Голоса предков

–– По бытовавшей у греков легенде, основателем Трои считался сын Скамандра Тевкр. Город Трою он строил вместе с выходцами с Крита и это закрепилось в мифе. После падения Трои троянцы или тевкры переселились на Кипр и частично на побережье юга Малой Азии, где они основали город Дор. Правители Дора часто выступали против Египта, в чём убедился фараон Унамун, которого тевкры гнали до самого Библоса, – это город, расположенный на побережье Средиземного моря уже недалеко от владений Египта. Все эти сведения были записаны в древнеегипетских хрониках.

Давид обвёл взором своих слушателей и продолжил:

–– Наибольшую лепту тевкры внесли в римскую историю, друзья мои. Именно троянцев римляне считают своими предками, и первым из них значится Эней. По легенде, после поражения в Троянской войне Эней и Антенор вывели часть воинов во Фракию. Эти тевкры стали называть себя энетами. Римский поэт Вергилий посвяти этому целую поэму «Энеида», а многие достойные римляне считали себя потомками Энея. Вскоре Эней двинулся из Фракии на Аппенинский полуостров, в Италию, где построил города Падую и Лавинию. Но должен сказать, друзья мои, что не только Эней увёл потерпевших поражение соотечественников на новые земли. Часть тевкров победители-греки увезли на материк. В основном это были жители острова Тенедос, прославившегося культом Аполлона. На материке, куда греки привезли тевкров, переселенцы основали город Тенея, – это недалеко от греческих городов Микен и Коринфа. Когда римляне завоевали греков, единственным городом, который они не подвергли разорению, была Тенея. Правда к тому времени жители города не считали себя тевкрами или троянцами, они уже бесповоротно называли себя греками. Тенея была городом очень даже богатым и основала колонию на Сицилии – Сиракузы. Кстати, раньше, чем был основан Рим. И вот, коли, римляне считают себя потомками тевкров, то остальные народы, которые входят в империю считаются второсортными. Вот потому и король готов Аларих не может добиться равноправия для себя и своего народа.

–– А что же князь мирмидонян, Ахилл? – неожиданно вспомнил Халег.

–– Ага, значит помнишь, что я тебе рассказывал ещё месяц назад! – улыбнулся Давид. – Очень хорошо! История умалчивает о его дальнейшей судьбе, Халег. Известно только, что он со своими людьми вернулся к себе в Крым, тогда полуостров называли Тавридой и обоюдовыгодная торговля с греками возобновилась. Вообще-то мирмидонян римские историки всегда называли царскими скифами. И это за то, что они были земледельцами и торговали не только пшеницей, но и железом, медью, серебром, кожами и льняным полотном для флота. Они были хорошими кораблестроителями и на своих триерах бороздили Чёрное море, или Понт по-гречески, по всем направлениям. Язык их был похож на ваш, ирано-славянский, сохранилось немало корней и даже целых слов, например слово «любить». От них же к аланам, сарматам и славянам перешли и некоторые свои, в основном, греческие имена, например, Елена, Анна, Ефросинья, Пелагея, Георгий, Прокопий, Александр и много других. Так что это очень древние имена, Халег, из глубины веков идут. Твоё имя, например, переводится с иранского на славянский язык, как мудрый, вещий.

Слушатели закивали головами в знак согласия.

–– Значит римляне видят себя потомками троянцев, – заговорил Халег, – а короля Алариха с готами за людей не считают?

–– Да! – подтвердил Давид. – И потому Аларих вот уже тринадцать лет пытается доказать надменным римлянам, что германские племена тоже имеют древние корни и благородное происхождение, что готы равны римлянам. Но, как видишь, ничего он им не сумел доказать, и это несмотря на свою военную силу, самое верное, как говорят, и надёжное доказательство в таком споре.

–– Если так рассуждать, дядя Давид, то мы, русаланы, потомки мирмидонян, потомки великого Ахилла. А ну, Сфандр, давай сюда этого легата! Поговорим!

Сфандр кому-то за своими плечами крикнул, и, вскоре, к княжескому костру, подвели человека среднего роста, закутанного в алый гиматий командующего. Человека усадили к костру, денщик князя сунул в руки вновьприбывшему берестяную кружку с горячим травяным чаем.

–– Вы хоть покормили его? – спросил Халег Сфандра.

–– А как же, княже! – ответил командир пехотинцев. – Кусок конины дали, каши чашку. Всё, как и положено. Вообще всёх пленных накормили, будь спокоен, княже.

Князь на плохом латинском обратился к пленнику:

–– Слушай, мил человек, назови своё имя, откуда род твой, и вообще, кто ты такой?

Пленник отхлебнул чая, высоко поднял голову, с презрением взглянув на князя, заговорил:

–– Да было бы тебе известно варвар, что я, Гай Лавр Витус, есть легат, командующий Иллирийским легионом. На высокую должность легата меня своим указом поставил цезарь Римской империи Гонорий.

–– Ну, а я командующий русаланской дружиной, князь Халег Белояр, – вот и познакомились! Что не спрашиваешь, почему я здесь?

Пленник презрительно посмотрел на князя.

–– А чего спрашивать, варвар? И так понятно, что ты находишься на моей земле незаконно, никто тебя сюда не приглашал.

–– Врёшь, ромей! – весело ответил князь. – Меня пригласил сюда король Аларих, здешний житель.

Витус не удостоил ответом русаланского командующего, в голове у него теснились совсем другие мысли: ему было тяжко сознавать, что попал в плен, да хотя бы к своим, римлянам, а то ведь к варварам, – это позор, какого ещё не случалось в империи. Если освободится из плена, то в Риме ему даже показаться нельзя, все, даже последний нищий, будут плевать ему вслед, и вообще по уставу его полагается повесить, как любого рядового легионера. Наконец, он презрительно процедил что-то про Алариха:

–– Дядя Давид! – обратился князь к своему советнику. – Что он там бормочет? Переведи, а то я латынь плохо знаю.

–– Он говорит, Халег, – сообщил Давид, усмехнувшись, – что Аларих добивается от властей Рима не просто равноправия, а чего-то большего.

–– Скажи ему, что у нас в Русалани все граждане равны в правах, независимо от национальности и рода.

Давид на хорошей латыни перевёл легату слова князя. Тот только ещё выше поднял голову.

–– Вот вы ромеи ведёте своё происхождение от троянцев, от тевкров, – заговорил Халег, – нас считаете дикарями, варварами, людьми низкого происхождения, а того не знаете, что нас, русаланов, породили мирмидоняне, которые во главе с князем Ахиллом наголову разгромили троянцев, выгнали их из Трои, так кто вы после этого? А теперь вот я, потомок великого Ахилла, разгромил вас, римлян, потомков троянцев, снова и значит опять повторил подвиг мирмидонян. Так что нечего задирать нос, ромей!

Давид повторил легату слова князя Халега.

–– Аларих добивается от властей империи земель, – заговорил легат, – чтобы создать на них королевство готов, неподвластного Риму.

–– Вы, ромеи, слишком высокомерны, – заметил князь, – давно уж надо было решить все споры с Аларихом миром.

–– Насколько мне известно, – с вызовом заговорил легат, – вы, русаланы, выгнали готов с земель Причерноморья и они ушли к нам.

–– Было такое, Витус! – охотно пояснил князь. – Но готский король Германарих слишком многого захотел. Он решил нас, русалан, потомков славных мирмидонян, превратить в рабов, пытался захватить наши земли – вот и получил. Жили бы готы с нами в мире, всё было бы хорошо. Я, конечно, вас, ромеев понимаю, но вы даже не пытаетесь договориться с готами и всячески притесняете их.

–– Чего же вы, русаланы, не пустите готов к себе, на свои земли? – возразил легат.

–– Мы-то не против, но их не пускают на земли Причерноморья гунны, дорогой Витус! – отчеканил князь. – А гунны наши союзники.

Легат мелко перекрестил свою грудь, гордо взглянул на князя и заявил:

–– Что Аларих со своей ордой, что вы, пришлые, все вы язычники, нехристи, а потому варвары, дикари и в нашей цивилизованной стране вам не место.

Князь снисходительно посмотрел на римлянина.

–– Вы, ромеи, высоко себя вознесли, – спокойно ответил Халег. – Соседние народы презираете, да у меня в дружине половина воинов христиане. Дядя Давид, – обратился князь к советнику уже по-русски, – втолкуй этому ромею, а то, чего доброго, он не всё понял, что я сказал.

Витус молча выслушал Давида и заговорил несколько смягчив тон.

–– Когда меня вели сюда, я заметил в одном месте лагеря много своих солдат в красных туниках. Что вы с ними намерены сделать?

–– Да ничего, легат! – ответил князь. – Отдохнут ночь, да завтра поутру и отправятся на все четыре стороны, я их отпускаю, не то вы, их, бедолаг, по своему строгому воинскому уставу, чего доброго, всех повесите.

–– Сколько их сдалось?

–– Да, где-то сотен девять!

–– Дайте нашего легионного священника, мне помолиться надо.

–– Удрал ваш пресвитер вместе с твоими иммунами, плотниками, музыкантами и велитами, – усмехнулся князь. – Мои люди, легат, даже преследовать их не стали…

Глава 4. АЛАРИХ, АКВИЛЕЯ, РАВЕННА

Отряд Халега Белояра медленно двигался по горной дороге к северу. Дорога, проторённая ещё солдатами императора Траяна, была ровная, в низинах мощёная пластинчатым камнем, извиваясь, тянулась вдоль горных хребтов, поросших хвойными лесами. Осень давно уже вступила в свои права, но почти не чувствовалась, даже трава в лесу была ещё зелёной, а лист, на попадающихся по дороге могучих буках, ещё и не думал опадать, стал только жёстким и отливал тёмной медью. Солнце с бледно-голубого, выцветшего за лето, неба гнало на землю массу тепловых лучей, но чистый горный воздух, стекая со скальных вершин, обдавал распаренные лица дружинников благодатной прохладой. Обозные телеги своим скрипом перебивали воронье карканье и те, недовольные, улетали в глубину скальных нагромождений и лесную чащобу.

Князь Халег был на коне, и, ехавшему рядом задумчивому командиру пехоты заметил:

–– Чего оси-то в телегах не смажете, олухи? Небось в Риме слышно, что я иду, перепугаются ещё раньше времени.

Сфандр встрепенулся на своём коне, заговорил несколько смущённо:

–– Тако, княже, бараний жир, что запасли кончился. Масло оливковое подливаем малость, да толку-то. Сейчас бы нашей тележной мази на дёгте, да где её взять в этих местах, у них и берёзы-то здесь не растут, дёгтя у местных жителей нету, а запас дёгтя с мёдом наш лекарь Акинфий хранит для раненых, для тележного возу не даст.

–– Ладно, Сфандр, скоро сельцо тут будет, Фридерикс сказывал, там разживёмся жиром, салом ли свиным. Войску идти надо тихо, а то скрипим на всю округу, всю живность распугали.

–– Тележной мази бы достать, – проворчал Сфандр.

–– Кстати, Сфандр! – заговорил князь. – Откуда у тебя римляне? В колонне дружинников я заметил людей в красных туниках. Мы ж вроде отпустили пленных?

–– А, это солдаты легата Витуса, пожелавшие служить в нашей дружине.

–– С чего бы ради? – удивился князь.

–– Так они же здешние славяне, княже, – пояснил Сфандр. – По уставу римской армии им грозит казнь, а родные дома далеко.

–– Сколько их?

–– С когорту наберётся.

–– Ну смотри, Сфандр! – сурово бросил князь. – Пусть будут в дружине под твой ответ! Не подведут?

–– Матерями своими клялись, княже! Большинство из них христиане, тако клятву свою на верность тебе закрепили, – крест целовали. Я и оружие им вернул, и амуницию, и командиры отделений, деканы, опционы у них свои, и даже три центуриона из славян поклялись в верности нам, тоже крест целовали.

–– Надо, чтобы они не очень-то походили на римских солдат, Сфандр, – озаботился князь. – Пусть красные туники заменят на холщёвые, белые, или зелёные, или перекрасят, – вон крапивы полно кругом, а центурионы чёрную щетину на шлемах заменят полностью на белую. У нас белые лошади имеются, скажи там Магадаму, что я разрешил у лошадей гривы подстричь, да и надо-то совсем немного.

–– Добро, княже!

–– Так всё, Сфандр! Проверим их в бою.

Вскоре горы раздвинулись и отряд спустился в обширную долину, где возле горной речки разлеглось небольшое сельцо. Подъехавший на своём коне Фридерикс сообщил:

–– Всё, князь, столица провинции Иллирик, городишко Приодор, осталась у нас в стороне, дальше будет провинция Норик! Здесь можно передохнуть, а дальше ещё три дневных перехода и мы будем в лагере Алариха.

*****

Дома и даже сараи для скота в селе, где остановился отряд князя Ольга Белояра, были сооружены из пластинчатого камня, благо, что долина с речкой окружена невысокими горами. Дома каменные, а крыши соломенные или из жердей, обмазанных толстым слоем глины. Село считалось большим, всё-таки, около сотни домов. В хозяйстве Луки Короткого назрел скандал: старший сын, Ной оказался очень уж драчливым, никому из ребятни в селе спуску не давал. Во дворе, отец Лука, держа в руке кнут, вещь в хозяйстве нужную, раздражённо ругал сына:

–– Ну, что мне с тобой делать, орясина? В кого ты такой драчун уродился? Я же последнего поросёнка вчера отдал! Свиноматка наша по весне пятнадцать поросёнков уродила, а я всех роздал за лето и всё из-за тебя, скотина ты безрогая! Тебе уж семнадцать лет, оженить тебя не могу, потому как из девок с тобой никто знаться не хочет и всё из-за твоей драчливой натуры. Тебя же, остолопа, никто не любит! Чего ты дерёшься-то?

–– А пусть не дразнятся! – с вызовом отвечал непокорный сын.

–– Ты же уже мужик! Как тебе не стыдно с ребятнёй связываться, дурень? Вот возьму и в солдаты тебя отдам! Вон дружина славянска к нам пришла, пойду вот сейчас к их командиру, слёзно буду умолять, чтоб тебя, идиота, к себе взяли.

–– Ну и иди! – горячился сын. – Я совсем не против, токмо, батюшка, оне же иноземцы.

–– Ничего, хотя говорят и не по-нашенски, но понять можно, да и оне нас понимают.

–– А кто ж тебе, батюшка, помогать в хозяйстве будет, коли, ты меня в солдаты определишь? – усмехнулся сын.

–– Твои младшие братья помогать будут! – отрубил Лука.

Отец, бросив кнут на утоптанную землю двора, приказал:

–– А ну, пошли!

В это время пехотный воевода Сфандр распекал двух нерадивых дружинников:

–– Что же вы ребятки морды-то свои в порядок не приведёте? Волосьями обросли навроде леших, людей пугать, а больше малых детя. Идите к нашему лекарю, он вам бороды и волосья на голове укоротит, а посля идите вон на речку, да по примеру других рубахи свои простирните, да с себя грязь смойте. Не то ведь погоню из дружины, не посмотрю, что чужая сторона.

Дружинники ушли, а воевода, повернувшись, наткнулся на местного жителя, который держал за руку долговязого парня. Оба, перекрестившись, поклонились, чуть ли не до земли, после чего старший, очевидно, отец, заговорил:

–– Господин воевода, не прогневи! Слышали мы, что вы славите Христа, также как и мы, а по то друг друга поймём.

Сфандр, хотя и язычник, но тоже перекрестил грудь на всякий случай, слегка поклонился в ответ, заговорил миролюбиво:

–– Говори, мил человек, что за нужда у тебя ко мне? Я Сфандр, командир пехотного полка дружины князя Халега Белояра.

–– А я житель тутошний, Зовут меня Лука из рода Коротких. Вот сына своего привёл к тебе. Возрос, яко видишь, што тополь, да сладу с ним нет, уж шибко драчлив уродился, чуть что, – сразу в морду. Я уж и поросёнков-то всех, избитых этим остолопом юношев, соседям роздал, прощенья просить у людей устал. Возьми, Христа ради, этого драчуна к себе, може, остепенится он в солдатах пребывая. Не откажи, брат Сфандр.

Воевода парня деловито осмотрел, сказал одобрительно:

–– Ну, что ж! Росту доброго, руки-грабли, возьму, коли, отец, да и парень не против. Имя-то у тебя есть, вьюнош?

–– Ной, так меня кличут, господин воевода! – ломающимся баском заговорил парень.

–– Ишь ты! – улыбнулся Сфандр. – Голос прорезался, имя-то у тебя библейское. Вот что, Ной, определю-ка я тебя в ромейску когорту. Парни там из ваших краёв набраны, язык тоже ваш, тебе легче будет, но учти, парень, порядок у них в когорте жёсткий, приказы деканов, тессерариев и опционов исполнять беспрекословно, а не то выпорют так, что спать токмо стоя будешь. Всё понял?

–– Всё, господин воевода!

Сфандр подозвал ближайшего дружинника.

–– Симон! Сведи-ка вот этого вьюношка в ромейску когорту. Найдёшь тамо центуриона Северина, да вручишь ему парня для прохождения службы и обучения воинскому делу.

Дружинник с Ноем ушли, а воевода отца успокоил:

–– Ты, Лука, за своего парня шибко-то не переживай! Сходит с нами в Италию, обучится воинскому порядку, может, поратоборствовать придётся, в походе не без этого, а на обратном пути я тебе его верну, шёлковый будет, степенный, зря руку ни на кого не поднимет – это я тебе обещаю, отец.

Дружинник Симон привёл Ноя в расположение славянской когорты, где солдаты в трёх полковых, бронзовых чанах красили в горячей воде с крапивой свои красные туники. Большую часть выкрашенных туник солдаты развесили по кустам верболозы и были они уже не красные, а какие-то тёмно-коричневые. Симон командира когорты нашёл тут же и передал молодого Ноя с рук на руки с приказом воеводы Сфандра сделать из парня настоящего солдата. Центурион опытным взглядом окинул новичка и остановил проходившего мимо полуголого декана с мокрой туникой в руках.

–– Стой Степан! Вот тебе в отделение парнишка из местных, сделаешь из него солдата. Исполняй!

Декан кивнул Ною, чтобы следовал за ним. И началась у парня тяжкая жизнь. За двое суток, что отряд Халега Белояра приводил себя в порядок после длительного перехода по горно-лесным дорогам, молодой солдат, экипированный как и положено из запасного вооружения когорты, проходил обучение. Декан Степан, увидев как Ной ловко бросает пилум в макет щита, закреплённый на мешке с песком, а, когда щит падал, парень уверенно и быстро втыкает свой меч-гладию в этот мешок, одобрительно кивнул головой. Вечером же, когда Ною выдали миску с порцией варёного ячменя, сдобренного оливковым маслом, декан, глядя как парень жадно уплетает свой ужин, назидательно сказал:

–– Ну что ж, Ной! Вижу, ешь ты хорошо, а это означает, что работаешь ты и служишь с охотой, всё схватываешь на лету, голова у тебя не зря сверху приделана, умом, да и телом тебя Бог не обидел, не зря, видно, тебя оглоблей дразнили. Азы боя ты усвоил быстро, солдат из тебя получится неплохой, научишься биться в строю и всё будет отлично, но помни, что легионер – это не только боец, но прежде всего трудяга. Солдат должен не только отлично орудовать мечом, пилумом и скутумом, но хорошо владеть лопатой и киркой, пронести на себе за день похода пятнадцать килограммов вооружения и столько же амуниции, продовольствия и воды, уметь починить свои калиги и одежду, и вообще сделать ещё много чего иного. Учти, солдат – это труженик. Если всё это усвоишь, добрый будешь солдат…

*****

Через двое суток трудного перехода по горным дорогам отряд Халега уже к вечеру поднялся на очередной перевал и люди увидели нечто страшное: на ровной, каменистой площадке, с обеих сторон дороги стояли виселицы с болтающимися на них трупами. Этих виселиц было около двадцати, некоторые трупы на них уже начали разлагаться, другие, не до конца обглоданные воронами, представляли собой скелеты с остатками присохшего на ветру мяса, которые глухо, вразнобой побрякивали костями конечностей. Оранжевые лучи заходящего солнца освещали оскаленные черепа, чёрные глазницы уставились куда-то вдаль, в вечность. Но были среди них и свежие трупы, недавно повешенных преступников. Запах в округе стоял просто невыносимый, привычный только для ворон, которые недовольно закаркали, потревоженные большой массой проходящих мимо людей. На обочине дороги, на колу с доской, было написано по-латыни:

–– Мендакс ин уно, мендакс ин омнибус! Предавший однажды, предаст не единожды! – перевёл Халег, проезжая мимо. – Неплохо сказано.

Согласно представлениям Раннего Средневековья, жуткий облик покойников обладал сильным «педагогическим эффектом». Видимо, такой пример служил сильным сдерживающим фактором для потенциальных предателей – тех, кто только замышляет недоброе, особенно против короля. По всей вероятности виселицы здесь не простаивали без дела: поток «смертников» не иссякал, потому как выделялись белизной новые виселицы, средневековая Фемида не бездействовала.

И всё же, привычным к смерти дружинникам, вид здешней казни был ужасен. Гроздья трупов раскачивались на ветру, их клевало вороньё. Одни тела уже успели превратиться в скелеты, другие ещё только начинали разлагаться, да прибавить сюда ужасающее зловоние, распространявшееся далеко вокруг. Даже пройти по дороге через всё это – занятие не для слабых духом людей.

Дружинники ускорили шаг, некоторые закрывали нижнюю часть лица тряпками, другие смотрели себе под ноги, обозники торопили своих лошадей, а те, недовольно фыркая, и сами торопились пройти этот страшный участок дороги. Ной, шагая в ряду солдат своего отделения, очумело вертел головой. Декан Степан, сурово поглядывая на повешенных, ворчал:

–– Ну и злой же этот Аларих! Развесил этих бедолаг навроде селёдок для провяливанья. Видать, не шибко жалует предателей-то. Ты, Ной, гляди, да мотай себе на ус, хотя он у тебя ещё не вырос.

Наскоро пройдя страшный перевал с повешенными, дружинники, при свете вечернего солнца, увидели внизу широкую, живописную долину с речкой, а до и за ней огромный, гудящий лагерь с разнокалиберными палатками и многочисленными дымами от костров. Люди и лошади, почувствовав долгожданный отдых, заторопились было, но спуск по извилистой дороге дело непростое, приходилось сдерживать коней, да и самим притормаживать.

–– Интересно, как нас встретит этот жестокосердный Аларих, сказал кто-то из солдат.

–– Нормально встретит! – гаркнул декан. – Подмога лишней не бывает, подмоге всяк воевода, всяк правитель рад.

Горный склон, по которому спускались дружинники, зарос вездесущей верболозой и редкими соснами и люди, предполагая, что внизу дров не найдёшь, прихватывали с собой сушняка для костров, которого здесь, на склоне, было в изобилии. Спустившись, наконец, в долину, отряд расположился на уртон возле речки недалеко от воинов Алариха. Постовые, увидев и узнав маршала Фридерикса, тут же поспешили доложить командующему, что прибыло пополнение.

Аларих, сидя у себя в большом, жёлто-шёлковом шатре, пребывал в скверном настроении. Когда Аларих узнал, что его постоянного гонителя, маршала Стилихона, казнили в Равенне двадцать второго августа этого года, он, по-настоящему, расстроился. Казалось бы, тринадцать лет Стилихон громил и разгонял готские полки Алариха и всё же он его уважал. Ну, хотя бы уже за то, что командующий римской армией вёл себя по отношению к противнику благородно: давал возможность потрёпанным полкам Алариха выйти из окружения, пленных готов вскоре отпускал без какого-либо наказания. Может быть, потому, что сам был из германцев и добился того, высокого положения в римском обществе, чего он, Аларих, никак добиться не может.

Конечно, Стилихон, будучи женатым на племяннице августа, то-есть, старшего императора, Феодосия, что сидел в Константинополе, сумел породниться ещё и с цезарем, младшим императором, Гонорием, который правил Западной частью империи, выдав за этого сына Феодосия свою старшую дочь. А, когда та умерла через несколько лет по неизвестной причине, то он навязал Гонорию свою вторую дочь в жёны. Свадьба свершилась в самом начале этого, четыреста восьмого года. Стилихон, опираясь на армию, всячески старался сохранить свою власть в Риме, и вот на тебе – заговор и скорая расправа с командующим.

Аларих размышлял, сопоставляя факты. Возможно заговор приспешников Гонория против Стилихона произошёл из-за слухов: в мае этого злосчастного года умер август Аркадий, глава всей Римской империи, и на трон старшего императора в Константинополе Стилихон, якобы, хотел посадить своего сына. А тут ещё всплыл мирный договор Стилихона с ним, с Аларихом, чего лизоблюды Гонория очень уж не хотели, они убили не только самого Стилихона, но и даже его малолетнего сына, который, можно сказать, и погиб-то из-за этих дурацких слухов и предположений.

Вообще нельзя сказать, что ему, Алариху совсем уж не везло с высокомерными римлянами. В четыреста первом году положение в восточной части империи создалось такое, что кроме военной силы готов во Фракии, рядом с Константинополем, почти никого и не было: азиатские легионы Константинополя на востоке завязли в войнах с гуннами, перешедшими через Кавказ в Сирию и Палестину, а Стилихон с войсками был далеко, в Греции. Власть в Константинополе при малолетнем императоре Аркадии взял в свои руки евнух Евтропий, казнив Руфина, главу гражданской власти в столице и опекуна Аркадия. Всех сторонников Стилихона Евтропий из столицы удалил, а Алариха назначил командующим войсками Восточной Римской империи, присвоив ему высший воинский чин магистра милитари. Готская армия сразу стала регулярной и получила финансирование, чего и добивался Аларих. Кроме того, Евтропий своим указом назначил Алариха губернатором спорной провинции Иллирик, из-за которой у Константинополя была постоянная грызня с Римом.