Апостол Фома «Повинную голову меч не сечёт». Книга первая

Ефросинья Матвеевна из тех старушек, о которых говорят: сама мудрость, любовь и доброта, тишина и ласковость, русская до мозга костей, словно сказительница из древних сказок. Небольшая ростом, немного полноватая, но подвижная и спорая – так выглядят обычно все добрые женщины в годах.

Ефросинья Матвеевна души не чаяла в Катеньке, единственной отраде в старости. Катенька платила ей тем же. Умная, добрая, красивая простой русской красотой девушка, она переняла от бабушки её характер. Такая же простая по нраву, тихая, работящая, Катенька смотрела на жизнь широко открытыми глазами и сердцем, не видавшая круг себя зла и лжи, она была доверчива к людям. В людей верила как в себя, любила бедных, служила ближним. Искренность, чистота помыслов, мудрая простота и вера в добро – вот основа её жизни.

Жили они в небольшом, но очень уютном и тёплом каменном доме. Жили просто, не богато и не бедно. Ефросинье Матвеевне остался от мужа небольшой капитал, какого вполне хватало на безбедную жизнь им с Катенькой, да к тому же ещё оставалось на приданое Катюше, когда та выйдет замуж.

– Вот, Катенька, совсем ты взрослая у меня. Я-то в семнадцать лет уже первенца схоронила. Скоро и тебе о замужестве думать. Кто-то он будет? Сбережёт ли душу твою чистую? Ох, Катюша, как ни тяжело мне об этом думать, да думать надо. Боюсь я за тебя, очень уж ты у меня доверчивая, чистая, как голубка, доброго бы тебе да ласкового найти, да где его найдёшь? Буду молиться за тебя, может, Бог тебя и помилует.

Солнце заливало небо и землю горящим золотом. Воздух словно прошит солнечными лучами. Казалось, они звенели в воздухе вместе с трелями жаворонка. Катенька устроила бабушку под берёзкой, а сама взяла свой ещё не полный кузовок и пошла собирать землянику.

– Катюша, детонька, смотри не заблудись!

– Не беспокойтесь, бабушка, я недалеко.

Ефросинья Матвеевна услышала, как к серебристым трелям жаворонка присоединился звонкий голос внучки. Глаза её заблестели, на них снова набежали слёзы. "Вон как заливается, словно пташка. Певунья моя, как-то сложится твоя судьба? Старая я совсем стала, сердце что-то беспокоится, ждёт…, чего ждёт, уж не беды ли?.. И впрямь старуха, разохалась, ещё накаркаешь, упаси Бог. Надобно в церковь сходить, за Катеньку-сиротку помолиться, помилуй её, Боженька!"

Ефросинья слушала, как пела её Катюша, смотрела на её тоненькую, светлую, словно былиночка фигурку, на её чистую, словно родниковая вода, красоту, простую, как русское поле, светлую, как русское небо, лёгкую, как песня, которую она пела и думала; и что-то в сердце, глубоко-глубоко в сердце, тихим голосом, от которого душа сжималась и хотелось плакать и молиться, говорило ей: "Нет, не будет твоей Катюше счастья". – "Надо пойти, помолиться за Катюшу", – думала Ефросинья Матвеевна, хотя только что отстояла заутреню и всю службу молилась за Катю, стоящую и молящуюся рядом. С теми мыслями она и задремала.

* * *

На высоком, заросшем травой и земляникой взгорье рос молодой ельник, по правому склону он тянулся до оврага и срастался со старым лесом. В ложбинке звенел родник. Катюша быстро и споро насобирала полный кузовок земляники. Притомившись от солнца и духоты, она свернула к оврагу. В овраге, среди ёлок и сосен, было прохладно, вкусно пахло нагретой смолой и хвоей, муравейниками и свежей водой. Катя умылась, всласть напилась воды, набрала бутыль для бабушки и уж хотела было идти, как вдруг увидела старичка, приближающегося к ней.

– Здравствуй, детонька, здравствуй, голуба-душа!

– Здравствуй, дедушка.

– Ох, и устал я, милая, не дашь ли напиться?

Катенька достала бутыль.

– А это что у тебя, земляника?

– Да, дедушка, земляника, угощайтесь, – она протянула кузовок.

– Ишь ты, угощайтесь! А я вот возьму и всю-то землянику у тебя и съем, а что не съем, то себе в суму сложу.

Старичок смотрел на Катеньку в упор, сощурив один глаз. Его маленькая бородка торчала клинышком, с неё капали капельки воды. Он ел нагретую на солнце землянику, а Катенька никак не могла понять смеётся ли над ней старичок, шутит или что. Ноги у старика усталые, сбитые, портки дырявые, зипунишка совсем истлел. Видно было, что старичок бывалый, ходит по земле, то ли странничает, то ли нищенствует. Посмотрел он на Катеньку, поел земляничку, попил водицы.

– Иди ко мне, милая, я тебе кое-что подарю.

Катенька присела возле старика, склонила к нему голову. Лицо у него распрямилось, разгладилось, глаза посветлели и слезами налились. Катенька почувствовала какую-то тревогу, жалость и настороженность в сердце: "Не простой, видать, человек, что-то сказать мне хочет. Смотрит-то как, словно в душу заглядывает. А поначалу напужал меня, глазками сверлил, а сейчас глаза-то у него совсем иные стали, ласковые и строгие, добрые и словно нездешние. Ох, видимо всего повидал человек!"

– Что, земляничка, жалеешь меня?.. Ишь, какая доверчивая, а я-то напужал тебя! А ты, смотри-ка, поверила мне. Простая сердцем, поверила. Чистые люди все просты. На-ко вот тебе подарочек, – ласково и, словно жалея, даже с болью в глазах глядел на неё старичок, погладил по голове и достал из-за пазухи крестик, и одел его на шею девушке. – Носи, голуба-душа, Ангел светлый. Уж и не знаю, счастье ли твоё или горе с таким сердцем жить. Ну да живи, а меня не жалей, я-то счастливее тебя, я тебя жалею и по тебе плачу.

Он встал, Катенька тоже встала, поклонилась в ноги старику. Он поцеловал её и, словно опасаясь чего-то сказал:

– Тёмен человек, сам себя не ведает. Тёмен, а ты доверчивая, сторожись…

И, будто торопясь куда-то, пошёл дальше. Катенька словно застыла на месте, не зная, что и думать. Вдруг человек вернулся:

– Слышь, земляничка, забудь, что я говорил. Живи, как живёшь. Может, это я, дурак грешный, не ведаю. Может, это счастье твоё. Живи. – И исчез среди деревьев.

* * *

Катенька склонилась над родником, долго смотрела в него, пытаясь угадать, что произошло, но так ничего и не угадала. Она вспомнила о бабушке и скорее поспешила к ней.

Бабушке Катенька ничего не рассказала, не хотела пугать её. Катенька видела, как сильно волнуется бабушка о ней, но сама, сама она всё время думала о старичке: "Что же это, к чему? Видимо, странник хотел сказать… боюсь и думать об этом, и слова-то у него какие… Господи! – встала она на колени в своей комнатке перед образами. – Господи Святый, Владычица Небесная! Всё в Воле Вашей Святой. И я, малая, я в Воле Вашей. Без Вас ничто на земле не шелохнётся: травинка не вырастет, камень с горы не скатится, что мне, малой, гадать да рядить, не ведаю, о чём человек тот сказать мне хотел. Живу, как сердце велит, как душа чувствует, а остальное в Воле Божией. Верую я в это и иначе не могу!"

* * *

– Катенька, Ангел мой!

– Да, бабушка.

– Давай, милая, чайку попьём да в церковь сходим. Неспокойно мне, грудь что-то теснит, сердце жмёт. Хочу о тебе помолиться. Собери-ка на стол, Катюша… Да что с тобой, детонька?! Бледная ты какая, и из рук у тебя всё падает. Иди ко мне.

Катюша подошла к бабушке, опустила глаза, боясь выдать своё волнение.

– Никак случилось что? Господи, да какая же ты бледная, уж не заболела ли?

– Что вы, бабушка, не волнуйтесь, наверное, это от жары. Вот в церковь сходим – и мне лучше станет.

– Ну да ладно. – Ефросинья Матвеевна хорошо знала свою внучку, кроткая и тихая, она всегда была послушна ей, но бывали такие случаи, когда эта смиренная душа вдруг выказывала такую силу и уверенность в своих решениях, что ничем их нельзя было изменить. То же и теперь. Старушка видела состояние внучки и решила, что дальнейшие расспросы только повредят молодой девушке. – Хорошо, Катенька. Сходим, помолимся, и успокоится сердце. Старая, видать, совсем становлюсь.

– Простите, бабушка!

Катенька обняла старушку. Ей вдруг стало очень, очень жаль бабушку и хотелось ей всё-всё рассказать, но она не могла нарушить покой любимого человека.

– Ох, егоза, что удумала. Ластишься да целуешь меня, а я-то тебя совсем извела, ягодку, – улыбнулась Ефросинья Матвеевна. Катенька утёрла слёзки и тоже улыбнулась.

– Ну, вот и вёдро после дождичка, и щёчки раскраснелись, ещё краше прежнего стали.

Катеньке и впрямь стало светлее на сердце, она забегала по горнице, зачирикала-защебетала, словно соловушка в мае, собрала на стол к чаю. Они попили чайку с земляникой и собрались в церковь.

* * *

Городок этот небольшой, но раскидистый. Широкие, просторные улицы, несколько двух-, трёхэтажных каменных домов с огромными огородами на гектар, садами и палисадниками, множество маленьких деревянных домишек и изоб, пожарная вышка, городское управление, полиция, больница, а в центре церковь.

И хотя городок небольшой, церковь в нём богатая, она совсем не походит на провинциальные церквушки, приходящие уже в упадок в то время. Видно было, что прихожане заботятся о своём храме, содержат его в чистоте, не жалея ни сил, ни средств.

Высокая, голубая церковь, позолоченные купола, звонница с большими и малыми колоколами, сад за оградой – это место было самым красивым и любимым горожанами.

Ефросинья Матвеевна с Катюшей очень любили приходить сюда. Здесь они молились, стояли службы, гуляли в саду, помогали служителям. Катенька любила работать в саду: она ухаживала за растениями, деревьями, садила цветы. Здесь она могла подолгу, целыми часами, бродить в тишине. Справляя работу – размышлять, молиться. Здесь она научилась слушать своё сердце, узнавать свою душу, открывать в себе Бога. Иногда она и не замечала, как постепенно думы её о жизни переходили в молитвы, а молитвы в думы. С раннего детства она прислушивалась, приглядывалась ко всему, что окружало её. Здесь она и творила, творила невидимые нити, связующие душу со Господом. Здесь созидалась твердыня её души, и сей твердыней стали особые отношения между душою и Богом. Всё, что впитывало Катенькино сердце в храме на службе, всё, что открывала ей простая, искренняя молитва, – всё это Катенька словно великую драгоценность несла в сад и там, среди тишины и безмолвия, среди шелеста листвы и трепета цветов, среди птичьих трелей, на просторе неба, чистого воздуха и золота солнца она трудилась, трудилась на земле, в саду, в своей душе, она искала себя в Боге и Бога в себе. Закончив работу, Катенька уходила в жизнь и там уже пыталась взрастить то, что открылось ей.

Так потихоньку, молясь и живя, созидалась основа её души, творились нити, связующие душу с Богом. Всему этому научила Катеньку Ефросинья Матвеевна. Впрочем, это нельзя назвать обучением, сама Ефросинья Матвеевна так прожила свою жизнь, жизнь, что со всеми своими радостями, горестями, невзгодами и победами во всём была открыта Богу, и Господь занимал в сей жизни самое Святое место – все дороги вели к Нему.

Дорога в церковь проходила по центральной улице. Народ стекался к вечерней молитве.

– Добрый вечер, Ефросинья Матвеевна.

– Здравствуйте, Анфиса Степановна.

– Милости прошу вас с Катенькой отобедать у нас завтра. Племянник ко мне в гости пожаловал, утешил старуху. Отобедайте с нами, не обессудьте.

– Благодарствуем, Анфиса Степановна, будем непременно.

Анфиса Степановна, близкая подруга Ефросиньи Матвеевны, пригласив их в гости, поспешила, дома её ждал племянник, столичный артист. "Надо же, не забыл старуху, пожаловал в гости, не побрезговал, знаменитость!" Такого внимания Анфиса Степановна не ожидала, она пригласила в гости почти весь город, особенно те семьи, где подросли и заневестились девушки.

Анфиса Степановна направилась в церковь: "Надобно за Костеньку помолиться. Какой-то нервный он, всё дёргается, мучается, видать. Ох, и жизнь-то у него, словно бездомный, беспутный. Женить надобно его, вот бы Катенька… Катенька-то как хороша, на глазах выросла, не чужая. Может, женится и остепенится Костенька-то, не станет жизнь прожигать, на глупости тратить. А Катенька добрая девушка, умница, красавица, да и женихов-то для неё здесь нет, такой девушке нелегко пару-то найти, уж очень хороша, кто попало испортить может. Дай Бог, чтоб сладилось у них, дай Бог", – молилась Анфиса Степановна.

Ефросинья Матвеевна с Катенькой подходили к церковной ограде, возле ограды толпились нищие, стекались к церкви странники. Странников нельзя было спутать с нищими, и хоть одеты они были так же бедно, часто совсем худо, но лица у них были какие-то светлые; шли они степенно, чинно, не попрошайничали, смотрели людям в глаза спокойно, без суеты, даже с какой-то твёрдостью, словно всё знали.

– Господи, странников-то сколько, никогда столько-то не видала. И вроде святых у нас отродясь не было, иконы чудотворные не являлись, а, поди ж ты, откуда странники-то и к чему? Должно быть, к чему-то?! Ты что, Катюша, как мел побелела?

К Катюше подбежал юродивый Гришка, дёрнул её за рукав, запрыгал возле, завертелся юлой, а потом лёг возле ног и заскулил:

– Погладь, матушка, приголубь детушек, – вскочил на ноги и заплакал, – нет тебе здесь радости и счастья, только там, – он поднял свой корявый, весь в коростах палец к небу и вдруг засмеялся, – радость, радость, братики, скоро пастух прийдёт, окормит овец.

Катенька стояла ни жива ни мертва. Ефросинья Матвеевна взяла её под руки и увела за ограду.

– Что ты, что ты, голубушка, так напужалась, это же Гришка – юродивый, разве впервой он к тебе-то льнёт? Ну-ну, касатушка…

– Ох, бабушка, как страшно мне, грудь давит. Катенька расстегнула на груди рубашку и вспомнила про старичка, её пальцы нащупали маленький медный крестик.

– Видно, решается моя судьба, чую, что радости в ней мало, больше слёз и страданий. Но как Богу будет угодно, а я – я, как сердце велит, так и сделаю, тем Богу и угодна буду. Идёмте, бабушка, нам теперь только молиться остаётся, только молиться.

– Не пойму я тебя, Катенька, пугаешь ты меня. Разве можно так юродивому-то верить?

– Что вы, бабушка, сейчас он не юродничал, я-то в глаза ему смотрела.

– Ох, Катенька!

Они вошли в церковь. Катенька встала на колени и долго молилась. В горячей молитве своей она не просила Бога разъяснить ей её смущение, а лишь жаждала тишины и успокоения, прежней тишины, всегда посещавшей её после молитвы.

Голова у Катеньки словно кружилась, пред глазами плыли свечи, иконы, лица. Лицо старика в лесу, лицо бабушки, Гришки-юродивого, крестик. Крестик холодил Катенькину грудь, она ощущала его на себе. Тихонько шепча молитву, славя Господа, Катенька вдруг почувствовала, как в сердце словно кто запел, ей стало покойно и даже немного радостно. Она открыла глаза. В окна светило заходящее солнце, его лучи рассеивались сквозь стёклышки, словно ниточки они тянулись к иконам, свечам, к аналою, вратам, к батюшке, к людским сердцам и к ней, к Катеньке. Лучики тянулись, грели сердце, ласкали душу. Катенька подняла глаза, посмотрела сквозь стекло на небо. "Господи! – думала она. – И всё-то Тобою обогрето, обласкано, всё призрето, прибрано, до всего сходит Любовь Твоя и радость Твоя. Вот такими вот ниточками, как лучики эти, и сходят, обогревают душеньку ниточки золотые Любви Твоей, Господи, вот и радость, вот и счастье. И что это я затосковала-то, чего испугалась? Что бы со мною ни сталось, Господа у меня никто не отнимет – никакие муки, никакие страдания, а это значит, что радость и счастье всегда со мною".

Катенька затихла. Она почувствовала в душе успокоение и поняла, сколько сил потеряла сегодня. Ефросинья Матвеевна, закончив молитву, поднялась с колен, взяла под руку Катюшу и они тихонько пошли домой.

Глава 4. И Дух Божий носился над водой

Выходя из храма, Катенька чувствовала, что что-то изменилось, изменилось в её душе, в её сердце. Исчезли с лица прежняя детская беспечность, резвость, легла на него, словно тонкая паутинка, задумчивая грусть; обострённее смотрело на жизнь, на людей, на человеческие судьбы сердце, словно что-то оно хотело увидеть, понять. Вставали пред душою вопросы о любви, о жизни, о добре и зле, о милосердии и сострадании, о прощении и всепрощении. Многие вопросы сама Катенька не могла выразить, но они сильнее всего волновали душу.

Выходя из храма, Катюша чувствовала себя иной. Что-то от неё отошло. Может быть, что-то она потеряла навсегда. Но другое, иное, ожидало её, к чему она ещё не прикасалась, чего ещё не знала. Успокоение и тихая задумчиво-грустная радость от ощущения в себе и около себя Господней Любви наполняли её сердце.

Катя понимала, что такое чувство – это ожидание нового. Так бывает на заре, когда все ждут появления солнца и это ожидание вселяет радость. Но в сём ожидании присутствует и волнение, и даже страх – а вдруг оно не взойдёт? – и только вера помогает пережить сие ожидание и даже само ожидание соделать праздником души. И вот, солнце поднимается. Из алого потока рождается торжество и ликование тех, кто верил. Сколь много благословеннее они тех, кто усомнился, ибо ожидание – лишь средство для укрепления веры, потому само появление обещанного стало славою и радостью тех, кто верил.

Подобное состояние переживала сейчас Катенька, выходя из храма, она чувствовала себя счастливою, счастливою счастьем веры. Словно бы она чувствовала, как поток жизни, текущий Волею Господнею с Небес на землю, проходит сквозь каждую клеточку сердца её и что-то в тайне, скрыто от глаз людских и даже от её глаз, соделывает с нею. Полностью отдаться Воле Его – Катенька чувствовала эту надобность, чувствовала сердцем своим и своей душой.

Солнце садилось на западе. Его лучи, красновато-жёлтые, ласковые, нежные, гладили лица людей, идущих из храма, ласкали верхушки деревьев, тонкие стебельки трав, скользили по раскалённой дороге, по крышам домов, словно бы прося прощение за полуденный зной, за щедро разлитое огненное золото, что нестерпимо палило землю весь день.

Вечер стоял удивительно ласковый, от его нежной ласковости хотелось плакать, петь, радоваться, грустить и молиться. В такие летние вечера особенно остро ощущается потребность молиться и славить Господа, плакать и каяться Ему. В эти часы природа словно бы обнажается, раскрывая человеческому сердцу тайну Божественного мироустройства. И человек слышит эту тайну, ибо и в его сердце она также раскрывается, он может явно лицезреть её. Садящееся за горизонт солнце словно прощает человеческую жизнь, её тревоги и падения, её мятежность и борьбу, её грехи и страсти, от мягкого зарева исходит нежная ласка прощения. Видя, как ласково отдают последнее целование его лучи, благословляя всех любящих на тихие молитвы, человек не может просто так, бесчувственно наслаждаться красотою откровения, ибо и в нём сейчас, в его душе просыпается сия тайна. Ею он тянется ко всему живому, и вместе со всякою тварью он плачет над уходящим в новое, неведомое светилом, плачет, каясь и рыдая, плачет, ликую и умиляясь вдруг открывшемуся пред ним великому, тайному, мудрому Гласу Божию, сознавая неосознанным в глубине себя творением Божиим, частицей мироздания, к которому он принадлежит, приоткрыв вдруг внутрь себя завесу, за которой возрастало Святое его величие. Постигая сию тайну, он плачет и радуется, веруя, что скоро взойдёт, вновь взойдёт солнце, обещая поднять человека над тёмной греховностью его прежней жизни. Как страстно мечтает и верит человек, что не для греха, не для злого рока сотворён он десницею Божией. Особенно остро он ощущает это чувство, всматриваясь в мудрое, тихое прощение, что источает светило, лаская заходящими лучами землю, как бы обетуя ей, что настанет утро и с новой зарёю прийдёт новое, чистое, ясное, светлое…

* * *

Дом Ефросиньи Матвеевны стоял на окраине города, небольшое каменное здание в два этажа, за домом сад, за садом тянулись поля, простор…

Маленькая калиточка и невысокий забор отделяли владения Ефросиньи Матвеевны от соседей, со стороны же полей забора и вовсе не было, потому всякий, кто пожелает, мог войти в сад. В этом обстоятельстве хозяйка дома не видела ничего дурного, нравы в небольшом городке были очень просты, люди верили друг другу, не в пример столичным городам, и если случалась у кого-то нужда, могли легко и просто прийти друг ко другу в дом.

Дом Ефросиньи Матвеевны, как я уже упоминал, небольшой, в два этажа, построен ещё родителями покойного мужа. На первом этаже располагалась небольшая гостиная, кухня, хозяйственные комнаты, комната для слуг (у Ефросиньи Матвеевны жила супружеская чета, что помогала ей в хозяйстве, это довольно состарившиеся супруги Степан и Анна, они следили за двором, садом и кухней). На верхнем этаже располагались комнаты самой хозяйки и комната Катеньки, здесь же Ефросинья Матвеевна держала комнаты для гостей. В доме часто останавливались идущие на богомолье странницы.

Ефросинья Матвеевна с Катюшей свернули с дороги и пошли задами, то есть через огороды и сады. На дороге было слишком пыльно, а здесь идти легко – свежая зелень, воздух, птицы поют.

– Господи!.. Словно и не было ничего, так-то хорошо, ласково. И в дом идти не хочется, – тихонько, словно в себе, сказала Катенька.

Они шли по тропинке сада к дому. В саду, возле старой яблони, как раз недалеко от дома, стояла старенькая зелёная беседка, сплошь заросшая плющом, так, что невозможно было и увидеть, что в беседке.

Катенька зашла в беседку, села на зелёную, обитую толстым сукном скамеечку.

– Бабушка, я здесь покуда посижу, а вы ступайте, – крикнула она, отодвинув рукой листья плюща.

– Ну, посиди, а я пойду в дом, – устало ответила ей Ефросинья Матвеевна, поднимаясь по ступенькам в дом.

Катенька и сама не знала, зачем осталась, день этот ей показался очень долгим и нелёгким, но она словно не хотела с ним проститься. Может, этот дивный, ласковый вечер или чувство чего-то неясного, но упорно приближающегося держали её.

Катенька прикрыла веки, красное зарево заходящего солнца рисовало ей радужные круги. Вдруг она услышала шорох, и будто кто вздохнул совсем рядом. Она сидела, не шевелясь, и слушала – шорох не повторился. Катя положила головку на стол и заснула.

Проспала она совсем немного, не прошло и четверти часа, как послышались неторопливые, лёгкие шаги. По тропинке сада шла женская фигура. Монашка в чёрной запылённой рясе с мешком за плечами подходила к беседке. Катенька вскочила с места, поправила растрепавшуюся косу, одёрнула платье и вышла навстречу.

– Никак ты, дитятко? – услышала она мягкий приветливый голос. Из-за деревьев вышла женщина. Знакомые голубые глаза радостно смотрели на Катеньку.

– Господи Святый! Матушка Степанида… да как же? в такой час, и здесь? Да что я, право, уж как я рада, здравствуйте! – Катя, оправившись от удивления, подошла к матушке Степаниде под руку, приняв благословение, она пригласила её в дом.

– Нет, Катюша, я ненадолго. Пришла с тобой повидаться на часок-другой и дальше пойду. Давай-ка здесь посидим, в беседке, люблю я вашу беседку, бывало, с Ефросиньюшкой-то мы здесь сиживали по молодости, сколько Святых минут здесь прошло, горячие молитвы звучали. Плющ-то этот весь ими пропитан, да ещё слёзками нашими светлыми, молитвенными, вон как разросся. Вечер-то какой, благодать!

– Да ведь бабушка расстроится, как узнает, что вы у нас были и в дом не зашли.

– А ты Ефросинье передай, что обратно пойду и к ней непременно загляну, а сейчас не могу, хотела с тобой, милая, повстречаться, вот и свиделись, Господь сподобил, ласточка моя, касатушка, как живёшь-то, доченька? – Матушка Степанида ласково гладила девушку по щекам, ласкала её головку, тихо ворковала на ушко нежные слова, вспоминая Катюшино детство. Катенька сняла со старушки мешок, обмыла водой ноги, приложила к сбитым местам подорожник, села у её ног и тихонько-тихонько смотрела на худое, совсем сморщенное, родное до слёз старушечье её лицо, на сбитые ноги, на тонкие жилистые руки, которые она всю свою жизнь целовала. А ведь эта старушка была когда-то очень красивой девушкой, и ушла она в монастырь не по причине бегства из мира, от греха подальше, а по твёрдой уверенности, что в скромной монашеской рясе она сможет принести больше пользы, к тому же ей было известно, что в монастыре более возможности согрешить, чем в мире, а иной и в миру спасается.

Катенька смотрела на матушку Степаниду, на её восприемницу из купели Христовой, и вспоминала, как подолгу, иногда целыми месяцами гостила она в монастырской обители, в маленькой милой келье, слушала Святые истории, подолгу, иногда целыми часами, стояла перед иконами, подчас забывая, где находится, какой сегодня день или который час. И вдруг нахлынули на её сердечко пережитые тревоги и чувства. Она упала к ногам крёстной и зарыдала:

– Господи, Боженька мой! Матушка, матушка милая, возьмите меня с собой! Возьмите в монастырь, в келью! Хочу молиться, Господу принадлежать, отречься от всего земного! – Катенька рыдала, плечики её сотрясались, она целовала ноги матушки, лицо её заливали слёзы. Она подняла глаза, всматриваясь в лицо матушки, носик её припух, щёчки покраснели. Катенька теребила пыльную рясу, ожидая ответа. Что это – слабость, малодушие, страх? Нет, мой милый друг, это просто чувства, чувства трепетной, горящей души, любящего сердца, юного и полного огня. Придёт время, и к этому чувству присоединятся мудрость и рассудительность, но теперь, я уверен, эти чувства, вдруг вспыхнувшие и ринувшиеся в мир лавиною слёз, рыданий, молитв, надежд, делают честь юному сердцу, в котором родились. Ибо оно не тепло и не холодно, но горячо.