Версия 1.0

Слово «инцидент» было произнесено так, словно речь шла о пролитом кофе.

Алина Жданова стояла в стеклянной переговорной на верхнем этаже центрального офиса «Хеликса» и смотрела на город сверху. Внизу машины двигались, как точки на карте. Так легче. Точки не спорят, не задают вопросов, не требуют справедливости.

– Термины, – сказала она помощнику, не поворачивая головы. – Следите за терминами. «Убийство» – нет. «Смерть» – осторожно. «Сбой» – да. «Инцидент» – отлично. «Внезапное ухудшение самочувствия» – идеально. Люди боятся крови. Но ещё больше они боятся хаоса. Мы продаём порядок.

Помощник кивнул и записал. Он записывал всегда. У него был взгляд человека, который тоже живёт по чек-листам.

– А полиция? – спросил второй, тот, что с планшетом. – Следователь требует доступ к логам.

Жданова наконец повернулась. В её лице было то редкое выражение, которое у юристов бывает вместо улыбки: уверенность, что мир состоит из пунктов, а пункты можно двигать.

– Дадим, – сказала она. – То, что можно дать. Полезное. Безопасное. И так, чтобы цепочка хранения выглядела безупречно.

– Вы хотите… – начал помощник.

– Я хочу, чтобы правда была управляемой, – ответила Жданова. – Это единственный вид правды, который не разрушает инфраструктуру.

Она сделала паузу и добавила почти ласково:

– И найдите мне Орлову. Она опять рядом с полицией.

Внутри офиса кто-то включил принтер. Он зажужжал, как насекомое. Жданова слушала этот звук и думала, что бумага – лучший способ убивать репутацию: тихо, официально, без крови.

Артём предложил довезти Марину до ее дома. Ему требовалась пауза без стеклянных стен и чужих ушей. А еще он очень хотел увидеть, как выглядит место человека, который умеет читать чужие конструкции и не сойти с ума. Ему казалось: у таких людей дома либо пустые, либо забитые книгами. У Марины было третье: пространство, где всё на своих местах, но места не кричат о порядке. Скорее, о попытке дышать.

На столе стоял старый ноутбук. Рядом внешний диск. На полке книги по семиотике, судебной экспертизе, типографике. Не для эффектной картинки, это и была, собственно говоря, структура всей её жизни.

– У вас… собственный архив? – спросил Артём, снимая куртку.

Марина открыла ящик, достала флешку в металлическом корпусе и положила на стол, как вещдок.

– Я привыкла сохранять версии, – сказала она. – Когда-то это было профессиональной привычкой. Потом стало… страховкой.

– Страховкой от кого? – спросил Артём.

Марина посмотрела на него так, что казалось этот вопрос был настолько наивен, что и ответ на него будет звучать также.

– От тех, кто переписывает реальность задним числом, – сказала она.

Она вставила диск, открыла папку. На экране появились каталоги, названия, датировки. Это выглядело как музей внутренней кухни: «ConsentKit», «ToS_RU», «Privacy_Updates», «Helix_Styleguide».

Артём присел рядом. Он не любил компьютеры так же, как не любил стекло: слишком многое там делается незаметно.

Марина открыла документ, похожий на тот, что был на стенах капсулы. Несколько секунд она молчала, словно слушала ритм текста.

– Смотрите, – сказала она и выделила строку. – «Компания оставляет за собой право изменять условия в любое время». Это стандарт. Его все видели. И никто не читает.

– Тогда почему вы говорите, что это ключ? – спросил Артём.

Марина подвинула экран ближе, увеличила масштаб.

– Потому что ключ не в смысле. Идея в форме. – Она показала курсором. – Видите букву «в» в слове «время»? Она чуть шире соседних. Такое бывает, когда в документ попала буква из другой гарнитуры. Это след монтажа. В этой библиотеке «в» была другая. Я помню это. Я ненавидела этот дефект и спорила с дизайнером.

Артём наклонился. На обычном масштабе ничего. На увеличении – да: «в» словно чуть «вываливалась», ломая ритм.

– Это может быть случайность, – сказал он.

– В юридических текстах случайностей не любят, – ответила Марина. – И тот, кто делает «инсталляцию», тем более.

Она открыла другой файл, старый шаблон с внутренней меткой.

– Вот метка, о которой я говорила. Сравните с тем, что мы видели на листах.

Она показала крошечный символ. Он был почти невидим, но одинаков.

– Значит, у убийцы доступ к внутренней библиотеке, – сказал Артём.

– Или он когда-то имел доступ и сохранил у себя, – Марина не отрывала взгляда от экрана. – Внутренние шаблоны часто утаскивают «на всякий». Люди думают: я возьму кусочек работы домой. А потом кусочек работы берёт тебя.

Артём посмотрел на неё.

– Вы сейчас говорите о себе?

Марина не отвернулась.

– Да, – сказала она. – В том числе.

Она открыла папку «diff». Там лежали версии одного и того же договора, датированные разными месяцами. Марина нажала сравнение и строки подсветились: красным удалённое, зелёным добавленное. Это выглядело почти красиво: казалось, текст дышит, меняется, растёт.

– Вот как он мыслит, – сказала Марина. – Версиями. Не пишет письмо. Делает обновление. Этот человек умеет думать релизом.

Артём вдруг почувствовал, как ему становится тесно. Не физически, внутри. Вся эта система действительно была живой. Она менялась, как организм, и при этом сохраняла вид невинного интерфейса.

– Тогда «Версия 1.1» – это следующая смерть? – спросил он.

Марина кивнула и открыла сообщение с неизвестного номера. Там было то же: «Версия 1.1 готова».

– Он разговаривает со мной, – пояснила она. – Полагаю, это не потому что я ему интересна. Он знает, я единственная, кто поймёт, где он спрятал подсказку.

– Он хочет, чтобы вы его поняли, – сообщил Артём.

– Нет, думаю здесь другое, – Марина усмехнулась без радости. – Он хочет, чтобы я признала: я когда-то делала то же самое. Только для зарплаты.

Она открыла файл с пометкой «HX-CNS-0100». Пролистнула вниз. Остановилась на пункте «6.3», увеличила и указала курсором в номер.

– Видите? – объяснила она.

– Я вижу цифры, – ответил Артём.

Марина сделала вдох.

– В номер вставлен знак, который визуально похож на точку, но это другой символ. Его ставят те, кто работает с кодировкой. Это не для красота и дизайна. Это привычка человека, который живёт в технике и текстах одновременно. И ещё вот здесь, – она выделила участок, – порядок пунктов странный. Один подпункт вставлен не по логике, а по… ритму. Кажется, что он хочет, чтобы мы сравнили именно этот кусок с будущей версией.

Артём взял ручку, будто бумага могла сейчас помочь.

– Я правильно понимаю, что подсказка будет в изменении? – спросил он сосредоточенно.

– Да, несомненно, – подтвердила Марина. – Но он не скажет кто следующий. Он покажет что было исправлено. И это исправление будет именем, местом или временем.

Артём поднялся.

– Тогда мы ждём релиза, – сказал он.

Марина подняла на него взгляд.

– Нет, – сказала она. – Мы не ждём. Мы ищем, кто умеет выпускать релизы.

– В «Хеликсе» таких сотни, – возразил Артём.

Марина качнула головой.

– Не сотни. Десятки. Но тех, кто знает старые шаблоны, кто помнит дефектную букву «в», кто работал с внутренней меткой… – она задумалась, затем произнесла имя неуверенно, точно боялась оживить его: – …таких меньше.

– Вы знаете кого-то? – спросил Артём.

Марина задержала дыхание.

– Я знала, – сказала она. – Одного. Он был тихий. Очень умный. Он не любил людей. Он любил порядок. И он ненавидел «принять, не читая».

Артём ждал продолжения.

Марина опустила глаза на экран.

– Его звали Илья Вершинин, – сказала она наконец.

И в этот момент телефон Артёма зазвонил. Лера.

Она говорила быстро, без обычной язвительности, так говорят люди, которые внезапно поняли, что шутки закончились.

– Климов, у нас утечка. И это уже в ленте, не в служебных чатах. Там… картинка. С места. Ты понял? Картинка.

– Откуда? – спросил он растерянно.

– Сначала городская помойка «новости района», после канал «анонимные инсайды», далее крупный паблик. Сейчас это уже везде. И… – Лера сделала паузу, словно ей нужно было набрать воздуха, – и там не просто фото. Там подпись. И к ней приложен PDF.

Марина уже открывала ноутбук, в этот момент казалось она знала, что покажет экран.

– Скинь, – сказал Артём.

Секунда и на экране вспыхнул пост. Никаких кровавых подробностей. Даже лицо размазанное, казалось, что снято на бегу. Но кадр цеплял именно стерильностью, тем, что в нём не было привычной преступной грязи. Белый свет, ровные линии, стекло, в котором отражались огни пустого зала. И в центре фигура в костюме, сидящая за белым столом так, точно позирует для корпоративной презентации: ровная спина, руки на поверхности, палец на экране планшета.

На планшете читалась кнопка. Слишком крупная, слишком знакомая:

ПРИНЯТЬ

А вокруг стены, заклеенные листами. Они шли от пола до потолка, как обои из текста. Не хаотично, не в беспорядке, ровными рядами, с одинаковыми полями, казалось, их клеили по лазерному уровню.

Фото было жутким не тем, что показывало смерть, а тем, что показывало оформленную смерть: как витрину, как товар, как отчёт.

Под фото подпись. Короткая. Слишком спокойная.

«Версия 1.0. Пользователь принял»

«Согласие – это тоже действие».

В комментариях уже шёл привычный вой человеческой толпы и от этого морозило сильнее, чем от самой сцены.

«Фейк»

«Перформанс»

«Хеликс снова что-то мутит»

«Да это реклама, вы что»

«Если он нажал, значит согласился, лол»

«У меня так же: нажимаю ‘принять’ и умираю на работе»

Кто-то уже налепил мем: на фоне кнопки «Принять» подпись «Я, когда согласился на условия кредита».

Алгоритмы обожают такое: узнаваемая кнопка, чистая эстетика, ощущение тайны. Кровь отталкивает, стерильность втягивает. Люди делятся ужасом, когда он выглядит безопасно для экрана.

– Это только начало, – сказала Лера в трубке. – Сейчас пошли репосты «смотрите, что скрывают». А потом… там файл.

Марина открыла PDF. Белый фон. Чёрный текст. Он выглядел почти как официальный документ, те же поля, те же жирные заголовки, та же манера канцеляриста.

Сверху заголовок:

ПОЛЬЗОВАТЕЛЬСКОЕ СОГЛАШЕНИЕ

Версия 1.1

Ни слова «убийство». Ни угроз. Ни бреда. Только спокойный, ледяной тон, знакомый каждому, кто хоть раз оформлял подписку ночью. И всё же там было ощущение, что под текстом шевелится что-то живое, как под тонкой плёнкой льда.

– Он сделал это не ради славы, – сказала она тихо. – Слава – это контакт. Это люди. Ему это противно. Здесь другой мотив.

Марина читала не строчки, она читала паузы между ними. И нашла.

В одном месте в пункте 6.3 появился новый подпункт. Ничего не значащая фраза, гладкая, как ледяная поверхность:

«Компания оставляет за собой право приостанавливать обслуживание в целях оптимизации».

Марина увеличила масштаб, и Артём увидел то, что увидела она: в слове «оптимизации» была другая буква. Не опечатка. Подмена символа, визуально идентичного, но другого по коду. Такой двойник используют, когда хотят оставить метку или спрятать сообщение.

Марина быстро скопировала строку в анализатор. На экране высветилось: в слове заменена буква на близкую по виду, но из другого алфавита. Невидимый шов.

– Это адрес, – сказала Марина. – Или имя. Он шифрует через кодировку.

Артём почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее.

– И он делает это публично, – сказал он.

– Он делает это так, чтобы люди пролистали, – ответила Марина. – Он знает, как мы читаем договоры. Мы не читаем. Вы сами вспомните, когда оформляете подписки в приложениях, на новости в соцсетях, стриминг: кино/сериалы, музыка, игры. Мы просто нажимаем. А подсказка лежит ровно там, где никто не задержит взгляд.

Лера снова сказала в трубке:

– Я только что получила звонок «сверху». От пресс-службы «Хеликса». Они вежливо интересуются, кто дал фото. Они уже требуют удалить, грозят ответственностью, кидают юридические формулировки, как гранаты. И параллельно готовят заявление: «инцидент», «внезапное ухудшение». Понимаешь?

Артём понимал. Когда корпорация спешит с языком, значит, боится не смерти, а слов о смерти.

Марина тем временем открыла комментарии под PDF. Кто-то выложил «чистый текст», чтобы его можно было копировать. Некоторые сделали «перевод с корпоративного на человеческий». Ещё один вытащил отдельные пункты в цитаты и разнёс по карточкам: белый фон, чёрные буквы, минимализм. Красиво, удобно для репоста.

А рядом та же кнопка «Принять» на фоне размытой фигуры в стеклянной комнате.

И вдруг в этом потоке Марина остановилась.

– Вот, – сказала она. – Вот зачем это стало вирусом.

– Потому что страшно? – предложил Артём.

– Потому что знакомо, – ответила Марина. – Это не «символ из секты». Это то, что мы видим каждый день. Мы подписываем себя по кусочкам и не замечаем. Он взял самый бытовой жест – пролистать и согласиться – и сделал из него сцену преступления. Поэтому люди не могут отвести взгляд: они узнают себя.

Артём смотрел на экран и видел, как преступление обретает аудиторию без приглашения.

И внизу PDF, в самом конце, там, где в нормальной жизни никто не дочитывает, была последняя строка, уже без нейтральной маски, короткая, как ледяной смешок:

Продолжая использование, вы соглашаетесь.

Согласны?

Марина закрыла ноутбук резким движением, словно оборвала контакт.

– Он только что сделал город участником, – сказала она. – Теперь каждый репост – это маленькое «Принять».

– Лера, – сказал Артём в трубку, – держите всё, что сможете. Скрины, таймлайны, кто первым опубликовал. И ещё: мне нужен список сотрудников «Хеликса», у которых доступ к шаблонам и системе версий.

– Поняла, – ответила Лера. – Только они будут закрываться.

– Пусть закрываются, – сказал Артём. – Зато он уже открылся. На всю страну.

Марина стояла рядом, бледная, собранная, как человек, который понял: это возвращение не в прошлое, а в войну.

– Он не ищет славы, – повторила она. – Он ищет исполнение. Чтобы мир сам нажал «Принять».

– Мне нужно ехать, – сказал он. – Если это действительно релиз, у нас есть часы.

– Он уже начался, – сказала она. – И теперь город будет принимать обновления. Даже если они пахнут смертью.

В подъезде снова зазвенел лифт, хлопнула чья-то дверь, кто-то смеялся по телефону, вполне обычная жизнь. Только теперь эта обыденность казалась тонкой, как бумага на стекле.

А где-то – в комнате без людей – уже мигал курсор в конце строки. И кто-то, не торопясь, набирал следующую правку, уверенный, что мир нажмёт «Принять».

Глава 3. Разница

ЖУРНАЛ ИЗМЕНЕНИЙ Версия 1.1 Обновление вступает в силу немедленно. Продолжая использование, Пользователь подтверждает согласие.

В отделе на третьем этаже не бывает настоящей тишины. Даже ночью он звучит как аппарат, который оставили включённым: гул вентиляции, редкие шаги, далёкие голоса дежурных, скрип стула в комнате ожидания, щёлкнувшая дверь сейфа. Тишина в полиции – это пауза между событиями, а не отсутствие звука.

Артём Климов держал в руках тонкую папку из бюро, где цифры и формулировки были столь же холодны, как свет тамошних ламп. На обложке стояла дата и фамилия: Громов. Папка казалась невесомой, но в ладонях ощущалась тяжело, как телефон, на который пришло сообщение без обратной кнопки.

Марина сидела напротив, у окна, где стекло было исцарапано временем и чужими кольцами. На подоконнике кружка с чаем, почти нетронутым. Она не пила: человек, занятый чужими текстами, всегда забывает о своих потребностях, пока не поздно. На столе перед ней лежали распечатки и экран ноутбука, где открывался документ, похожий на все документы мира, и одновременно чужеродный.

– Ты не спишь вообще? – спросила Лера Ясина, проходя мимо и бросая на Марину взгляд, в котором перемешались раздражение и уважение. У Леры было редкое качество: она умела злиться правильно: на тех, кто заслуживает, и на обстоятельства, которые нельзя арестовать.

Марина не оторвала глаз от строки.

– Я читаю, – ответила она.

– Это и есть «не спишь», – фыркнула Лера и поставила на стол Климову пластиковый термос с кофе. – На, пока не остыл. И да: сверху снова звонили. Там слово «паника» произносят, словно оно наш личный выбор.

Артём кивнул. У начальства паника всегда чужая. Свою они называют «управлением рисками».

Он открыл папку. Внутри первичное заключение, сухое, осторожное, с теми паузами, которыми врачи маскируют человеческое. Внизу пометка: «Токсикология ожидается». И отдельный лист, прикреплённый скрепкой: «Технические параметры капсулы (предварительно) по запросу».

– Это всё? – спросил Артём, не поднимая головы.

Лера пожала плечами.

– Это то, что удалось вытащить из их «красивых ответов». Там любят присылать презентации, а не цифры.

Марина тихо усмехнулась, будто узнала старую привычку.

Артём положил листы на стол рядом с ноутбуком.

– Мне нужна картина, – сказал он. – Не «кажется», не «возможно». Мне нужна последовательность: что происходило с человеком в капсуле, когда, почему он не вышел, почему он не начал… – он на мгновение замолчал, потому что не хотел произносить слово «бороться». – Почему всё так стерильно.

Марина подняла взгляд. В глазах у неё не было любопытства. Было внимание, то редкое, которое превращает мир в доказательство.

– Картина всегда складывается из несоответствий, – сказала она. – Давай с них и начнём.

Она повернула к нему экран. Там был открыт текст «Версии 1.1». У большинства людей такие страницы вызывают сон, у Марины настороженность. Она увеличила масштаб так, что буквы стали похожи на кирпичи.

– Видишь эту строку? – Марина указала на ничем не примечательный пункт. – «Компания вправе…» – дальше стандартная тягучая формула. Её можно закрыть глазами и повторить. Но здесь есть два места, которые не должны существовать в одном документе одновременно.

Артём наклонился. Лера тоже подошла ближе, не из любви к буквам, а из страсти к уликам.

– Первое: кавычки, – сказала Марина. – В одном абзаце типографские «ёлочки», в другом прямые. Так бывает, когда текст собирают из двух источников: один блок из «внутреннего генератора», другой вставлен вручную, из какого-то черновика, где типографика другая. Нормальный юрист это выровнит, потому что это его эстетика контроля. А здесь оставили. Значит, оставили намеренно или автор не юрист.

– Или автору плевать на красоту, – буркнула Лера.

– Автору не плевать, – возразила Марина. – Автору важно, чтобы ты подумал: «ошибка». Мы привыкли оправдывать странности ошибками. Это удобная привычка. Он ею пользуется.

Марина провела пальцем по экрану, не касаясь.

– Второе: пробелы. Здесь стоят не обычные, а неразрывные там, где они нужны машине. Видишь? Между числом и словом узкий пробел, чтобы строка не ломалась. Это не ставится руками. Это ставит система верстки. Это значит: документ собран автоматически, как релиз. Не «написан», а «выпущен».

Артём почувствовал, как внутри привычное слово «соглашение» перестало быть бумажным и стало технологическим. Соглашение как продукт. Соглашение как оружие.

– Хорошо, – сказал он. – А как это связано со смертью?

Марина выдохнула.

– Через контроль среды, – сказала она и повернула к нему другой файл: заметки Воронцова и техлист по капсуле, который Лера добыла через цепочку запросов. – Капсула – это не просто стеклянная комната. В ней есть климатический контур. Он существует для «комфорта», но по факту это система, которая умеет делать воздух другим.

– Другим как? – Лера скривилась. – Не начинай лекцию, Марин.

– Лекций не будет, – ответила Марина спокойно. – Будет логика.

Она взяла ручку и на листе бумаги, как на салфетке в кафе, набросала четыре слова:

холод – сухость – слабость – тишина

– Холод и сухость не убивают за секунду, – сказала Марина. – Они крадут. Они делают тело медленнее. Они усиливают ощущение, что с тобой что-то не так, но не дают ясной причины. Человек начинает думать: «я устал», «я нервничаю», «мне не хватает воздуха», – и продолжает сидеть, потому что мозг цепляется за последнее понятное действие. В капсуле таким действием становится кнопка.

Артём вспомнил палец на экране и ощутил отвращение, не к смерти, к аккуратности, с которой смерть была подведена под привычку.

– И он мог не понимать, что это намеренно, – тихо сказал Артём.

– Он мог понимать, но не иметь инструмента сопротивления, – поправила Марина. – Сопротивление – это всегда контакт: крик, удар, бег. Социофоб выбирает смерть без контакта. Он не стоит рядом, он не держит в руках человека. Он держит в руках условия.

Лера скрестила руки.

– Красиво говоришь, – сказала она. – А нам надо поймать.

Марина кивнула.

– Поймать можно через привычку, – сказала она. – А у него привычка – это версии. Это и есть его страсть.

Она открыла на ноутбуке окно сравнения: две колонки, строки подсвечены. Тот самый diff, от которого у нормального читателя рябит, а у неё проясняется.

– Вот что важно, – Марина ткнула в подсвеченный участок. – Он изменяет не «угрозы», не «ответственность», не то, что обсуждают юристы. Он меняет то, что пролистывают, когда рука уже тянется закрыть. Середину. Там человек устал. Там внимание мягкое, как пластилин. И вот туда он вставляет «шов».

Артём молчал, слушая, как она говорит о тексте, как о ткани.

– Двойник в пункте 6.3, – продолжила Марина, – это не загадка ради загадки. Это метка для двух аудиторий. Для толпы – повод играть, для адресата – знак «я пишу для тебя». А для нас это ориентир: он не импровизирует. Он строит дорожку. Мы просто идём по ней, если научимся смотреть туда, куда он ставит акцент.

Лера усмехнулась, но без насмешки.

– Иначе говоря, он делает расследование удобным. Не странно ли? – спросила она.

– Он делает расследование управляемым, – ответила Марина. – Это другое. Он хочет, чтобы мы шли с нужной скоростью и по нужным местам.

Артём взял лист и перевернул. На обороте были каракули Леры: список фамилий, должностей, подразделений. Вверху пометка: «доступ к библиотеке шаблонов / модуль согласия».

– У тебя это откуда? – спросил он.

– Откуда у меня всегда, – ответила Лера. – Снизу. Там, где люди боятся и болтают.

Марина пробежала глазами по фамилиям и задержалась на одной. Ничего не сказала, но Артём заметил: у неё чуть дрогнуло веко, не от эмоций, от памяти.

– Вершинин, тот, о ком ты говорила? – спросил Артём спокойно.

Марина не отрицала.

– Он был в этом круге, – сказала она тихо. – Один из тех, кто делал «согласие» гладким. Слишком гладким. Он не любил людей, но прекрасно понимал, как они устроены. И он ненавидел, когда человека превращают в галочку.

Лера замерла.

– У тебя есть основания считать, что это он? – уточнила она, и в голосе впервые исчезла бравада.

Марина посмотрела на diff.

– У меня есть основания считать, что это человек изнутри, – сказала она. – И у меня есть имя, которое подходит к логике, к культуре, к обиде и к стилю. Но оснований для обвинения пока нет. И обвинение сейчас опасно: корпорация будет счастлива, если мы назовём «одиночку» до того, как найдём вторую руку.

Артём поднял голову.

– Вторую руку?

Марина медленно кивнула.

– Документ выглядит слишком правильным по корпоративной форме и слишком неправильным по швам. Это может быть один автор, который умеет в два режима. Но бывает и другое: один пишет основу, второй правит, чтобы направить. В больших системах редактор страшнее автора.

Лера тихо выругалась.

– Значит, мы воюем и с маньяком, и с юристами.

– Мы воюем с теми, кто умеет переписывать последствия, – сказала Марина.

Артём почувствовал, как внутри собирается решение. Долго думать нельзя, правильные мысли приходят в движении.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда мы делаем то, что он не любит: ломаем ритм. Мы не ждём следующей версии. Мы вычисляем следующий узел по тому, что он уже изменил.

Марина повернула к нему экран.

– Я как раз это и делаю, – заметила она. – Смотри.

Она выделила в тексте «Версии 1.1» один блок. На вид самый скучный: про «аудит», «партнёров», «коммерческую тайну». Слова, от которых глаза соскальзывают.

– Этот блок вставлен иначе, – пояснила Марина. – Он чуть шире, межстрочный интервал другой. Внутри одно слово, выделенное не жирным, а расстоянием. Оно «дышит» шире. Так делают, когда слово должно быть якорем для глаза.

Она увеличила масштаб до абсурда. На экране стало видно: между буквами в одном слове действительно чуть больше воздуха.

– Это кернинг, – сказала Марина. – Но не дизайнерский. Это побочный эффект: слово собрано из другого набора символов. Как будто туда вставили кусок из внутреннего названия.