Его Величество бомж

Никто меня сегодня ничем особенным не обрадовал и не подарил неожиданного подарка. Отчего же этот восторг в груди так невыносимо сладок?! Почему от этой нежности хочется смеяться и плакать одновременно? Отчего кажется, что цепочка медленных совершенно целомудренных поцелуев от ладони до запястья, перевернула мой мир и смыла равнодушный покой последних унылых времён ко всем чертям?

И почему так хочется, чтобы он никогда не останавливался, поднимаясь по руке всё выше и выше?!

В это время, как всегда в такие моменты, что-то происходит некстати. А именно санитарка с креслом-каталкой вкатывается, как на тройке, отчего я скорее забираю руку, а Костя очень нехотя её отдаёт,

– Это… Хватит миловаться, голубки! Пора на перевязку орлу! – вот и думай, голубком сначала окрестила и тут же повысила до орла! Мне становится смешно и весело, прыскаю в кулак и гляжу на Костю. И вижу впервые, как он расслабленно смеётся! Молча, но смеётся, отчего глаза его немного зажмуриваются, широкая задорная улыбка освещает красивое мужское лицо, и он смахивает ладонью незаметную слезинку в уголке глаза.

А ведь он красив! По-настоящему красив немного дикой природной мужской красотой! Ему щедро отпущено всего, что так необходимо настоящему мужчине, и роста, и мощи с лихвой, даже когда в нём, наверное, половина от нормального веса. Лицо благородное, черты правильные, вот поднальётся немного и вместо великомученика, преобразится в богатыря. А глаза – зеркало души, говорят, что там в её глубинах скрыта настоящая красота!

– И, чего застряли? – санитарке наша заминка совершенно не ясна, она при исполнении.

– Я отвезу! – успокаиваю.

– Ну, коли так, ладно, – соглашается, – вези, – и уходит.

А я понимаю, что меня на рабочем месте потеряли! Я же на минуточку отпросилась, а сама приросла тут, не оторвать. Начинаю волноваться,

– Давай-ка, поспешим! – подвожу кресло прямо к краю койки и стараюсь подставить для опоры своё плечо. Он с улыбкой выставляет ладонь вперёд и отрицательно мотает головой. Потом встаёт на ноги, на мгновение замечаю, как напрягается его лицо, а потом переносит тяжесть тела в кресло, ступни на подставку. И я делаю выдох. Оказывается, пока пересаживался, я забыла дышать!

Он тоже облегчённо выдыхает, и мы катим до перевязочной. Там я заглядываю в кабинет, но пока занимаются другим пациентом.

– Мне с тобой сходить? – понимаю, что пора в своё отделение, сто раз пора, и бросить его здесь не могу. Но он опять мотает отрицательно, – тогда, я побегу! Зайду теперь в обед, не скучай! – быстро чмокаю его в щёку и тороплюсь к лестнице, оглянувшись напоследок замечаю, как он, приложив ладонь к поцелую, блаженно смотрит вслед…

Глава 18.

В приёмнике в этот час естественно аврал, и по укоризненному взгляду старшей медсестры Ирины Геннадьевны, чётко понимаю, что обнаглела уже слишком,

– Простите, сама не поняла, как так вышло! – оправдываюсь, – больше не повторится.

А дальше время до обеда заполняется плотным потоком плановых на госпитализацию и неплановых экстренных пациентов. Телефон покраснел от звонков, Никитична то и дело хватается за швабру, торопясь навести порядок на вверенной территории, всё время, кто-то жалуется или стонет, приходят доктора, санитары увозят больных в отделения, кто-то уходит на своих двоих, словом, жизнь кипит…

Поток утихает только к полудню, и я с просящим лицом кидаюсь к Ирине Геннадьевне,

– Можно?

– Да иди уж, мать Тереза! – машет рукой.

– А Вы, откуда знаете?

– Хм, – посмеивается, – вся больница уже в курсе, что ты бомжа усыновила! – усыновила? Ну, это, как сказать…

Пускай вся больница думает что угодно, а меня отпустили, и я бегу к нему!..

Тихонько стучусь в дверь палаты, потом аккуратно приоткрываю и заглядываю,

– Тсс! – приподнимает Лёха с подушки голову, прижав указательный палец к губам, – заснул только что!

Я неслышно крадусь к его койке и бесшумно усаживаюсь на самый край. В руках пакет с термосом и курицей в контейнере,

– Я обед принесла, – шепчу рыжику почти в самое ухо.

– Намучился бедолага, – сообщает участливо, – после перевязки совсем зелёного привезли. Вижу, что не легчает, а он же всё молчком. Сбегал на пост, сказал медсестре, обезболивающее сделали. Так вот, видно, как отлегло, так и отъехал.

У меня аж сердце сжалось, надо хирургическую сестру расспросить, что там под бинтами?

– Слушай, я тогда пойду, мне работать надо, – встаю, – когда проснётся, скажи, пусть поест, – ставлю пакет на тумбу рядом с ватрушками, не до еды, если болит, – и спасибо тебе большое, что помогаешь ему.

Лёха кивает, а потом хватает меня за рукав,

– Тань, а чего он молчит? У него языка нет?

– Всё с ним в порядке, – почему-то уверена, что так и есть, – думаю, какой-то шок, вот временный блок и встал. Сначала надо с ногами разобраться.

– Тань, – удерживает рыжик.

– Ну, что ещё? – мне не очень нравится наша болтология, боюсь, что Костю разбудим, – мне кажется, он хороший! Ты ему нужна… Ты же его не бросишь?

– Нет, конечно! – даже не задумывалась об этом, а смешной рыжий парень по наивности взял и спросил, и я здесь и сейчас поняла, что ни за что не брошу.

– Тань, – заладил, как попугай, я уже почти в дверях, но Лёха ещё что-то забыл спросить или сказать, возвращаюсь, – я хотел ему помочь в душе, не подумай, чего, – хмыкает, – у меня с ориентацией порядок, просто лейку подержать, чтобы помылся, ему же никак целиком из-за ног, а он отказался.

– Спасибо, Лёх! Я ничего и не думаю, вернее, думаю, что ты – классный чувак! – а ещё думаю, что ни от кого Костя помощь не примет, и не из-за гордости и независимости, а потому что тайну свою показать никому не может, только я одна знаю… Так что вечером, когда в больнице станет потише, надо ему помочь…

С третьей попытки Лёха всё же отпускает, и я, бросив ещё один взгляд на Костю, спящего беспробудным сном, что радует, ухожу пытать хирургическую сестру.

– Ну, а что ты хочешь! – Маша переодевается и собирается ближе к дому, закончив работу, – сначала волдырями всё пошло, прокололи, как полагается, но кожа-то всё равно слезает чулком, а там, считай, мясо. Ещё бы не больно! Хорошо хоть глубокие ткани не задеты, мышцы целы, а кожа нарастёт. Чисто у него там, без нагноений, но перевязка есть перевязка, как потревожили, так снова кровь и боль. Антибиотики колют, витаминки, наверное, ты у Тони спроси, я же только по обработке да перевязке.

– Спасибо, Машуль, ты мне уже и так всё рассказала, – собираюсь вниз, а то огребу нагоняй в конце концов от старшей, но Маша останавливает,

– Танюш, если не секрет, он тебе кто? – и я теряюсь. Правда, кто он мне? И соврать нечего,

– Знакомый… пока.

– Я поняла, – улыбается медсестра, – он странный, конечно, немой, но что-то такое есть в нём… И да, он точно не бомж! Не бродяга!

Глава 19.

– Как ты поняла?! – цепляюсь. Мне важно, получить ещё одно подтверждение, что Костя лучше, чем те обстоятельства, в которых он оказался волею судьбы.

– Фиг знает, – задумывается Мария, – вот чует моё бабское сердце, что он классный! Он даже сейчас крут! За всем внешним, чувствую настоящего мужика! И ты уж поверь, малявка, опыт у меня богатый, а чуйка не подводила ни разу, – смеётся.

– Спасибо! – целую её в порыве и убегаю.

– Во дурёха! – слышу вслед. Ну и что, что дурёха! Понятно, что с высоты её сорока с хвостиком я молода и наивна, ну так ведь, не ошиблась же! С Костей не ошиблась!..

***

Когда к вечеру в нашем королевстве наступило временное затишье, начальство ушло, все дневные работники тоже по домам, и поступлений новых нет, округу не будоражит нервнопаралитический сигнал сирены скорой помощи, Никитична со скрипом меня отпускает,

– Иди уж, егоза! Да телефон возьми, коли что, я наберу, тогда мигом вниз!

– Слушаюсь, мой генерал! – подношу руку лодочкой ко лбу, в шутку отдавая честь суровой компаньонке.

– Ох, что и будет, – ворчит вслед, потому что мне второго предложения не надо, я уже полетела…

Застаю неспящего красавца за трапезой, ну наконец-то! Лёху где-то носит. Костя тут же отставляет контейнер с курицей на тумбу, но я возвращаю,

– Нет, нет! Давай-ка подкрепляйся! Я теперь не спешу!

Но он мотает головой. Подсаживаюсь к нему на кровать,

– Тогда буду кормить! – он пальцем указывает на меня, потом на себя и согласно кивает, – хочешь, чтобы кормила? – уточняю. Он улыбается довольно и снова показывает на меня, – чтобы с тобой ела? – вот теперь он кивает энергично, угадала.

Так и кормлю: кусочек ему, кусочек себе. Ему, понятное дело, больше. Смотрю, термос так и не открывал,

– А лапшу будешь? – он с большим сомнением снова кивает, значит, не понял или понял, но не всё. Проверим на практике. Беру глубокую тарелку в тумбе и наливаю до краёв горячим содержимым. От блюда поднимается ароматный пар, не запах – песня! Думаю, должно понравиться.

Костя уже водит носом, явно и до него пары долетели,

– Попробуем? – предлагаю ложку, но сначала слегка дую, не хватало ещё его ошпарить. Потом даю.

Вот именно такой реакции я и ожидала. Он пробует и замирает, жмурится, а на лице блаженство!

– Нравится? – открывает глаза, там восторг!

Боже, как легко, оказывается, радовать! Как легко можно стать, для кого-то нуждающегося источником счастья, при этом обретая не меньшее. Счастье, выходит, реальная материя! Им можно делиться! Его можно дарить и получать взамен, в ответ на свои дары! А, может, и гораздо больше, чем подарил сам!

Вот так мы и обмениваемся счастьем, и оно сейчас у нас общее!

Тарелка лапши и приличный кусок куры сражают Константина наповал. С трапезой закончено, а он, не умея выразиться по-иному, снова пытается меня отблагодарить, как в прошлый раз, но я останавливаю, хотя честно сказать, мне это очень понравилось,

– Ну, перестань, понимаю, что так спасибо говоришь, но мне достаточно твоего довольного лица.

Тогда он подтягивает меня к себе поближе, прижимает спиной к своему животу и, обхватив руками, кладёт сзади голову на плечо. Что ещё мне остаётся? Рука сама находит его щёку и гладит. А он губами ловит ладонь и всё равно умудряется поцеловать.

– И откуда же ты взялся такой странный? – глажу и сама с собой разговариваю, – такой удивительный?

Потом приходит идея. Ну и подумаешь, что он неразговорчив от слова «совсем»! Кивать-то или отрицательно мотать головой может? Может!

– Кость, давай поговорим? – он отпускает, но когда поворачиваюсь лицом, сталкиваюсь с виновато поникшей головой, – и что? Подумаешь, молчишь, я спрашивать буду, а ты захочешь ответить, кивнёшь! – он сразу и подтверждает.

Что же спросить-то?..

Глава 20.

– Ты здешний? Всегда жил в этих краях? – отрицательно мотает головой, – понятно.

– У тебя есть семья? Жена, дети? – наморщил лоб, вспоминает, что ли? Или такое впечатление, что он не совсем понимает вопрос. Странно, может, не хочет отвечать? Но я, на всякий случай рисую руками женский силуэт и маленьких человечков, в ответ отрицание.

– Родители: отец, мать? – показывает указательный палец, – один? Отец? – кивает.

– Друзья? – да, – враги? – тоже кивает и хмурится.

– Из-за них попал в беду? – задумывается ненадолго, на лицо набегает тень недовольства, опять кивает, – ясно. Кто-то целенаправленно тебе испортил жизнь? – ещё больше хмурится.

– Тебя ищут? – пожимает плечами, – уточняю, – друзья ищут? – в лице вижу сомнение, – а враги? – теперь более уверенно кивает, – хреново…

Перехожу к вопросу, в котором нет особого смысла, но только не для меня,

– Костя, у тебя есть девушка? – он глядит недоумённо, будто я спросила, какую-то немыслимость, о которой он не имеет понятия, – ну, подружка? Невеста? Любимая? – опять помогаю руками, как могу, то изображая женскую фигуру, то глаза закатываю мечтательно, то хватаясь за сердце, а у самой оно останавливается, что ответит?

Он явно тормозит, то ли не понимает, то ли прикидывается, но похоже, усиленно соображает. Потом читаю язык глухонемых в его исполнении: повторяет женский силуэт, отрицательный жест, касается области сердца, снова отрицательный, потом приставляет пятерню к затылку и кивает.

И что обозначает эта пантомима?!

Разобраться мешает Лёха,

– Привет, парочка, – бросает, будто ровесникам, – если что, я ужастик пошёл смотреть в триста двадцатую, там, у пацана ноут с собой, клёво!

– Счастливо! – смеюсь вслед и вспоминаю сегодняшний разговор, – Костя, помыться не хочешь? – в ответ энергичное «Да» в исполнении головы.

– Поехали в приёмное. В служебной душевой ванна, сподручней будет.

Прикатываю из коридора кресло, он тем же манером, что и днём, перегружается, и мы двигаемся в лифт…

Пока спускаемся, он умудряется не глядя, поймать мою руку, лежащую на ручке каталки за его спиной, и прижать к щеке. Не целует, не гладит, просто прижал или сам к ней прижался и сверху прикрыл своей огромной горячей ладонью. Так нежно, так ласково и так искренне демонстрируя признательность и потребность во мне.

Кому и когда я была нужна? Наследили проходимцы в моей жизни, а мне тогда казалось, что нужна, и что любят по-настоящему. Пару раз нарывалась, как доверчивый потерявшийся щенок, который льнёт к каждому, кто протянет руку, не ожидая удара, так и я верила и тянулась. Сколько пинков нужно щенку, чтобы он разуверился? Может одного достаточно? А я вот ведусь опять…

Неужели Костя такой же? Не верю, просто не могу! Вместо этого, почти пою и чуть ли не целую его в макушку!..

Заезжаем в приёмное отделение, на воротах Никитична со шваброй! А вот это препятствие посуровее многих, Костик сразу становится, как-то меньше в размерах, а я импровизирую на ходу,

– Анна Никитична, Вам бы передохнуть, пол уже сияет, как зеркало, а Вы всё при швабре, – забегаю вперёд, не давая вставить слова, – как тут без меня? Ничего не случилось?

– Слава Богу, тишина, – Никитична опускает орудие труда. На чистоте у неё не пунктик, а жирный восклицательный знак, поэтому каждая похвала в адрес чистоты во вверенном хозяйстве, ложится благодатью на её чуткое санитарское сердце, – могла бы и не спешить, – добреет, однако, игнорирует Костю, хотя прекрасно видит, что мы вдвоём.

– Анна Никитична, – бессовестно наглею, – не в службу, а в дружбу: не раздобудете ли ещё одну смену одежды для Константина? – вижу, моя идея Никитичне не по сердцу. Ну, так у меня ж своё сердце есть, оно подсказывает, что всё правильно делаю. Мне скрывать нечего,

– А, мы пока в душ… служебный, – сразу объясняюсь, – там ванна, можно голову нагнуть или даже по пояс вымыться, нам с ногами никак!

– Идите уж, – губы поджаты, лоб наморщен, а взгляд суров, но я целую её в пухлую и совсем не морщинистую щёку и шепчу,

– Что бы я без Вас делала, дорогая моя! – против такой сладкой лести, ясное дело ей не устоять,

– Найду что-нибудь…

Глава 21.

Прихватив всё необходимое, качу наш транспорт в служебную комнату гигиены. Она не так просторна, как та, где я отмывала Костю в прошлую смену, но зато здесь значительно теплее, и имеется ванна, так необходимая в наших обстоятельствах.

Установив низкий пластиковый табурет прямо возле неё, объясняю, как мне представляется процедура,

– Смотри! Садишься сюда, нагибаешься через край, а я поливаю сверху, – снимаю лейку с подставки и демонстрирую, – моешься по пояс и волосы. Вот мыло, – сразу ставлю баллон с жидкостью с жасминовым ароматом прямо на дно, – всё ясно?

В ответ получаю энергичный кивок и предполагаю, что мы договорились. Но ровно до того момента, как Костя усевшись на табурете, стягивает майку и, нагнувшись, упирает руки в противоположный край ванны, и всё!

Судя по его разумению, теперь дело за мной. И, главное, даже не поспоришь! Не с кем!

– Это ты здорово устроился, – смеюсь, сначала расплетая его богатство, а потом, отрегулировав комфортную температуру воды, поливаю из душа.

Переключаю поток в кран и, набрав в ладонь побольше жидкого мыла, пропитываю волосы. Разбираю густые длинные пряди, прохожусь пальцами по коже головы, скольжу за ушами и захватываю шею, осторожно обходя, чудовищную красоту, и даже не замечаю, как начинаю получать удовольствие от этой процедуры.

Интересно, ему-то комфортно? Намыливаю спину, осторожно проскальзываю подмышками и, насколько могу дотянуться, захватываю мыльной пеной плоский живот, остро выпирающие рёбра и грудь.

И увлёкшись процессом, соображая, как бы чего не пропустить, не сразу замечаю, что его руки напряжены, крепко вцепившись пальцами в борт!

– Больно? – пугаюсь, – я что-то задела? Причинила боль? – Костя, не поднимая головы и кивает, и отрицает одновременно. Лицо скрыто плотным занавесом мокрых волос, вот и пойми!

Начинаю торопливо и неуклюже смывать пену. Снова поливаю из лейки, но теперь уж очень осторожно касаюсь. Что я там не заметила у него в прошлый раз? Болит? Он ведь и не пожалуется!

Смыв всё дочиста, промакиваю очередной простынёй из запасов Никитичны влажное тело, особенно аккуратно по вышивке, в то же время, стараясь собрать всю влагу. Как там под этим рисунком просушить кожу? Как он сам это делает?

А он никак не делает и ничего, застыл статуей, будто окаменел!

– Так дело не пойдёт! – отжимая воду, скручиваю в тугой жгут мокрую гриву и наматываю абсолютно типичный женский пучок ему на макушке. Какая разница, нас никто не видит, лишь бы держался, а потом побуждаю его разогнуться и взглянуть на меня, – что с тобой? Костя, что случилось? Где болит? – не скажет, конечно, но показать-то можно!

А он и показывает! Развернувшись от края ванны, обхватывает меня своими здоровенными ручищами, и буквально вжимает в себя. Отчего мне приходится сделать лишний шажок и оказаться между широко расставленных ног. Его подбородок попадает в аккурат на мою грудь, и почти вровень, лишь немного снизу-вверх Константин упирает в меня свой одуревший взгляд. Именно одуревший!

Ни хрена у него не болит! У него искрит, да ещё и начинаю чувствовать подтверждающий знак, упирающийся в меня чуть выше колен!

– Да ну тебя, балда! – даже злюсь немного, – напугал! Я думала, задела что-то больное! Клеймо твоё зацепила!

На что он, не колеблясь и не пряча взгляда, берёт мою руку и, заведя себе за шею, кладёт прямо на рисунок и прижимает довольно сильно! Так что ладонью начинаю ощущать жёсткую шершавость отдельных нитей. Что это значит? Ему не больно? Или это, какое-то особое доверие? Вот и пойми…

Наш нелепый диалог тупого с немым нарушает истошный вой сирены неотложки, нарастающий с каждой секундой,

– Дальше сам! – даже радуюсь, что могу сбежать сейчас, слишком много впечатлений разом тоже вредно, – вот станок, вот зеркало, брейся, мойся, только повязки не мочи, а мне пора! – он отпускает с сожалением, всё же задержав мою ладонь возле своих губ…

Глава 22.

У дверей приёмника оказываемся с Никитичной одновременно. Пока из скорой выкатывают носилки, она успевает окинуть меня цепким взором инквизитора, да я уже и сама почувствовала,

– Ты мыла его что ли? Или сама с ним искупалась?! – форменная куртка спереди прилипла влажной тканью к груди и животу и теперь неприятно холодит.

– Просто немного вымокла, – оправдываюсь.

– Марш переодеваться! – суровый приказ санитарки, – не хватало ещё, чтобы морозом прохватило! Бегом! – пулей бегу к своему шкафчику в раздевалку, работники скорой – народ быстрый и нервный, у меня одна минута на всё!

Возвращаюсь. Привезли молодого любителя быстрой езды, конечно же, сильно под парами, лыка не вяжет. Голова и лицо в крови, подозрение на черепно-мозговую травму,

– Забирай подарочек! – шутит Миха – знакомый фельдшер, – решил с деревом пободаться, придурок! Лучше бы сразу башкой в ствол! Такую тачку в хлам!

Пока дожидаемся дежурного травматолога, жертва аварии умудряется очнуться, соскочить с носилок и рвануть на выход,

– Василий, на ворота! – это я охраннику, где его черти носят?!

Миха с напарником отлавливают недобитка уже у дверей. Они закрыты, далеко бы не сбежал, да выпачкает сейчас в крови все стены, а Никитичне потом отмывай!

– Под кайфом идиот, даже не чувствует ни хрена, – пыхтят фельдшера, возвращая бегуна на место.

Наконец приходит доктор, после осмотра, во время которого жертва собственной дури несколько утихает, отправляет его на КТ.

Провожаю скорую, заполняю документы, какая же неподходящая фамилия у человека: Степенный! Потом по телефону, найденному у лихача, звоню, по видимому матери, потому что Mutter – вроде, как оно самое по-немецки.

На том конце долго не берут трубку, а взяв, так же долго тормозят, не понимая, кто звонит с телефона любимого чада. Потом считают, что это вымогатели – шантажисты хотят денег с них содрать, и ядовито сообщают, что изо всех утюгов предупреждают, чтобы не велись! И они, стало быть, не поведутся.

– Не надо мне денег от вас! – уже теряю терпение, – приезжайте в больницу, тут ваше чучело с разбитой башкой, а машина где-то на дороге брошена! – а дальше наступает ступор, потом рыдания и долгие выяснения, по какому адресу ехать!

Устала за один звонок! Сижу никакая! Никитична уже вылетает на метле, вернее, выезжает на швабре,

– Ты про своего купальщика не забыла, Танюха? Или утопила, как щенка, поэтому и не спешишь?

– Бляха-муха! Совсем из головы вылетел! – срываюсь с места.

– Там в кандейке смена белья ему, – смеётся санитарка.

Подхватываю по пути одежду и в душевую!

Захожу. Сидит мой патриций в полной задумчивости, закинув через плечо край простыни, будто это тога, только не хватает Римского Колизея на фоне, да и причесон не в тему. Они там стриглись коротко, а тут почти просохшей упругой волной, спускается по плечам шикарная грива, не у каждой девицы такое богатство имеется, вот у меня, например, и половины нет.

Вижу, побрился. Не без ранений, конечно, но ничего, ровненько. Совладал с разовым станком, уже успех!

– Извини, – оправдываюсь, – там раненого с аварии привезли, быстро не получилось, вот одежда, – передаю чистые обноски, и понимаю, что такую красоту надо оформлять в другую оправу, – завтра куплю тебе что-нибудь новое, а пока походи в этом, хотя бы чистое всё.

Константин, вместо того, чтобы привычно кивнуть и взять штаны с майкой, поступает очень странно, чем несказанно меня пугает: сползает коленями на пол и, понуро опустив голову и обхватив мои ноги, тычется в них лбом!

– Господи! Костя! Ну, что ещё за новая хрень?! – отскакиваю.

Тогда он совсем поникает и просто опускается лбом в кафельный пол. Что с ним делать?!

– Ты с ума сошёл?! – приседаю рядом, – что ещё стряслось? За что просишь прощения?! Я не понимаю? Ты не виноват ни в чём! Ну же! Поднимайся! – отрываю его голову от пола.

Тогда он подползает ближе и кладёт её мне на колени, в каком-то дурном порыве начинает лихорадочно целовать руки, и я вижу слёзы!

– Хочешь, чтобы я свихнулась? – уточняю, чего же ещё, при таких-то заскоках? Но что там у него в голове представить сложно, поэтому на всякий случай успокаиваю, – не надо, ты хороший, ни в чём не виноват, не обидел меня ничем. Я тебя не оставлю, поправишься, мы найдём твоего отца, друзей… помогу во всём.

Хоть бы всхлипнул, что ли! Видеть, как здоровенный мужик абсолютно молча, беззвучно обречённо плачет – то ещё испытание! Не в силах совладать со своей жалостью, глажу его по волосам, целую в макушку, она пахнет жасмином и ещё, чем-то неуловимо приятным, мужским.

Наконец, успокаивается, и я помогаю ему подняться,

– Давай-ка оденься, и пойдём, чего-нибудь поедим! Ты съел ватрушки, которые я утром принесла? – надо его отвлечь.

Отрицает.

– Вот, значит, оденешься, и поедем к тебе в палату пить с ними чай.

Он, просветлев, вскидывает на меня вопросительный взгляд,

– Да, да! Вместе будем чай пить! – улыбается. Эх, если бы всё так просто можно было понимать без слов…

Глава 23.

Намытый, побритый и довольный мой странный герой смотрится молодцом. Главное, во взгляде появились живость и интерес.

Лёха, заскочив на секунду, как шайтан, ухватывает ватрушку с нашего барского стола и сматывается снова в триста двадцатую смотреть видосы, похоже, там неплохая компания подобралась. Не отделение, а пионерский лагерь, если бы не травмы, дискотеку могли организовать!

А мы, устроившись друг против друга: он на своей койке, я на Лёхиной, пьём чай с ватрушками. С утра они, ясное дело, были вкусней, но и сейчас неплохи.

У нас немой диалог, только глазами. Вот что он мне хочет сказать?

– Прости, что не сумел сдержаться? – так я ж не глупая девочка – подросток, мужскую физиологию слегка представляю, всё же медик. Поэтому, улыбаюсь, и весь мой вид говорит,