Апостол Фома «Повинную голову меч не сечёт». Книга первая

Матушка Степанида молчала, тихое сияние изливалось из её глаз, когда она смотрела на Катюшу; её ласковое, мудрое, доброе лицо было спокойно. Катенька затихла и села рядом.

– Ничем не поможет тебе монастырь, жара твоего не утолит, жажду не насытит. Сейчас не в монастырь идти надо… – Катенька словно вздрогнула вся. Солнце уже скрылось, густые сумерки легли на землю, лица матушки не видно, но девушка чувствует по голосу, как строга, как серьёзна матушка Степанида. – Третьего дня встретила я на своём пути человека, по виду простой русский мужик. Встретила я его на вокзале. Сидит он на полу в ветхом заплатанном зипунишке, опоясанный верёвицей, в стоптанных, исходивших не одну дороженьку сапогах. Люди возле него ходят, виду не показывают, а сами прислушиваются. Старик словно себе и не себе говорит и говорит так, что мурашки по коже ползут от речи его, будто рыдает он, слова с кровью от сердца отрывает, и видно, как исходит кровью сердце его:

"Я ходил с посохом и сумой по бескрайним дорогам Родины моей скорбной и не нашёл горячего христианского желания об искреннем покаянии молящегося сердца, не слышал я и молитвы чистой, родниковой водой струящейся. Я вслушивался в речи юных дев и малых детей, без Христа выросших слабыми и хилыми, и слышал одно богохульство из уст, тонущих в омуте житейском. Я смотрел на звёзд мерцание, на кровавые вечерние зори и слышал, припадая к земле, как стонет Родина моя, прося пощады, рыдая о покаянии, но не слышат стонов её холодные сердца детей, закованные тяжёлыми цепями неверия. И глядел я на пастырей душ человеческих и видел, как опускаются руки у них и слова застывают на устах. – Он вздохнул, вздохнул так тяжко, что вздох его содрогнул здание вокзала, где стояла мёртвая тишина, словно старик сидел там один. – Господи, Господи! Души каменные, молитесь и просите покаяния! Всё искупят молитва и слёзы сердечные, всё искупят!.. Жадность неутолённая, души неуспокоенные… А Родина молит и плачет, покаяния жаждет, покаяния!.. О, где же ты, жажда Истины и Любви!? – кричал старик, обращаясь к изумлённым людям. Он закрыл лицо руками, опустил на колени голову. – Россиюшка, детонька, спишь, маленькая, спишь и не видишь, как Спас Милостивый смотрит на тебя из Своей Небесной горенки и плачет по тебе".

Матушка Степанида умолкла, только вздохнула тяжело.

– Катенька, милая, не от людей, а к людям бежать надобно, к людям. Не в монастыре, в миру иноками становиться надобно, чтобы, имея Бога в сердце своём, с людьми страдающими об Нём делиться Богом, как хлебом делятся. Правду услышала я из уст блаженного старика, ох, какую горькую, прямую, без прикрас правду. Не одну сотню исповедей выслушала я, и страшны те исповеди. Не одну ночь просиживала я с народом, слушая тревоги и скорби его, все горе большое носят. Посмотришь на них и сказать что хочешь, но вместо слов опустишь голову и молчишь. Вот и ушла из монастыря, взяла суму да посох и пошла по России, чтобы все стёжки-дороженьки её пройти вместе с народом моим. От горя и неверия зачерствели души и, может, от того не могут они открыть уста свои и произнести слова покаяния. И вот решила я: пойду в мир, вместе с народом своим буду жить, молиться, страдать и радоваться, плакать и смеяться, с ним и с Богом в душе, чтоб видел народ Бога, чтоб Любовью Его обогрелся и возжаждал, тогда и Вера поднимется, и раскаянье прийдёт. Видела я раскаянье, великое раскаянье русского человека, жаждущего о Господе, и не в монастырских стенах происходит сие, а в пути, на пыльной русской дороге, когда у каждого прохожего просит он прощения, говоря ему: "Брат!", и со страданием, со радостью ощущает, что все мы во Христе, во Христе, во чертоге Господнем. Слышу я, Катенька, иду по земле и слышу: горит земля, за коркою холодной долгой русской зимы горит огнём земля, истосковавшись по Благом Утешителе. Устали от безбожия безбожники, захлебнулись грехом и горем под неверием, что под камнем задохнулись. Отогреть народ Любовью Христовой, во ад сойти и руку протянуть, обласкать Словом Истины, Богом поделиться и к Покаянию привести. А Покаянием многое спасёт русский народ, есть оно у нас, только под спудом, под старым привычным спудом, а ты полюби – и спуд спадёт.

– Матушка, – Катенька и не заметила, как, оторвавшись от нахлынувшего было на миг своего, мысли её потекли вслед за мыслями матушки Степаниды. – Матушка, но разве ты в монастыре не любила людей, не помогала им?

– Это другое, Катя, совсем другое. Там я в монастыре спасаюсь, а здесь, здесь я со всеми, со всеми и с Богом в душе… ты поймёшь.

– Я тоже люблю, люблю людей и верую, что спасётся, спасётся Россия и все. В чём же моё, где оно? – Катенька заволновалась, она чувствовала, как что-то новое, томящееся поднялось в её душе.

– Любить народ и человечество целиком – не великий труд, и совсем не подвиг даже отдать за него жизнь. Но возлюбить ближнего своего, как заповедал Христос, и во имя этого отдать жизнь свою… Возлюбить, несмотря на некрасивость его, на грехи, что лезут и лезут тебе в глаза, попадают под ноги, тычут в спину, стегают душу. Возлюбить, несмотря на недостатки его и даже уродства, возлюбить, когда так трудно поверить всегда грешащему в искренность его раскаяния, когда тот действительно раскаивается. Возлюбить, когда ты сомневаешься. Возлюбить того, от которого ты терпишь, мучаешься. Возлюбить несносного, надоедливого, немогущего, нехотящего, возлюбить Любовью Христа и отдать ему самое дорогое, просто отдать, поделиться Богом, как хлебом. Как Христос делился Самим Собой. Ибо Христос за ближнего Своего взошёл на крест, всех нас Он назвал сиим именем, Возлюбя.

Матушка Степанида затихла. Катюша тоже молчала, сердечко её билось спокойно, тихо, уверенно. Слова матушки Степаниды, словно слова молитвы, обласкали душу и легли мягким, тёплым дождём на сердце.

– Божья Любовь, – прошептала Катя. – Господи! Везде Ты, Ты, и я в Тебе, Боженька!

Матушка Степанида достала просфорку и бутылочку со Святой водой.

– Давай, родная, помолимся да причастимся. Идти мне пора, братики ждут меня. Видала нынче странников-то сколько? У всех у нас забота одна – пробудить Россиюшку к молитве.

Луна посеребрила небо и землю, осветила увитую плющом беседку, откуда лилась молитва. Робкая, тонкая тень скользнула за беседкой и растворилась в тени дерев, только шорох да треск веток послышался за садом.

– Ну, милая, спаси тебя Христос. Не скоро свидимся. О разговоре нашем помни, береги Святыни свои, ибо в Них Господь. А Ефросинью успокой, передай ей просфорку от меня.

– Благослови, матушка Степанида, – Катенька преклонила колени, встала под руку матушки.

– Люби ближнего своего Любовью Христовой, ибо только в ней счастье и радость, в иной любви нет сего, там только страдания и горе. В христианской Любви ты будешь счастлива, Катенька.

Матушка Степанида ушла. Катенька проводила её. Ночь стояла тихая, тёплая. В траве стрекотали кузнечики, с полей тянуло прохладой, пахло земляникой и травами. Луна сияла так ярко, что видно было дальний лесок. Спать совсем не хотелось, радостное чувство счастья и полноты жизни наполняли душу. Вдруг откуда-то с полей послышалась музыка, пела скрипка. Это было чудом. Музыка прекрасная, неземная. Серебряные звуки сливались с лунным светом, с мерцанием звёзд, с пением кузнечиков. Вместе с прохладой полей они проникали в сад, ласкали душу, наполняли сердце, вызывали слёзы и со вздохом уносились высоко-высоко в небо. Катенька стояла недвижима. Она плакала, молилась и снова плакала. Ей казалось, что весь мир проник в сердце её и там запел Хвалу Господу, и голос его, словно музыка, звучал гласом скрипки, разливая Святые мелодии во Вселенную. Губы её дрожали, дрожали слёзы, бегущие по щекам, дрожали луна и звёзды в небе, дрожали листва дерев и травинки на земле; она прошептала, словно благословляя: "И Дух Божий носился над водою".

Глава 5. Как и мы прощаем должникам нашим

"Дорога-то большая какая, прямая, светлая, и солнце в конце её… а я еду, еду, вот бы и совсем не останавливаться. Удивительное чувство. Сколько свободы… и душа омывается словно, уходит тяжёлое, усталое, измученное… А дорога-то прямая, широкая… и свет. Да, свет, это только тёмное в переулках, в загибах…" – думал Ремизов, сидя в коляске.

Стало душно, и он велел Василию открыть верх. Горячий воздух вперемежку с пылью садился на лицо и дорожный костюм, но Ремизов словно не замечал этого. Ему нравилось ощущать на себе горячую, мягкую пыль – спутницу дорог, запах стоялых трав, ласковые потоки ветерка. Смотреть, как уплывают под копытами лошадей взгорья, опускается на землю небо, как широко разливаются луга, дороги, леса. Нравилось ощущать себя летящим, лёгким и слушать, как летят из-под копыт камни, а вместе с ними улетает куда-то усталость и всё, что было.

Ремизов сейчас ни о чём не думает, он просто едет и наслаждается дорогой, резвым бегом коней, унылой песней кучера Фёдора, бормотанием Василия, серой пылью, горячим солнцем, летящими полями, голубой прохладой рек, пряными запахами трав. Он наслаждается тем, что может легко дышать, слушать, петь, плакать, смеяться.

Показалась река, на берегу реки – деревенька. Ремизов велел свернуть к деревеньке, решил остановиться там, отдохнуть и сменить лошадей на станции, если таковая имеется.

Деревенька небольшая, домов пятнадцать, из которых больше изоб. Станции здесь не оказалось, но Ремизов решил часа на два остановиться, отдохнуть возле реки.

Выехав на деревенскую улицу, он заметил стоящих возле домов мужиков и баб, склоняющихся в поклонах.

– За чиновника приняли, – объяснил Василий, – приглашают хлеб-соль откусить. Хорошо бы сейчас щец с потрошками, а, батюшка барин? – Он сглотнул слюну, поглядывая на Ремизова молящими глазами. Ремизов улыбнулся, подмигнул Василию:

– Да уж, хорошо бы!

Коляска остановилась у большого, зажиточного дома. Хозяин стоял у калитки и часто-часто кланялся, щуря умные с хитринкой глаза на нежданного гостя:

– Милости просим, батюшка барин, милости просим в дом.

Ремизов, всю дорогу пребывавший в прекрасном расположении духа, и вовсе развеселился. Спрыгнув с коляски, он подошёл к мужику и неожиданно для себя обнял его:

– Накорми путников, отец, в долгу не останусь, отплачу, душу утешу.

Мужик поднял брови, пригладил рукой бородку и, слегка усмехаясь, по-мужицки, по-доброму, успокоившись, что приехал не чиновник, а молодой и, видать по всему, весёлый барин, молвил ему:

– Ну, что ж, накормлю, батюшка барин, накормлю и тебя, и слуг твоих, и лошадок, в обиде не оставлю. Да только сумневаюсь я, как же ты душу-то мою утешишь и чем? Злато-серебро… дак, от него нам, мужикам, одни слёзы. Богатой мануфактурой… дак, то бабам утеха, а мне… мне-то, старому, и вовсе за ненадобностью. Коня подаришь… дак, твой конь в дороге лихо скачет, а на поле-то он запаршивеет. Коляску оставишь… меня в деревне куры засмеют: "Степан, крестьянский сын, словно барин в коляске сидит". Слыхал, небось: "не в свои сани не лезь".

Ремизов, выслушав эдакую крестьянскую декламацию, рассмеялся до слёз:

– Ну, отец, лет десять я так не смеялся! Теперь вдвойне тебе задолжал, за обед и за радость, за простоту твою радостную. Не я тебя, ты меня утешил. Но, не бойся, моё впереди!

Крестьянин, совсем осмелев при виде "доброго барина" – как он окрестил Ремизова, – взял его под руки и повёл в дом.

Дом у Степана хороший, рубленый пятистенок. В сенях прохладно, пахнет зерном, коровьим молоком и солёными огурцами. По стенам висят сушёные грибы и кисти рябины.

Хозяин провёл гостей из сеней в горницу. У дверей, в маленьком промежутке между кухней и горницей, стоял рукомойник. Кухню отделяла большая печь.

Гости умылись, Степан пригласил за стол.

В уютной светлой горнице на восемь окон, под иконами, в красном углу, стоял широкий стол, где можно было посадить человек пятнадцать. Резные, застеленные домоткаными половичками лавки возле стен. К потолку прибита петля, на которой висит клетка с канарейками. Стены украшены кружевной вышивкой домашней работы. Ремизов заметил, что в углу стоят козлы с подушкой-валиком для рукоделия.

– Евдокия, выдь сюды, – крикнул Степан.

– Что, тятя? – послышался девичий голос из другой комнаты.

– Выдь, говорю, – повысил голос Степан. – Дочь моя младшая, ох, и строптивая девка! Слышишь ты меня? Я ведь сейчас сам тебя за косу вытащу!

– Что вы, тятя, всё сердитесь? иду.

Из маленькой дверцы показалась русая головка. Два больших синих глаза сверкнули, показавшись над низенькой дверью. Увидев незнакомых людей, головка спряталась, юркнув обратно в комнатку.

– Евдокия, – строго прогремел голос Степана, в котором, однако, больше слышалось любви и расположения к дочери.

Из-за дверей, наконец, показалась вся Евдокия, рослая красавица – дочь. Пунцовые щёки её горели огнём, она опустила ресницы и, теребя пальчиками длинную косу, ответила отцу:

– Ну что, тятя, вам спонадобилось?

– Ишь ты, что спонадобилось!

Ремизов заметил, что глаза Степана весело посмеиваются.

– Ох, и девка у меня, карахтер! Никому спуску не даст ни в поле, ни в избе, ни в пляске, всему сызмальства обучена, – крякнул Степан. Евдокия словно порох загорелась:

– Что вы, тятя, меня пред людьми-то…

– Видал? – обратился он к Ремизову. Ремизов изо всех сил сдерживал себя, чтобы не расхохотаться и не ввести в стыд и без того донельзя смущённую Евдокию. Наконец отец смилостивился над дочерью:

– Ну, Дуняшка, хватит столпом-то стоять. Видишь, барин к нам в гости пожаловал. Собери-ка на стол, да шибче шевелись, сил не жалей. И что там у нас есть – всё на стол, с дороги люди!

Евдокию словно ветром смело, только красный подол сарафана мелькнул за печью. Ремизов не выдержал и рассмеялся. Смеялся он от души, очень понравились ему и хозяин, и дочь его, и дом, и запах живой жизни в дому. Нигде ещё он не чувствовал себя так хорошо, так свободно. Ему казалось, что всё это он где-то, когда-то видел, может быть, в детстве? Этот дом, этот дух, всё такое родное.

Через минуты три на столе появились пироги, огурцы, грибы, брусника, картошка с луком, щи с потрохами, шкалик с самогоночкой, горячее молоко с пенкой, с тонкой поджаристой корочкой в виде красного солнышка, пенящийся овсяной квас, каравай душистого хлеба, постное масло, варёные яйца и ещё целое море всякого изобилия.

Василий, при виде такого радушного стола, громко крякнул от удовольствия, что с радостью вырвалось из его внутренностей. Весело поглядывая на барина, видя, в каком благодушном он расположении, Василий, потирая руки, с удовольствием принял от хозяина предложенный стаканчик. Ремизов, заметив, как осмелел Василий, лишь усмехнулся. Необычайно близко он чувствовал себя к этим людям.

Хозяин, не зная, как вести себя дальше с эдаким барином, на всякий случай, чтобы "не приведи Бог", встал, низко поклонился ему в ноги и, испросив позволения, со словами: "Ваше здоровие, господин!" – опрокинул содержимое внутрь себя. Через секунду захрустели огурцы, капуста, задымились в чашках щи.

Вдруг со двора послышались голоса и тихий, надрывный бабий вой. Степан словно окаменел. Перестала шевелиться его рыжая борода, светлые глаза налились тёмной, больной тоскою, желваки под бородой надулись, а рука, из которой упала ложка, тяжело опустилась на стол и сжалась в кулак. Из его груди вырвался стон.

Евдокия, всё это время сидевшая за печью и оттуда наблюдавшая за гостями, молнией вылетела в сени.

– Стой, девка, стой, Дунька! – остановил её громовой голос отца. Она застыла, опустила голову и покорно ушла к себе в комнатку. Василий и Фёдор перестали дышать, глаза их выкатились от страху, они, тихонько поглядывая на Ремизова, застыли на месте. Ремизов тоже притих, наблюдая за Степаном.

В сенях послышались шаги. В дом вошла молодая женщина, на руках у неё сидел ребёнок примерно трёх лет. Ремизов заметил, что женщина очень похожа на Евдокию, такая же высокая, красивая, статная, только постарше и волосы её по-бабьи спрятаны под чепец.

Войдя в дом, она, заметив гостей, от неожиданности замерла, остановившись на мгновение. В её больших синих глазах из-за тумана какого-то горя мелькнуло удивление. Вся её фигура, стройная и даже величественная, несущая в себе печать достоинства и особенной красоты, легко склонилась в приветствии, пряча от чужих глаз свою беду.

– Сядь с нами, Марья, – пригласил её Степан. Ремизов заметил, как смотрел на Марью Степан. Голос его изменился, в нём не было того озорства и строгости, когда он обращался к Евдокии. Голос Степана дрогнул, в нём слышалась какая-то иная любовь, любовь с особой нежностью, с болью, любовь с немощью, с той родительской немощью, когда уже не в его силах и власти изменить что-либо в жизни любимого чада.

Марья спустила с рук ребёнка, подошла к столу и со словами: "Благодарствую, батюшка", – присела на краешек лавки. Ремизов не сводил с Марьи глаз: "До чего ж…" – он не мог подобрать слов, чтобы описать образ этой женщины. Глубокие глаза, глубокое выражение лица хранило на себе печать сердечной, тайной грусти, грусти с болью, с тоскою и с какой-то светлостью, грустью – что возвышает, высвечивает, оттачивает в горниле жизни душу и возвышает её до высот прозрения. Там её уже не настигнут ни страсти, ни томления, ни муки отчаянья, там останется только Любовь.

За столом все молчали, никто не прикасался к еде. Степан внимательно всматривался в лицо дочери, пытаясь что-то прочитать в нём. Марья сидела, опустив голову, решала, думала в себе. Вдруг она встрепенулась, плечи расправились, грудь поднялась, она вскинула глаза на отца, они прояснились. С нежностью, с мягким огонёчком сердечного тепла смотрела она вокруг себя. Степан не сводил с неё внимательного взгляда, он напрягся, встретившись глазами с Марьей. Вдруг голова его поникла, тяжёлые руки лежали на столе, на лицо свисли кудри седых волос, сам он словно весь отяжелел:

– Что ж, Марья, решила? – вырывая из сердца слова, спросил он у дочери.

– Решила? Нет, тятя, давно всё решено, вот здесь, – положив руку на грудь, сказала Марья.

– Значит, простила его?

– Простила, батюшка, с радостью простила. Все эти годы ждала, чтобы простить, и вот, простила. – Глаза у Марьи налились слезами, губы задрожали.

Ремизов, буквально впиваясь глазами в женщину, ничего о ней не зная – ни её судьбы, ни её беды, – чувствовал в себе всю глубину её души. При виде её слёз он сам готов был рыдать, настолько сильно в нём отозвалось состояние женщины.

Марья встала с лавки, она не видела уже сидящих здесь, вроде бы чужих людей, она поклонилась в ноги отцу, опустилась возле него на колени. Степан схватил её, прижал к сердцу и, рыдая, обливая слезами голову её, спросил:

– Простила, простила, Марьюшка? Сердынько ты моё, и как же ты смогла, где силы почерпнула, из какого колодца? Видно мне, таракану запечному, не постичь думы твоей, не понять твоей любви. Любовью-то ты выше нас… – Он зарыдал у неё на плече.

– Простите меня, батюшка, может, обидела я вас, но не держите в сердце. Не могла я не простить, видно, не таковая я, душа моя безутешная. Злость, обида все эти годы жгла сердце моё калёным железом, словно собака выла я на луну страшными своими ночами. В бессонных, безутешных думах своих гадала: где-то он, думает ли обо мне, слышит ли мой вой, и что-то будет со мною, как увижу его? А может, и думать забыл? А сердце рвалось в груди, жгло огнём душу, томило и жаждало простить. Ох, оно, сердце моё, не знаю, счастье ли это, а может, беда, что не могу возненавидеть, похоронить его в своей душе. И приехал обидчик мой и словно собачонка за мною ходит, молчит, только глаза его молят и молят меня, а я смотрю на него, вида не подаю, а сама уж знаю, твёрдо знаю, что рада простить, забыть обиду и все ночи мои страшные, и боль, и муку, и ничем не попрекнуть, и всё начать с начала… Простите и вы меня, батюшка. За то, что всё со мною терпели, чашу мою горькую со мною пили, ничем не попрекнули, сердце своё родительское слезами моими надрывали.

– Что ты, Бог с тобой, Марьюшка. Али я без сердца, али сам не любил, али креста на мне нету? Я же отец, снесу и это, – гладил Степан голову дочери, роняя на неё свои слёзы. Сам он словно состарился в единый миг.

В доме стояла тишина. Марья затихла, подняла голову. Взгляд её, тревожный, настороженный, решительный, упёрся на отца. Степан весь напрягся. Он очень любил свою дочь. Вдруг он почувствовал, чего ждёт от него Марья. Горячее сердце его забилось сильнее, он и сам не знал, что решит оно, его сердце, сможет ли простить и навек похоронить в себе обиду.

– Любовью-то ты выше нас, Марьюшка, выше, – растягивая слова и прислушиваясь к себе, сказал Степан.

Вдруг послышались шаги, ровные, чёткие, уверенные. Они прошагали по крыльцу и остановились в сенях, решая, идти дальше или нет. Послышалось, как кто-то подошёл к двери и замер. Ещё через секунду дверь распахнулась. Её дёрнули с такой силой, словно кто-то хотел сорвать с петель тяжёлые запоры.

В дом вошёл молодой, лет тридцати, мужчина. Огромный богатырь занял весь проход между кухней и горницей. Глаза его сверкали как две молнии. Увидев Марью, стоящую на коленях, лицо у него дрогнуло. Он прикрыл веки, покорно опустил голову. Боль, нежность, страдание, сокрушение, мука признания, сознание того, сколько горя принёс он этой женщине, жажда всё исправить, перевернуть себя, всю жизнь, всю землю, если надо, перевернуть душу свою и с помощью Божией соделать из грешника праведника – целое половодье чувств разливалось и кипело в этом могучем теле. Он робко, боясь потревожить, подошёл к Марье, половицы под его ногами нещадно заскрипели. Смотря на Марью, как смотрит грешник на икону, опустился рядом с ней на колени, готовый на всё.

Марья не сводила глаз с отца, она ждала, она знала, на какие муки обрекла его, ожидая трудного решения. Взор её, взор постигшей всю тяжесть того, что переживает сейчас отец, полный сострадания, понимания, любви и веры ждал. Ждало сердце. Она твёрдо верила, что иначе нельзя. Марья словно поднялась над собой, над человеческим, над женским. Высветилось в ней высшее, неземное. Она победила в себе себя, победила обиду, горечь, злость, женскую гордость, встала выше поруганной чести, выше всякой грязи, выше пересудов. Ремизов не сводил с неё глаз. Он видел её, видел и слышал, что происходит в Марьином сердце. Он отдался тому, что видит, и растворился в нём. Он понимал, что к этой женщине никогда не прилипнет грязь, ибо она победила в великом акте прощения, в борьбе ненависти с милосердием.

Марья, стоя на коленях перед Степаном, ждала того же от отца, вера должна была победить, иначе не могло быть.

Всё это происходило в глубокой тишине и молчании. Степан встал, вдохнул в себя целый куб воздуха, борода его распушилась, кудри встали дыбом. Глаза Степана просохли, в них заблестел огонь. Лицо покраснело, грудь тяжело вздымалась, он громко засопел и чётким, широким шагом прошёлся по горнице. Остановившись возле маленькой дверцы в девичью, проревел, словно раненый зверь:

– Дуняшка, возьми-ка мальца и цыть на баз.

– Тятя, я… – пискнула за дверью Дуняшка.

– Слыхала ли, вертихвостка, цыть на баз! – громовым раскатом разошёлся Степан.

Дуняшка со скоростью света вылетела из комнаты, схватила мальчонку, и, словно красная молния, сверкнул её сарафан в проёме двери, ведущей в сени.

Василий с Фёдором, не дыша, стараясь раствориться в воздухе, встали было с лавки, чтобы следовать примеру Евдокии, но взгляд Степана пригвоздил их к месту, и они повалились на лавку, словно кули с картошкой, и уже не шевелились более.

Сделав ещё один круг по горнице, Степан чётким стальным голосом, в котором кипели праведный гнев и боль за дочь, произнёс:

– Значится так, Петро?! – то ли спрашивая, то ли утверждая, сказал Степан. – Слышал ли ты от неё прежде-то, что она рассказала теперь?.. Что мычишь, мыкало? Не слышал, если бы слышал, то давно бы всё понял… – Степан негодовал. Глаза его застила мука и боль. Он не мог найти выхода чувствам, что вскипели в нём при виде обидчика.

Петро вздрогнул, вскочил было, но опять встал на колени. Лицо его, бледное, больное, словно в лихорадке, покрыла испарина, руки дрожали нервной дрожью, в исступлении он тряхнул головой и поднял на Степана глаза. Сколько отчаянья, даже ужаса, тоски, мольбы и крика было в этих глазах. Видно было, что человек дошёл до черты и ищет последнего выхода, а если… то хоть в воду.

Сердце Ремизова захолонулось: "Если Степан сейчас, вот в этот миг, не простит, тогда… тогда конец". Ему казалось, что ходики на стене отсчитывают вечность.