Апостол Фома «Повинную голову меч не сечёт». Книга первая

Владимир Белодед

Апостол Фома "Повинную голову меч не сечёт". Книга первая

"Повинную голову меч не сечёт"1

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Владыко сердца моего, Свет и Любовь Неба и земли! Ныне склоняю пред стопами Твоими голову свою и Радостью Духовною Лобызаю Ноги Твои, ибо Ты Владыко мой и Любовь моя, в Тебе все Надежды и Мечты, в Тебе всякая Жизнь и всякое Деяние!

Благослови, Господи Пресветлый, ежию мысль мою, что берёт начало в Твоём Святом Дыхании; Благослови, Господи, ежие помышление моё, что семенем Жизни Вечной изошло из Недра Твоего и под сияющим Ликом Твоим проросло в моей малой Душеньке; Благослови, Господи, Руку мою, во имя Твоё поднятую на труд сей во благо ежией душеньки малой, что прикоснётся к труду сему Волею Твоею Святою! Благослови, Господи, меня, малого, во имя Твоё Святое потрудиться на ниве Благодатной во Славу Бога Единого, во Славу Слова Живого!

Да не преткнётся Рука моя во труде Святом, да потечёт Поток Слова Живого легчайшею нитию Любви и Веры, да обретут все Души Святые во Слове сём и Хлеб, и питиё, и Радость Духовную, Славя Господа Бога своего и Матушку нашу родимую! Аминь.

Вместо предисловия

Дорога. Любимая моя, вечная моя, святая дорога! Вот ты опять манишь меня, вот ты опять зовёшь меня, странная, русская, тихая песня российская – дорога.

Вот и вечер уже, и дождь за окном. Небо хмурится. Тучам на небе тесно, волочат они по земле мокрые подолы свои, дождями на землю исходят. И зябко мне на волю глядеть, и печь натопленная развёрнутой лежанкой манит, а слышу я, словно стучит кто в окно, за сердце теребит, уснуть не даёт. И не хочется мне на морось глядеть, не хочется ветра слушать, но не даёт мне что-то покоя, зовёт и зовёт.

А ветер стегает землю дождями, руки от него краснеют и мёрзнут, ветки больно бьют по лицу и рукам, дождь, словно голодный нищий, кидается на тёплое, сухое тело.

Кто ты, что зовёшь меня и не даёшь покоя душе моей? Зачем нарушил мою тишину, зачем оторвал от тёплого угла сердце моё и холодишь, и тревожишь меня, дождями лижешь тело моё, ветрами стегаешь душу мою? Кто ты? Почему так тянется, так рвётся к тебе сердце моё, болью и тоскою стонет оно, радостью и умилением исходит, заслышав тихий, вечный твой зов?

И вижу я, как сквозь тусклое, залитое дождями стекло, смотрят на меня родные, любимые очи Родины моей. Смотрят они на меня, и вижу я во взоре её образ верной подруги своей – вечную российскую дорогу. Это она зовёт меня, это она не даёт мне покоя. Она манит и манит меня, и слышу я в молитвах её голос народа моего, родного русского народа, что отдал стёжкам, дорожкам её свои судьбы, свои надежды, жизни свои и молитвы свои.

Он, как и я, искал в стремящейся глади её своё вечное, своё верное, единое и истинное. Он искал Святую правду российскую. Проходя меж лесов и болот, меж полей и берёз, меж околиц и деревень; идя по пыльной, по мокрой и грязной, по бегущей и влачащейся дороге своей, он учился читать и видеть в ней свою судьбу. Учился и Свято верил, что его родная стёжка приведёт душу к той, самой Святой, самой вечной дороге Любви и Истины, где и узрят очи правду. Где узрят очи Того, Кого долгие, долгие годы искал и звал, страдал и верил и всегда, всегда любил. Любил, считая себя недостойным Его Любви, но оттого ещё более любил, любил Его так, как мог, всем своим существом, насквозь и до конца. С трепетом, с благоговением, со слезами печали и умиления произнося Святое имя Его, имя Иисуса Христа.

Если он радовался, то любил Господа своего из глубины радости своей, если он страдал, то любил Его из сердца страдания своего, если он отчаивался, то из глубин отчаянья верил и любил Господа своего всем существом своим, если он грешил, то в муках греха стенал и любил Господа своего и плакал о Нём, не щадя души своей, если он каялся, то в потоке покаянных слёз и молитв своих возносился и весь отдавался Любви ко Господу Богу своему со слезами и плачем, со радостью и трепетом, сладостно произнося устами сердца своего самое дорогое имя, имя Спасителя Иисуса Христа.

Вот ты какая, российская дорога, простая, вечная, верная. В ситцевом платье лугов и полей, в синем платочке небес стоишь ты возле околицы и смотришь в сердце моё, в самую русскую суть его. И слышу я, как зовут меня те, кто отдал в руки твои свои судьбы, свои жизни, свои надежды.

Милая моя, вечная невеста моя – дорога. С малых лет обручался я с тобою, избрав для себя странническую судьбу, преклонив пред твоими натруженными, запылёнными ногами голову свою и приняв из добрых рук твоих посох и суму своего жребия.

Что ж, родная моя, идём. Куда-то ныне ты поведёшь меня, с какими судьбами скрестишь мой путь, с какими сердцами встретится моё сердце?

Каждая судьба, словно книга жизни, и есть в сей книге страницы радости и счастья, страницы горя, боли и страданий, страницы сокрушений и покаяния, страницы просветления и прозрения, страницы обретения и вознесения. Идём, милая, пройдём по этим страницам, отворим для них сердце своё и вместе с ними пройдём по судьбам людским, пред каждым преклоня голову свою, сказав ему: "Здравствуй, брат!"

Глава 1. Соблазн

– Ах, вот он, вот он…

– Где?

– Да вон же… он спускается со ступенек!

– Вижу! Ах, как он хорош! как хорош!

– Божественный.

– Браво! Браво, Ремизов… – шумная толпа поклонников кинулась к подъезду театра. По ступенькам медленно и устало спускался Константин Ремизов.

– Браво, браво Ремизов!.. Божественный, гениальный, браво! – ревела толпа, кидаясь под ноги скрипача. Ремизов раскланивался с поклонниками едва-едва заметным движением головы. Несмотря на усталость после пятичасового концерта, красивое, тонкое лицо Ремизова выражало явное удовольствие.

– Василий! – обратился он к своему слуге. – Вели подать коляску к подъезду. – Василий, состоявший при Ремизове кем-то вроде денщика, расталкивая толпу, кинулся к коляске, ожидавшей Ремизова, веля кучеру подкатить ближе.

Поклонницы осыпали артиста цветами, подставляя программки, лайковые перчатки и даже свои беленькие, пухлые ручки для автографа.

Наконец он освободился от почитателей и, устроившись поудобнее в коляске с закрытым верхом, покатил к себе на квартиру.

– Гм, а всё-таки премиленькое это дело, – сказал он будто в себе.

– О чём вы, барин?

– О чём? – Ремизов словно очнулся, услышав вопрос Василия.

– А что, брат Василий, не кутнуть ли нам по случаю?!

– Помилуй, батюшка барин, отдохнуть бы вам! Двадцать седьмой концерт даёте!

– Это что, а помнишь ли в Европе? По пять концертов в день, полный аншлаг!

– Как не помнить, публика рыдала, с одной дамочкой даже припадок сделался.

Ремизов, вспомнив этот случай, рассмеялся, глаза его заблестели, по лицу пробежала судорога возбуждения.

– Это было моё первое турне по Европе… Да, шуму я там наделал. Одна барышня, говорят, отравилась, когда я уехал в Россию, должно быть придумала себе. Эх, брат Василий, всё это не стоит… – он мотнул головой, прикрыв глаза, и умолк.

– Знаешь, что стоит! – Ремизов вздрогнул, весь преобразился, лицо его побледнело, большие карие глаза слово окунулись во что-то, тонкие руки взлетели в воздухе, точно крылья птицы, пальцы дрогнули, ощутив под собой воображаемый инструмент. Ремизов прикрыл глаза и… в его правой руке поплыл смычок:

– Слушай, слушай, брат Василий, вот где, вот. На сцене, со скрипкой в руках! И всё мне открыто, и даже душа человеческая нагая стоит предо мной, стоит и дрожит, и трепещет, и ждёт. Стоит мне повести смычком – и она рыдает, стоит прикоснуться к струнам – и она смеётся. – Ремизов открыл глаза, и Василий увидел новый, непонятный взгляд: глаза его горели необузданной, какой-то воспалённой страстью.

– Впрочем, что-то я стал уставать. Даже это премиленькое дело… Завтра думаю съездить к тётушке.

Здесь я прерву диалог, ибо и Ремизов, и Василий решили немного подремать, устав от неспокойного дня. А я, воспользовавшись случаем, займу твоё драгоценное внимание, мой дорогой читатель, дабы сказать немного о Константине Ремизове, о его противоречивой, слабой душе.

В тот момент, когда мы застали его выходящим из театра, Константин Ремизов пребывал на вершине своего таланта и славы, но при внимательном взгляде на его красивое лицо, особенно глаза, можно было заметить, как червь усталости уже начал точить слабое деревце его души.

Родителей своих Ремизов не помнит, его воспитывал дядька, человек весьма легкомысленный, развратный, баловень судьбы и пройдоха, к тому же не лишённый честолюбия, но добрый и очень любивший своего племянника. Что, наверное, и помогло окончательно испортить душу мальчика, ибо душою-то его, то есть воспитанием человека, никто не занимался.

Дядька баловал мальчонку, когда вспоминал о его существовании. Игрок, развратник и пройдоха, он брал его с собою, когда тот подрос, и открывал перед впечатлительной, трепетной, чистой детской душою такие стороны жизни, какие непозволительно знать молодому уму.

Однако образование Константин получил отличное, а когда обнаружился его талант, дядька Ремизова отдал мальчика в консерваторию, где лучшие педагоги воспитали в нём музыканта.

Как я уже сказал, Костя обладал душою тонкою, примечательною. Впечатлительный, склонный к мечтам и фантазиям, выросший, с другой стороны, среди красивых и даже прекрасных вещей, Константин тянулся ко всему красивому, точно мотылёк к огню.

Что составляло трагедию этого человека, так это то, что он не обладал крепостью и устойчивостью в жизни. Человек без тверди, без крепкого стержня нравственности, духовной чистоты и добра – это всегда трагедия. Но в особенности, когда такой человек наделён яркими, сильными талантами. Таковым был Константин Ремизов. В довершение всего он обладал красивой внешностью и, как было сказано выше, прекрасным образованием.

Таков общий портрет Ремизова, моего героя на некоторое время, ибо должен предупредить события и открыть своему читателю некоторые подробности: Константин Ремизов не главный герой моего романа, но лишь то необходимое вступление, без которого не обойдётся ни один роман.

В довершение скажу немного о биографии Константина, а уж из неё постепенно перейду к более важным событиям.

В детстве Константин рос мальчиком замкнутым и одиноким. О родителях он знал лишь то, что они были людьми с достатком и оба погибли где-то в горах. Друзей он не имел, ибо дядька его вёл жизнь своеобразную. Впечатлительный, склонный к созерцанию мальчик, во всём предоставленный себе, не имея настоящего воспитателя и друга, взирая на жизнь, окружавшую его, сам как мог, составлял об ней свои соображения, из чего и сложил самоё себя. То есть натуру неустойчивую, жаждущую, нерешительную, сознающую, однако, что значат добро и зло, имеющую у себя и то, и другое, но не могущую противопоставить одно против другого.

Учась в консерватории, Константин подавал большие надежды на будущее, то, что одним доставалось ценою огромных усилий, пота и слёз, он приобретал уверенно и смело. К своему образованию и таланту он относился очень серьёзно, пять, шесть часов в день он занимался помимо уроков, а уроки занимали по восемь, а то и двенадцать часов в день.

В консерватории он также не обзавёлся близкими друзьями, на это не хватало времени, хотя приятелей приобрёл. Учителя, педагоги и даже из среды учеников пророчили Константину блестящее будущее. Как всякий человек, Константин обладал некоторыми добродетелями, ибо имел перед собою образы высоких душ, полностью посвятивших себя служению музыке, коей также мечтал служить и он.

Музыку Константин чувствовал полнотою своей души и сердца. Когда его руки прикасались к инструменту, он забывал обо всём на свете и растворялся в чарующих звуках мелодии. Словно птица, улетающая в беспредельный небесный простор, уносился он со скрипкою в руках в мир, где живёт гармония.

Закончив консерваторию, Ремизов дал дебют в одном из столичных театров, и первое его выступление ознаменовалось потрясающим успехом, с которого и начались большие и малые испытания для его души.

Утром следующего дня газеты пестрели заголовками и статьями о новом открывшемся таланте. Ремизова начали узнавать, приглашать. Его имя стало модным, известным, о его таланте, равно как и о его внешности, говорили все: знать, чиновники, степенные мужи, светские дамы, щёголи и кокетки, признанные красавицы и красавцы.

Его приглашали, приглашали на приёмы, балы и рауты, на чашечку кофе и на званые обеды, им восхищались, его обожали, о нём мечтали. Всё это доставляло Константину огромное удовольствие.

На его концерты было трудно попасть, концерт за концертом – полный аншлаг. Он много работал, днём репетиции, вечером концерты, а ночью… балы и приёмы, и нескончаемое: "Божественный, гениальный, великий Ремизов! Браво, браво!"

Турне за границу – и там то же самое. Весь мир у ног Ремизова, открыты двери самых изящных салонов, светских домов, модных красавиц. "Бис, бис!" – вопила рыдающая на концертах публика. Ремизов почувствовал сладость и прелесть славы и всего, что стоит за нею, а за нею признание, деньги и всё то, что он так любил: красивые вещи, красивые люди, красивая жизнь.

Жизнь Ремизова разделилась на две. Одна – это сцена, скрипка, музыка и труд, труд, труд. Другая – это то, что за сценой. На сцене он жил, и жил как великий музыкант, как огромный талант, что ведает о сокровенных, никому не видимых тайнах высокого искусства. Музыка открывала пред ним двери, когда он брал в руки скрипку, ибо в тот момент сам Ремизов как бы растворялся и его вовсе не было, но был кто-то иной, прекрасный и чистый, по-детски наивный и По-святому великий. Словно кто-то вырывался из его груди, словно Ангел во плоти брал в руки скрипку и пел, и плакал, и восхвалял Всевышнего в чистейших звуках вечной мелодии. Таковым был Ремизов в музыке. Там он жил, жил по-настоящему, жил поистине великим музыкантом, великим не по величине, но по глубине своего таланта, таланта от Бога. В этой жизни для него ещё не было соблазнов, искушений и сделок с совестью, всё это ещё хранила от него завеса, та граница, за которую он не смел проникнуть.

Но за сценой – там было всё. Я не стану вдаваться в подробности о тех соблазнах, на которые он так легко и быстро пал, нимало не заботясь о духовной чистоте своего сердца и ума, ибо был падок на сии сладости уже в юности, противостоять же им он не хотел и не мог по причине вам уже понятной.

За сценой Ремизов вёл жизнь мало отличную от той, которую видел, живя у дяди, разве что она имела более пристойный наружный вид, но, по сути, была такой же низкой.

Сладострастие, пьянки, разврат душевный и плотской – вот жизнь того мира, в котором пребывал Ремизов. Но, варясь в сём котле, он, вдруг почувствовав в груди дыхание иной жизни, мог вырваться из этого круговорота и, взяв в руки скрипку, весь отдаться прекрасному.

Напомню моему читателю, что Ремизов – натура двоякая, непостоянная, неустойчивая, во многом искушённая, душа же его тонкая, изящная и слабая. Увидев вдруг в жизни что-то совершенно иное, что он привык видеть, – прекрасное, чистое и совершенное, – он всем сердцем откликался на это, полностью отдаваясь ему, брал в руки скрипку и в музыке переживал восторг. Дабы затем так же отдаться какой-нибудь пошлости, типа очередной пирушки, сладострастной кокетки или игре в рулетку.

Но граница между этими двумя мирами не была ещё разрушена, музыка для Ремизова ещё составляла Святыню, её он любил всей душой, среди непостоянства и капризов она составляла единственное постоянство его слабой души.

Справедливости ради нужно сказать, что Ремизов, ударяясь в очередной кутёж после концерта, ощущал в себе стыд и даже слышал голос взывающей совести. Иногда он мог сделать шаг, отказаться от веселья и загула, отдаться гласу зовущему его, и несколько дней прожить жизнью настоящего художника звуков, но повторюсь, соблазн был выше его.

Так протекли несколько лет его жизни. Карьера великого музыканта стремительно развивалась. Ремизов горел восторгом и вдохновением. Бесчисленные турне за границу, контракты с самыми прославленными театрами мира и концерты, концерты, концерты.

Ремизов работал, как вол, работал (пока ещё) ради музыки, ради того восторга и вдохновения, что горели в его груди. В нём рос музыкант, но музыкант был ещё слеп и мал. В нём рос и сладострастник, тот был намного взрослее и сильнее музыканта и постоянно предлагал Ремизову блага, что вдруг открылись пред ним силою его славы. Сколько соблазнов, удовольствий и искушений открывает пред человеком слава и почитание! И Ремизов пользовался всем этим, пользовался с тем же упоением, с каким отдавался музыке.

Но пользовался как предметом, сопутствующим ему по жизни, главным всё-таки была музыка. Ремизов, как я уже дал понять, чувствовал в себе ту границу, за какую не позволял перешагнуть сладострастнику. И оттого была надежда, что музыкант повзрослеет, окрепнет и победит сладострастника.

Глава 2. Искушение

Итак, мой терпеливый друг, дабы не наскучить совсем своими объяснениями о внутренних переживаниях и свойствах Ремизова, отдам право ему самому сказать о себе. А для этого вернёмся в коляску, где Константин уже заснул, возвращаясь домой. Но пока он не подъехал к дому, я воспользуюсь моментом и вставлю пару слов о его теперешнем состоянии души, ибо именно оно сыграло роль в последующих событиях.

Ремизов взволнован, очень взволнован. Если мой читатель помнит обронённую им словно невзначай фразу "премиленькое дело…" и последующий разговор с Василием, то, наверное, он обратил внимание на состояние Ремизова. Что же всё-таки произошло?

Концерт начинался как обычно. Сидя в гримёрной, ожидая начала, Ремизов вдруг обнаружил у себя на столике письмо, это был небольшой конверт без подписи. Обычно Василий строго следил за тем, чтобы перед концертом ни почитатели, ни завистники ничем не волновали музыканта, все письма и записки он сам вручал ему после концерта. Но это письмо, как оно оказалось на столике?

Ремизов не хотел вскрывать конверта, но начало задерживалось, ожидали высокого гостя. Утомившись ожиданием, он распечатал письмо, в котором было написано: "Милостивый государь. Я совершаю, может быть, большую ошибку, даже роковую, что пишу к вам. Но молчать более я не в силах. Одно утешает меня: вы никогда не узнаете моего имени. Это обстоятельство станет моим утешением и мучением, ибо я влюблена, и влюблена в Вас. Но кто Вы? Человек, бог, или, может быть… Я боюсь Вас и Вашей музыки, её я боюсь более. Я не знаю, кого люблю, вас – музыканта, скрипача или человека? Стоит Вам выйти на сцену, и вся моя душа в тот же миг натягивается, словно струна на Вашей скрипке, вот Вы берёте в руки инструмент – и я словно горю в огне, сердце вырывается из моей груди. Ваш смычок прикасается к струнам, и я вместе со звуками улетаю туда, куда пожелает Ваше сердце. Я вся во власти Ваших рук и Вашего сердца. Это мучает и пугает меня. Кто Вы? Я не могу жить без Вас и Вашей музыки. Уезжая с концерта, я всю ночь живу тем, что вспоминаю его, Вас, и вновь переживаю то, что уже пережила на концерте. Весь следующий день я живу ожиданием… Ваша власть надо мной велика, и она растёт, а я, я погибаю, если только…"

На этом письмо обрывается. Ремизов прочёл его ещё и ещё раз. По почерку можно было судить, что писавший письмо человек был очень взволнован и, по-видимому, несколько раз пытался бросить писать, но всё-таки решился. Письмо очень взволновало Константина своей искренностью и пылкостью чувств, с таким он встретился впервые. Сердце у него забилось, словно он пробежал несколько сот метров, руки задрожали, его охватил восторг и множество, множество разных, самых искренних ответных чувств родилось в его груди.

Он уже видел эту девушку, писавшую ему, видел в своих мечтах, нарисовавших ему её образ, это были светлые и чистые мечты жаждущей любви молодой души.

На сцену он вышел в самом восторженном состоянии, этот восторг и необычайная сила вдохновения излились в музыке. Никогда ещё он не играл так, как сегодня. В музыке он вновь и вновь переживал те чувства, что неожиданно пробудило в нём письмо, там было и ожидание, и волнение, и первая встреча, и первые взгляды, слова и вздохи, робость и страх, смущение и слёзы, радость и трепет, восторг и наслаждение – всё, что испытывает любящее сердце.

Публика была вне себя от его игры.

– Константин Сергеевич, что Вы делаете с публикой? Они ревут, просто исходят слезами! Воистину Вы – бог, наши души в Вашей власти! – услышал Ремизов за спиной, возвращаясь после первого отделения к себе в гримёрную.

Вначале он не обратил внимания на эти слова, но потом, ожидая приглашения на сцену, он вспомнил письмо: "Ваша власть надо мной велика, и она растёт…" – "Власть и музыка… власть".

Второе отделение он начал с этой мыслью. Никогда прежде Ремизов не вглядывался в зал, не пытался увидеть лица людей. Он слушал, слушал сердце зала, слушал музыку, слушал скрипку, слушал себя. Все эти звуки в нём соединялись и текли, текли туда, куда звал их Господь. Ремизов слышал этот зов, сердце музыканта было открыто ко всему.

Ремизов вышел на сцену, взял в руки скрипку. "Вы бог, и наши души в вашей власти". Он увидел лица и глаза. Они словно замерли, ожидая. Вот его рука взметнулась высоко-высоко, глаза, следящие за ним расширились, они просто впивались в его смычок. Полилась музыка. Из глаз потекли слёзы. Они сияли счастьем, радостью, болью, горем, вот они смеются, вот страдают. Ремизов увидел и услышал, как кто-то словно взял его за руку, одёрнул завесу, перешагнул границу, сказав ему: "Музыка и власть, наши души в Вашей власти. Смотри и выбирай".

Сначала он не поверил своим ушам и глазам, но вот прозвучало одно, другое произведение; всматриваясь в публику, замечая, как она реагирует, как бы проверяя свои возможности, силу своего влияния, он вдруг почувствовал такое наслаждение, такой восторг, какой никогда не ощущал. "Да, – сказал он себе, – музыка и власть".

Пять часов шёл концерт. Ремизов отклонился от программы и играл то, что ему хотелось, публика этого и не заметила. Артист испытывал своё влияние на неё, и веря, и не веря в него. Он играл, играл с душами людей, наслаждаясь их слезами, их радостью, что вызывались одним его желанием. Так сладострастник переступил черту, подчинив своим желаниям талант и жизнь музыканта. Об этом своём открытии Ремизов сказал: "премиленькое дело". Садясь в коляску, он уже забыл о письме, оставленном на столике в гримёрной, забыл о первом отделении концерта, где он испытывал необычайное вдохновение, светлый восторг и тихие, чистые мечты об искренней любви. Ремизов устал от пережитых волнений, его усталость, словно заноза, засела глубоко в душе и ныла, ныла, не давая покою. Наутро он решил съездить отдохнуть к тётушке, что жила в глубинке, в небольшом провинциальном городке.

– Да, к тётушке, устал, и что-то вот здесь… Василий, спишь, чёрт, проснись!

– Да, барин.

– Завтра едем, с утра соберись. Много не бери, там, наверное, скука страшная. Да не всё ли равно, поживу, думаю, недельку, больше не выдержу.

– Слушаюсь, батюшка барин. Приехали.

– Ну, дак, вылазь. Что-то у меня ноет и ноет. Надо отдохнуть, устал, устал.

Глава 3. Катенька

– Ох, Катенька, Ангел мой, притомилась я, старая. Жарко-то как, ты погляди, и неба-то не видать – всё солнцем залито.

– Отдохните, бабушка, я вам вот здесь, возле берёзки, в теньке постелю, здесь прохладно и тихо. Прилягте, вздремните немного, а я ещё пособираю.

– Да неужто не умаялась ты, егоза?

– Нет, бабушка, я только разогрелась.

– А ты посиди со мной чуток, поостынь немного, а то головку-то вон как напекло. – Ефросинья Матвеевна погладила Катеньку по пушистым русым волосам.

– Ангел ты, Катенька, радость моя. Вон, какая краса выросла, что земляничка вот эта, и всё-то счастье моё в тебе, детонька. Господи, Господи! Мати Светов! Спаси-сохрани душу чистую, обереги от всякого зла, – крестилась старушка, утирая рукою набежавшие на глаза слёзы.

Катенька прижалась щекою к тёплой бабушкиной руке, сердечко её переполняло чувство любви и благодарности к этой доброй, ласковой старушке. Ефросинья Матвеевна одна вырастила Катеньку. Мать Катеньки, дочь Ефросиньи Матвеевны скончалась после родов, отец же вскоре женился на другой женщине и забыл о дочери. В первые годы он иногда вспоминал о её существовании, высылал немного денег на её содержание, приезжал в гости на именины, Пасху и Рождество. Но потом это случалось всё реже и реже. Вскоре жена родила ему сына, а Катенька осталась жить с бабушкой и уже никогда не видела своего отца.