словам, все огни в «Раковине» – от золотого сердца до голубых прожилок в стенах – погасли разом. Оставив их в полной, непроглядной, давящей тьме, нарушаемой только дрожащими лучами собственных нашлемных фонарей. Тишина стала абсолютной.

«Раковина» снова замолчала. Но теперь они знали – молчание это было не пассивным. Это пауза. Глубокий, содержательный вздох перед долгой речью.

ГЛАВА 4: ПОСЛЕВКУСИЕ

Тьма длилась всего несколько секунд. Сначала зажглись голубые прожилки в стенах, тонкими, нервными молниями. Потом вспыхнуло золотое сердце. Но теперь его пульсация изменилась —ровный, спокойный ритм пропал, превратившись неравномерные, словно взволнованные всплески. Похожие на сердцебиение после внезапного испуга.

– Выходим, – резко скомандовала Ева, и в ее голосе, всегда таком выверенном, впервые прозвучала тревога, которую не удавалось скрыть. – Немедленно. Назад к шлюзу.

Марко схватил Алекc за рукав скафандра и потянул за собой. Она не сопротивлялась. Плыла, как автомат, невидящим взглядом глядя на свою руку, ту самую, что коснулась света. Через тонкую перчатку ей казалось – кожа от кончиков пальцев до самого плеча горит легким, навязчивым жжением. Как от слабого солнечного ожога.

Они выплыли из «Раковины» в черную, вечную пустоту космоса. Вид родного «Орфея» с его мигающими огнями и торчащими антеннами показался невероятно успокаивающим. Как возвращение в старую, потрепанную, но свою квартиру после ночного кошмара на улице.

В шлюзовой камере их встретили не как героев, а как потенциальных носителей заразы. Медики в защитных костюмах, похожих на скафандры без шлемов, обработали их и скафандры жесткой дезинфекцией, а затем провели через сканеры и засыпали десятками вопросов.

– Никаких признаков заражения, – доложил главный врач станции, суровый мужчина по фамилии Волков. Он пожимал плечами, разглядывая показания. – Температура в норме, радиационный фон тоже. Посторонних микроорганизмов не выявлено. Вы чисты.

Марко тяжело опустился на лавку и начал отстегивать шлем. Его лицо было мокрым от пота, глаза усталыми.

– Чисты. Отлично. А что насчет заражения психического? – Он бросил взгляд на Алекс, которая молча, будто во сне, снимала свой скафандр. – Она там что-то… почувствовала. Не просто увидела.

Ева сняла шлем, ее лицо казалось высеченным из серого камня.

– Стивенс. Доклад. Что именно произошло, когда ты коснулась ядра?

Алекс подняла глаза. Взгляд был остекленевшим, расфокусированным, будто она смотрела сквозь капитана, в какую-то иную реальность.

– Это не касание, капитан. Это был… контакт. Я почувствовала… одиночество. Такую глубокую и старую тоску, будто смотришь в пустоту, которая длилась миллионы лет.

– Эмпатическая связь? – недоверчиво спросил Марко, вытирая лицо. – От куска биомассы?

– Это не «кусок», Марко, – голос Алекc стал тверже, в нем появились краски. – Это сознание. Или память. Записанная в самой структуре этой ткани. И оно искало отклика. Любого отклика. Оно умирало в темноте и просто хотело знать, что не одно.

Врач Волков переглянулся с лейтенантом Горским, который молча наблюдал в углу, скрестив руки.

– Возможно, эффект влияния слабого электромагнитного поля на лобные доли, – осторожно предположил Волков. – Слуховые или тактильные галлюцинации, вызванные…

– Это не галлюцинации, – перебила его Алекс. Она встала и подошла к иллюминатору, выходившему в сторону «Раковины». Та, как и прежде, плыла в ночи темным, молчаливым силуэтом, лишь слабый золотой огонек мерцал в глубине. – Это был сигнал. Язык. Только не из слов. Ощущений.

Ева вздохнула, проводя рукой по лицу.

– Хорошо. Все данные со скафандров и биодатчиков пройдут углубленный анализ. А теперь – отдых. Четыре часа. После – детальный дебрифинг. И, Алекс, – она сделала паузу, глядя ей прямо в глаза, – если появятся еще какие-то… ощущения. Любые. Докладываешь немедленно.

Четыре часа спустя Алекс сидела в своей каюте. Она пыталась уснуть, но не получалось. За закрытыми веками она снова увидела золотой свет и чувствовала ту леденящую тоску. Но было и кое-что еще. Словно легкий, высокочастотный звон в ушах, который не прекращался. И странная… ясность мыслей. Будто туман в голове рассеялся, обнажив каждую деталь, любое воспоминание с необычайной четкостью.

Она встала и подошла к маленькому зеркалу над умывальником. Отражение было обычным: усталое лицо, растрепанные каштановые волосы, синяки под глазами от недосыпа. Но глаза… В ее собственных глазах она наблюдала нечто чужое. Слишком пристальное. Внимательное. Она смотрела на себя, как биолог на интересный образец.

Алекс подняла руку и посмотрела на вены запястья. И замерла. Под кожей, едва заметно, будто тень или оптическая иллюзия, проступил слабый, голубоватый узор. Он исчезал, когда она приглядывалась, и проявлялся снова, видимый боковым зрением. Как будто кто-то провел по коже невидимым фосфорным карандашом.

В каюте раздался резкий, настойчивый стук в дверь.

– Алекс! Ты в порядке?

Голос Марко. Она машинально натянула рукав свитера, скрывая запястье.

– Да, в порядке. Входи.

Марко вошел. Он выглядел не лучше ее – под глазами залегли темные тени, движения были резкими.

– Не спится? – спросил он, садясь на краешек единственного стула.

– Ты же знаешь ответ.

– Мне тоже, – признался он. И замолчал, смотря в пол, на царапины на металле. – Знаешь, я там, внутри, когда это щупальце ко мне полезло… Я не просто испугался. Почувствовал его. Будто оно смотрело не на скафандр, а прямо на меня. Сквозь пластик и титан. И ему было… интересно. Как ребенку, который впервые видит жука. Чтобы его не раздавить…. А рассмотреть.

Алекс кивнула, обнимая себя за плечи. В каюте было прохладно, но ее знобило не от температуры.

– Оно изучало нас как биологические образцы. Так же, как и мы его.

– Вот именно, – Марко посмотрел на нее, и в его взгляде читалась непроходящая тревога. – И этот твой «контакт»… Может, оно и тебя изучило? Не просто коснулось, а… считало что-то? Твой ДНК, мозговые волны, хрен его знает?

Мысль пугала. И в то же время была логичной. Алекс снова почувствовала легкое, фантомное жжение под кожей на месте узора.

– Возможно.

– И что, по-твоему, оно теперь с этой информацией сделает? – спросил Марко, в его голосе снова зазвучал привычный, жесткий прагматизм. – Заархивирует? Или начнет… подстраиваться?

Дверь каюты снова открылась без стука. На пороге стоял молодой лаборант из команды биологов, парень по имени Ли Чен. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, сейчас выглядело бледным, глаза выпученными.

– Доктор Стивенс… мистер Реннер… вам лучше прийти в лабораторию. Сейчас же. С образцами… что-то не так.

– Что случилось? – Алекс вскочила, забыв на мгновение о запястье.

– Те крошечные кусочки ткани, что мы взяли дистанционно, до вашего выхода… они… ведут себя странно. Очень странно.

В главной лаборатории царила тишина, нарушаемая лишь тихим, настойчивым писком приборов. Несколько человек столпились вокруг прозрачного бокса с усиленной биологической защитой. Внутри, на стерильном лабораторном стекле, лежало три образца серой, похожей на замшелый мох ткани, взятой с внешней оболочки «Раковины» еще до пробуждения сердца.

– Смотрите, – прошептала одна из техников, указывая пальцем.

Образец номер два, сухой и безжизненный еще час назад, теперь слегка изменил цвет – стал темнее, насыщеннее. И по его поверхности пробежала слабая, едва заметная рябь. Будто под тонкой пленкой задвигались микроскопические мышцы. Будто он… задышал.

– Материал реагирует на свет, – сказал Ли Чен, указывая на график на экране. Его голос дрожал от волнения. – Мы направили на него луч обычной лампы. Его метаболизм… если это можно так назвать… ускорился на триста процентов. Он поглощает фотоны. Как растение. Но когда свет убрали…

На экране кривая метаболизма заметно снизилась, но осталась на уровне в два раза выше исходного. Образец словно «запомнил» свет и продолжал работать в новом режиме.

– Он что-то «выучил»? – не поверила своим глазам Алекс, подходя ближе.

– Или адаптировался, – мрачно произнес Марко. – Эй, а что с образцом номер три?

Последний поместили в среду, имитирующую человеческую кровь – теплую, насыщенную солями и питательными веществами. Теперь он выглядел иначе. Не просто лежал – расползался. Тончайшие, почти невидимые невооруженным глазом нити тянулись от краев, исследуя чашку Петри. Цвет плавно изменился с серого на розоватый, телесный.

– Он… изучает среду, – сказала Алекс, в ее голосе это прозвучало не как страх, а как чистое, незамутненное научное изумление. – И подстраивается под нее. Эта биология не просто инертна. Активна. И очень любопытна.

В этот момент в лабораторию вошла Ева Ковальски. Она взглянула на бокс, графики, ее лицо стало еще жестче, непроницаемее.

– Только что говорила с Землей. У них истерика. Полученные данные о «чихе» и вашем выходе вызвали бурю. Одна половина Совета требует немедленно уничтожить объект, пока он не «заразил» всю систему. Другая – требует его немедленно доставить на лунную орбиту для изучения лучшими умами.

– Это невозможно, – тут же отрезал Марко. – Мы не знаем, как эту штуку двигать. Да и если тронем, она может отреагировать… непредсказуемо.

– Я это и сказала, – кивнула Ева. – У нас есть еще сорок восемь часов на то, чтобы предоставить исчерпывающий доклад и рекомендации. Иначе решение примут за нас. – Она посмотрела на Алекc. – Ты была ближе всех к нему. Что предлагаешь?

Все взгляды обратились к Алекс. Та смотрела на розовеющий в питательном растворе образец. Он был ужасен и прекрасен одновременно. Чужой и в то же время… откликающийся. Живой в самом странном смысле этого слова.

– Предлагаю продолжить контакт, – тихо, но четко сказала она. – Не тыкать в него щупами. Говорить. На его языке.

– И какой же это язык? – спросил лейтенант Горский, появившийся в дверях, его рука, как всегда, лежала на кобуре.

Алекс повернулась и посмотрела прямо на него. В ее глазах горела та самая странная ясность, что пугала Марко.

– Язык биологии, лейтенант. Жизни. Мы должны дать ему не просто образец клеток. Важно дать понять, кто мы. Наши намерения. Разум. Если у него есть сознание, оно должно увидеть, что мы не просто мясо. Оно должно распознать личность.

– И как ты это сделаешь? – спросила Ева.

– Я вернусь туда, – сказала Алекс. – Одна. Без инструментов. Металла. Только я. И мы посмотрим, заговорит ли он со мной снова.

– Это безумие, – выдохнул Марко.

– Это единственный шанс понять, друг он или враг, – парировала Алекс. – Прежде чем кто-то нажмет на спуск.

В лаборатории воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим писком приборов, отслеживающих пульсацию чужой, живой плоти в боксе. Образец номер три выпустил еще одну тонкую, розовую нить. Она медленно, неуклонно потянулась к стенке чашки Петри, к миру за стеклом.

Алекс чувствовала, как ее собственное, едва заметное жжение под кожей вторит этому движению. Как тихий, отдаленный эхо-сигнал. Мост уже начал строиться. И остановить этот процесс было выше ее сил. Осталось лишь решить, куда он приведет.

ГЛАВА 5: ДОБРОВОЛЕЦ

Следующие двенадцать часов на «Орфее» прошли в лихорадочном, тревожном оживлении. Воздух стал густым от страха, возбуждения и жгучего любопытства, смешавшихся в один тяжелый, с трудом вдыхаемый коктейль.

Марко Реннер метался между лабораторией и инженерным отсеком, изливая гнев и опасения на любого, кто попадался под руку.

– Это чистейшее, непродуманное самоубийство! – кричал он, влетая в капитанскую рубку, где Ева Ковальски изучала свежие, еще более грозные протоколы безопасности, пришедшие с Земли. – Мы не имеем понятия, как эта штуковина работает! Она может переписать ДНК, взломать нервную систему, черт знает что еще! Это биологическое оружие замедленного действия, а не собеседник!

– Твой протокол экранирования, Реннер? – спокойно переспросила Ева, даже не поднимая глаз от планшета.

– Готов! – выпалил он, с силой шлепнув толстую папку с распечатками на стол. – Мы обмотали скафандр Стивенс дополнительным слоем на основе углеродного волокна. Экранирует почти все, кроме базовых тепловых и биологических сигналов. Но это всё равно что бросить человека в клетку к тигру в кольчуге из фольги. Если тигру захочется, он разорвет и фольгу, и человека!

– Ты считаешь объект враждебным? – Ева наконец посмотрела на него.

– Я считаю его неизвестным! – Марко ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть кружку с холодным кофе. – И неизвестное лучше изучать на расстоянии! А не лезть к нему в пасть с добрыми намерениями и улыбкой!

В это время Алекс находилась в медицинском отсеке. К ее телу, поверх тонкого термобелья, крепили целую паутину датчиков. Они отслеживали малейшие изменения: сердцебиение, волны мозга, биохимию крови, температуру кожи, электрическую активность мышц. Врач Волков, суровый и неразговорчивый, хмурился, глядя на предварительные анализы.

– У вас слегка повышен уровень дофамина и серотонина, – произнес он, тыча пальцем в график на экране. – И странная, нетипичная активность в гиппокампе. Как будто ваш мозг… обрабатывает что-то фоновое. Большое.

– Послевкусие контакта, – просто сказала Алекс. Она не стала показывать ему едва заметный, но уже не исчезающий голубой узор на запястье. Тот теперь лишь слегка бледнел и снова проявлялся, будто дышал вместе с ней.

– «Послевкусие», – проворчал Волков, вводя ей под кожу микроскопический транспондер-маячок. – Я бы назвал это микроскопическим повреждением нейронов или несанкционированным вмешательством в нейронные связи. Вы абсолютно уверены в своем решении?

– Это необходимо, доктор.

Волков покачал головой, запечатывая место инъекции.

– Тогда вживляю маячок. Самый маленький из возможных. Если ваши жизненные показатели упадут ниже критической отметки или вы подадите сигнал… мы попробуем вас вытащить. Попробуем. – Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его обычно бесстрастном взгляде мелькнуло что-то похожее на профессиональную тревогу. – Но если тот «садовник» в раковине решит вас оставить… мы мало что сможем сделать. Поймите это.

– Понимаю.

Когда подготовка завершилась, Алекс в своем экранированном, но от этого еще более неудобном скафандре вышла в основную лабораторию. Практически весь экипаж, не привязанный к срочной работе, собрался там. Лица людей отражали целую гамму чувств – от открытого восхищения до неподдельного ужаса. Ли Чен смотрел на нее с благоговением и страхом, будто видел живую легенду и жертву одновременно. Лейтенант Горский и его люди стояли по стойке «смирно», позы неестественно напряженны, руки то и дело тянулись поправить несуществующее оружие – на самой станции его не держали.

Ева подошла к ней и положила руку на плечо скафандра. Жест показался и тяжелым, и ободряющим.

– Правила просты. Пятнадцать минут. Не больше. Если сердцевина не реагирует – выходишь. Реагирует агрессивно – подаешь сигнал и выходишь немедленно. Твоя задача – не геройствовать или испытывать судьбу. Цель – получить данные. Понятно?

– Понятно, капитан.

Марко подошел вплотную. Он не стал снова говорить о рисках. Вместо этого он указал на ее запястье, где под прозрачным пластиком виднелись дополнительные, им же установленные кнопки.

– Добавил обратную связь. Если там станет слишком… интенсивно, твой скафандр начнет вибрировать. Сначала слабо, потом сильнее. Предупреждение. Не игнорируй его. Поняла?

В его голосе не звучало привычной насмешки. Лишь голая, неприкрытая тревога. Алекс кивнула, чувствуя ком в горле.

– Спасибо, Марко.

Шлюз снова открылся, поглотив привычный гул станции и заменив звенящей тишиной космоса. На этот раз Алекс плыла одна. Вокруг – лишь бесконечная чернота и безмолвие, нарушаемое мерным, слишком громким звуком собственного дыхания в шлеме. «Раковина» лежала впереди, темным островом в море ничего. Вход в нее снова зиял черной дырой, но теперь Алекс знала – это не просто дыра. А порог. Она собиралась переступить его сознательно.

И переступила.

Внутри царила знакомая картина: голубое свечение в стенах, золотой пульсирующий шар в центре. Но атмосфера преобразилась. Не была спокойной. Словно ее ожидала. Казалось, само пространство затаило дыхание, наблюдая за приближением человека.

Алекс отключила магнитные ботинки, позволив невесомости нести ее к центру. Она двигалась медленно, плавно, стараясь не совершать резких движений. Щупальца с цветами на концах не шевелились. Они были направлены на нее. Все до одного. Сотни незрячих, но зорких «глаз» следили за каждым сантиметром тела.

Она остановилась в метре от светящейся сферы. Ее собственное искаженное отражение колыхалось в золотой поверхности, как в кривом зеркале.

– Я вернулась, – тихо сказала она, зная, что звук не пройдет через вакуум и скафандр. Но она говорила не себе. Только ему.

Алекс снова сняла толстую внешнюю перчатку. Тонкая умная ткань внутренней перчатки почти не служила преградой. Она медленно, ладонью вперед, словно протягивая мирный жест, двинула руку к свету.

Сфера вздохнула. Свет сгустился вокруг руки, мягкий и теплый. И снова в сознание хлынули образы. Но теперь не только всепоглощающая тоска. Проступили другие обрывки: вспышки чужого, багрового солнца, пейзажи из изогнутых, живых башен, чувство единства, связи с тысячами других существ… и затем – разрыв. Боль. Темнота. Бегство. Одиночество.

Это не выглядело связной историей, напоминая обрывки последних воспоминаний умирающего.

Алекс почувствовала, как по щекам текут горячие слезы. Она не могла их смахнуть внутри шлема.

– Понимаю, – прошептала она, сдавленным от эмоций голосом. – Ты потерял дом. И ты абсолютно один.

И тогда случилось нечто новое. Свет не просто окружил ее руку. Он вошел в нее. Тончайшая, невесомая нить золотой энергии протянулась от сферы к кончикам пальцев. Алекс почувствовала странное, глубокое давление, будто руку погрузили в теплую, плотную воду.

В сознании зазвучал Голос. Даже не он. Присутствие. Древнее, усталое, исполненное тихой, почти невероятной радости.

«Ты… слышишь. Ты не просто биомасса. Ты – сознание. Индивидуум. Редкое. Ценное».

Мысли приходили не словами, а целыми концепциями, готовыми пакетами чувств, смыслов.

«Мой вид… исчез. Превратил себя в семена. В память. Надежду. Мы искали не новую планету. а новых… садовников.»

– Садовников? – мысленно спросила Алекс, удерживая связь.

«Тот, кто хранит. Кто лелеет жизнь. В любых формах. Ты… хранишь?»

Образы из ее собственной памяти всплыли непрошено, вытянутые этим присутствием: она, маленькая девочка, сажает с отцом дубок возле дома. Затем, студентка, склонившись над микроскопом, зачарованная сложной красотой инфузории. И вот уже взрослая на «Орфее», пытающаяся понять ледяные океаны Европы, не нарушая их хрупкий, чужой баланс.

Сфера, казалось, взглянула на эти воспоминания. И ответила волной тихого, почти благоговейного одобрения.

«Да. В тебе есть семя. Маленькое. Но оно есть. Ты можешь… понять».

Внезапно давление усилилось. Золотая нить стала ярче, ощутимее. Теперь это был не просто контакт. Это превратилось в поток. В голове у Алекc зазвучал нарастающий гул, будто внутри черепа пронесся ураган из чужих знаний: принципы биологической архитектуры, способы хранения памяти в ДНК, философия симбиоза, отголоски истории великой расы… Информация ослепляла, захлестывала, причиняла почти физическую боль.

На запястье скафандра, как и предупреждал Марко, зажглась тревожная красная лампочка и началась вибрация. Сначала слабая, потом сильнее. Предупреждение: стресс организма за критической чертой.

Но Алекс не могла оторваться. Это оказалось слишком важно. Она должна понять больше.

«Возьми, – звучало присутствие, и в его «голосе» теперь слышалась спешка, отчаянная, необходимая спешка. – Возьми знание нашей расы. Лиран. Стань мостом. Скажи твоему виду… мы не хотели завоевывать. Мы хотели… делиться. Сохранять».

Поток превратился в водопад. Алекс закричала, но звук потерялся в шлеме. Ее тело выгнулось в спазме. В глазах потемнело, поплыли радужные круги.

И тут что-то изменилось. В ней самой.

Тот голубой узор на запястье, до сих пор едва заметный, вспыхнул ярким, сапфировым светом. Он пополз вверх по руке, к плечу, шее. И вместе с ним по телу разлилось странное, ледяное спокойствие. Ее собственный мозг, перегруженный чужими данными, вдруг… перестроился. Словно нашлась дополнительная оперативная память. Гул стих, боль отступила, сменившись ясной, упорядоченной прохладой. Она все еще чувствовала поток информации, но теперь он систематизировался, становился частью ее.

Это действие происходило не от скафандра. И не от «Раковины». Это шло изнутри. Из чего-то, что проснулось и теперь помогало справиться.

«А… – удивилось присутствие. – Ты уже меняешься. Быстрее, чем я думал. Хорошо. Очень хорошо».

Золотая нить оборвалась. Свет сферы погас до тусклого, усталого свечения. Присутствие в ее голове стало слабым, едва уловимым, будто свеча на ветру.

«Устал… Дал, что мог. Остальное… внутри тебя теперь. Прорастет. Стань тем, кем должна. Садовником. Мостом…»

И затем – тишина. Ментальная. Чужой голос умолк.

Алекс тяжело дышала, вися в невесомости. Ее рука, все еще протянутая вперед, покрылась сложным, красивым, светящимся изнутри голубым узором. Он пульсировал в такт сердцу. Но теперь сердцебиение стало… медленнее. Глубже. И в голове стояла необычайная, кристальная ясность. Она помнила обрывки знаний. Принципы. Обещания. И боль.

Алекс оттянула руку. Сфера не среагировала. «Раковина» снова замолчала. Но на этот раз Алекс знала – это не пауза. Финал. Пилот расы Лиран, как он себя обозначил, передал то, что мог. Его миссия завершилась.

Она развернулась и поплыла к выходу, к свету шлюза «Орфея». Ее движения обрели новую, странную грацию – плавные, точные, будто она делала это тысячу раз.

Когда внутренний шлюз закрылся за ней, и началась откачка воздуха, она услышала голоса, кричащие что-то. Увидела лица, искаженные ужасом и непониманием. Марко рванулся к ней, но его держали двое техников.

Алекс подняла руку, чтобы снять шлем. И все замерли.

Голубой узор теперь видели все. Он покрывал не только руку, но и шею, поднимался к вискам, словно ветви древнего, светящегося дерева. И в полумраке шлюзовой камеры он мягко, но неоспоримо светился.

– Алекс… – выдохнул Марко. – Боже правый… что с тобой сделали?

Алекс отстегнула шлем и сняла его. Воздух станции пах знакомо: старым пластиком и кофе. Но теперь она уловила в нем тысячи других оттенков – едкий запах страха людей, сладковатый аромат дрожжей из биолаборатории, тончайшую пыль в фильтрах. Чувства обострились до болезненной, невероятной остроты.

Она посмотрела на Марко, Еву, всех остальных. И улыбнулась. Улыбка была ее, но в ней жило что-то новое. Спокойная, непоколебимая уверенность.

– Он ничего не сделал, Марко, – сказала она, и голос звучал ровно, почти мелодично, без тени прежней нервозности. – Он дал подарок. И предупреждение. Нам нужно поговорить. Всем. Пока не стало слишком поздно.

ГЛАВА 6: ПЕРВЫЕ РОСТКИ

В медотсеке воцарилась гробовая, давящая тишина. Доктор Волков водил медицинским сканером над рукой Алекc, покрытой светящимся, будто подкожной неоновой вывеской, узором. На экране возникали трехмерные модели ее сосудов, нервных окончаний, мышечных волокон. Все выглядело в норме. Кроме самого узора.

– Это не поверхностная пигментация, – бормотал Волков, его профессиональное, стоическое спокойствие дало глубокую трещину. – И не грибок. Это… биолюминесценция. Излучение исходит из глубоких слоев дермы. Как будто… в клетках кожи появились новые, неизвестные органеллы. Микроскопические светящиеся структуры. Они интегрированы в ткань.

– Интегрированы? – переспросил Марко. Он стоял у двери, скрестив руки, будто пытаясь отгородиться от происходящего физическим барьером. – Значит, они в ней навсегда?

– Пока все данные указывают на это, – Волков отложил сканер и посмотрел на Алекc, сидевшую на кушетке с невозмутимым, почти отрешенным спокойствием. – Как вы себя чувствуете? Физически.

– Хорошо, – ответила Алекс. – Лучше, чем хорошо. Я… я все слышу. И вижу.